Глава 17

Просыпаюсь от тишины.

Не просто утренней – той густой, давящей, зимней тишины, которая будто лежит на груди. Той, что заполняет собой воздух, стены, мысли. Той, в которой даже собственное дыхание кажется слишком громким.

Несколько секунд не понимаю, где я, кто я, когда последний раз спала спокойно. Глазам нужно время, чтобы сфокусироваться. Нога болит глухо, глубоко, как если бы под кожей лежал ледяной камень. Пластиковая шина давит, будто напоминая: да, всё было. Да, ты выжила. Да, теперь так.

С трудом поднимаюсь. Зимнее рождественское утро. Сочельник. Обычно в этот день я просыпалась от запаха корицы, тёплого теста и того тихого счастья, которое бабушка называла «волшебством первых огней». Вспоминаю, как маленькой босиком по половицам бежала к окну, чтобы увидеть, как город загорается праздничными гирляндами.

Сейчас вместо этого – гулкая пустота и стягивающий грудь страх.

Медленно сажусь. Мышцы ноют, как после долгой дороги. Ступни касаются ковра – он холодный, сухой, колючий, и это ощущение бьёт по нервам. Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один. Держусь за край кровати и с усилием поднимаюсь. Нога предательски подгибается, и мне приходится схватиться за стену.

Хромаю в ванную. Держусь за раковину – пальцы побелели от напряжения. Умываюсь холодной водой, но от неё только сильнее проступают синяки под глазами.

Поднимаю взгляд в зеркало.

И вижу незнакомую девушку.

Глаза воспалённые, красные. Под ними – тяжёлые синеватые тени, словно художник слишком увлёкся, рисуя усталость. Волосы – длинные, светлые, волнистые, но без прежнего сияния: они спутанные, тусклые, будто пропитанные ночными страхами. Лицо стало тоньше, скулы будто режут кожу изнутри.

Впервые выгляжу не на восемнадцать, а на двадцать восемь. Или тридцать. Или столько, сколько живёт в человеке боль.

Медленно расчёсываю волосы. Каждая перетянутая прядь отзывается в корнях неприятной болью. Лицо дёргается. Брови подрагивают. Но продолжаю, потому что если сейчас не привести себя в порядок, я просто рассыплюсь.

Заканчиваю. Выдыхаю. Подхрамываю к окну. Пальцы касаются тяжёлой ткани штор.

Свет. Мне нужен свет.

Отодвигаю одну половину.

И мир ломается.

На улице. Под моим окном. На чёрном асфальте, от края до края, нанесено широкими, уверенными, размашистыми движениями:

ВИЖУ ТЕБЯ, ЛИЛИ.

Белая краска – яркая, свежая. Её слишком много – она стекает толстыми каплями к стоку дороги.

Цепенею. Внутри что-то хрустит, будто треснула кость.

– Н… нет… – шепчу. Голос не слушается. Горло сжимается. Колени становятся ватными. – Нет… пожалуйста…

Пальцы дрожат так сильно, что я хватаюсь за подоконник, иначе упаду. Но всё равно сползаю вниз, потому что ноги подгибаются.

– Генри-и!!!

Крик рвётся с надрывом, хриплым, сырым, как последний вздох.

Слышу, как где-то внизу что-то падает. Потом быстрые, спотыкающиеся шаги. Генри несётся наверх.

Он влетает в комнату:

– Лили, что?.. Что случилось?!

Я только поднимаю руку и, не в силах выговорить и слово, показываю в окно.

Генри подходит. И замирает.

С его лица уходит цвет.

Вижу, как его зрачки расширяются. Как медленно сжимаются челюсти. Как напрягаются руки – он стискивает край подоконника так сильно, что костяшки становятся белыми.

– Это он… – шепчет Генри. – Он был здесь… чёрт…

Он выхватывает телефон.

– Я звоню шерифу. Сейчас же.

Мои руки дрожат. Губы дрожат. Тело трясёт так сильно, будто меня бьёт током.

Эндрю был здесь.

Ночью.

Пока я спала.

Он стоял под моим окном. Он мог дотронуться до стекла. Мог подняться. Мог открыть. Мог войти в комнату.

Он мог стоять у моей кровати.

Меня выворачивает. Хватаюсь за грудь – так сильно сжало в районе сердца, будто туда впились ледяные когти.

Генри говорит в трубку быстро, резко, голос у него железный, твёрдый, как если бы он стал старше на десять лет за одну минуту.

– Да, прямо под окном, огромная надпись… Нет, не одна буква – целое предложение… Да. Да, она в доме. Да, она в безопасности. Пока… Патруль? Хорошо. И группу к нам… Он оставил послание.

Послание.

Слово режет меня, как лезвие.

Дрожу, прижимаю ладони к лицу, но слёзы всё равно находят выход. Они горячие, солёные, катятся быстро и больно.

– Он знает, где я… – шепчу чуть слышно. – Он был здесь… Он мог войти… Генри… он…

Генри роняет телефон на кровать и опускается рядом со мной. Слышу его тяжёлый вдох – рядом, близко, но будто сквозь воду.

Он кладёт руки мне на плечи, обнимает бережно, но крепко.

– Лили, слышишь? Ты в безопасности. Ты со мной. Мы сейчас же всё решим. Шериф приедет через несколько минут.

Я трясу головой.

Мне не холодно.

Мне не жарко.

Мне просто страшно так, как я ещё никогда не боялась.

– Он снова начал свою игру. Снова. И теперь…

Запинаюсь. Воздуха не хватает.

…и теперь рядом нет Ника.

Эти слова не произношу вслух.

Но они раскалывают меня изнутри.

И я не знаю, есть ли у меня силы выдержать вторую охоту.

Через десять минут у дома режуще воет сигнал патрульной сирены. Он настолько громкий, настолько надрывный, что вибрация проходит сквозь стены – и сквозь меня. Будто звук пытается вытряхнуть страх наружу. Но он только глубже вдавливается в грудь.

Стою у окна, цепляясь за подоконник так крепко, будто иначе упаду. Костяшки пальцев белеют. Ноги дрожат. В голове одна мысль: он был здесь. Он стоял под моим окном. Он смотрел вверх. Может быть – прямо на меня. Может быть – даже когда я спала.

Генри стоит чуть сбоку, как щит. Он старается быть сильным, спокойным, но я физически чувствую его напряжение – резкое, горячее, беспомощное.

По заснеженной дорожке к крыльцу идёт шериф Харвуд. Тяжёлый шаг, огромная фигура, зимняя форма, на воротнике – кристаллы инея. Он выглядит усталым, будто прошла не ночь, а неделя без сна. Но в его глазах – собранность.

Он поднимает взгляд на надпись на асфальте. И в его лице что-то меняется.

– Ну и утро… – ворчит он низко. – Чёртова работа.

Он приближается к надписи и приседает, проводя пальцем по краске.

– Свежая. Максимум четыре часа назад, – произносит он. – То есть… ночь. Пока вы были внутри.

Меня словно пробивает током. Я вдыхаю – и воздух режет горло.

Эндрю стоял здесь. Стоял здесь, на этой точке. Под моим окном. Совсем рядом.

И мысль о том, что между нами тогда была только стеклянная рама, делает меня почти невменяемой от страха.

Шериф поднимается по ступенькам. Генри распахивает дверь шире.

– Где Лили? – спрашивает Харвуд.

– Здесь, – выдыхаю я и делаю шаг вперёд, хоть ноги подкашиваются.

Шериф смотрит на меня так, будто оценивает степень повреждений. Не тех, что на теле. Тех, что глубже.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Качаю головой, но понимаю – он спрашивает не о моём психическом состоянии.

– Он внутрь не заходил? Следов нет? Ты ничего не слышала? Шаги? Скрежет? – Он говорит быстро, чётко.

– Нет… – отвечаю я. – Ничего такого. Я… просто увидела утром… но я знаю. Я чувствую, что он был здесь.

Харвуд выдыхает и коротко кивает.

– Потому что он хотел, чтобы ты так думала. Он оставил это для тебя.

Меня снова начинает трясти.

Шериф говорит дальше, прищурившись, словно собирает в уме огромную карту:

– Мы прочёсываем всё – лес, трассу, соседние районы, дома его знакомых. Но Эндрю не дурак. Он готовился. У него есть куда уйти. Есть деньги. Есть навыки. Он знает, как скрываться. Знает, как обходить камеры и патрули. И главное – он юрист. Он понимает, как мыслит полиция.

Генри резко вскидывает голову, его голос ломается:

– Ты хочешь сказать… что вы не поймаете его?!

Харвуд поднимает ладонь.

– Нет. Я хочу сказать, что обычными методами это будет сложно. Очень. Нам нужен план.

Он смотрит прямо на меня.

– Лили, придётся привлечь тебя.

Генри тут же делает шаг вперёд, чуть прикрывая меня собой:

– Нет. Даже не начинай. Она только что пережила такое… ты видел её ногу?! Видел её состояние?!

Но я уже поднимаю глаза.

И чувствую, как внутри, под бетонной плитой паники… шевелится что-то другое. Усталость.

– Что за план? – спрашиваю, голос тихий, но ровный.

– Лили! – Генри смотрит на меня так, будто я схожу с ума.

– Я устала, – отвечаю ему.

И впервые слышу, что мой голос не дрожит. Он просто… пустой.

– Я не могу жить так – постоянно ждать, когда он появится снова. Оглядываться. Я не могу. Если я буду просто сидеть, он придёт. И тогда…

Я не заканчиваю. Генри закрывает глаза, будто слова ударили его.

Шериф тихо кивает, будто ждал именно этого момента.

– Хорошо. Тогда слушайте внимательно. Оба.

Он делает шаг ближе, голос становится ниже:

– Эндрю относится к типу сталкеров-созерцателей. Им нужно наблюдать. Выстраивать иллюзию связи с жертвой. Он должен чувствовать, что знает, где ты, что ты делаешь, о чём думаешь. Ему важно, чтобы ты реагировала – страхом, тревогой, подавленностью. Это подпитывает.

Он выдаёт это спокойным, почти научным тоном. Но меня каждое слово режет.

– И знаешь, что сильнее всего выводит его из равновесия? – Шериф смотрит мне прямо в глаза.

Я чуть видно качаю головой.

– Когда жертва перестаёт быть доступной для его контроля. Когда она уходит. Становится недосягаемой. Или перестаёт бояться.

Меня окатывает холодом, будто на меня вылили ведро ледяной воды.

– Сейчас он злой. Очень злой. Ты сбежала. Ты разрушила его сценарий. Он потерял контроль, и это может подтолкнуть его к ошибке.

Генри сжимает кулаки так, что хрустят суставы:

– И что теперь? Ждать, пока он что-то сделает?! Какой смысл в этом? Она и так…

– Нет, – перебивает шериф твёрдо. – Мы сделаем так, чтобы он подумал, будто ты возвращаешься к обычной жизни. Что расслабилась. Что всё снова как раньше. И тогда он подойдёт ближе.

Горло у меня сжимается. Воздух режет лёгкие.

– Вы хотите… – голос ломается. – Ловушку.

Харвуд кивает.

– Ловушку. На живца.

Генри взрывается:

– НЕТ! Я не позволю! Лили, даже не думай! Ты не обязана… ты не выдержишь этого!

Но я уже знаю.

Если не остановлю Эндрю сейчас, он не остановится никогда. Он будет рядом всегда. В тени. В телефоне. В окне.

– Я согласна, – произношу тихо.

Генри делает шаг ко мне, готов схватить за плечи.

– Лили…

Но шериф поднимает ладонь.

– Она уже решила.

Он смотрит на меня пристально, почти изучающе. Потом слегка кивает.

– Тогда слушай. План такой…

Через пару часов мы сидим с Генри за столом на кухне. Кофе остыл, остывает и овсянка, к которой я так и не притронулась. На столе лежит схема, которую набросал шериф Харвуд – грубый план района, стрелки, кружки, пометки ручкой.

Всё очень просто, если смотреть со стороны.

Очень сложно, если ты – центр всей этой схемы.

– Итак, – говорил Харвуд, проводя пальцем по схеме. – Вечером вы с Генри идёте на рождественскую ярмарку. Это логично, это нормально, половина города там будет.

– Сломанная нога – тоже нормально? – спросила я сухо.

– Тем более, – кивнул он. – Ты хромаешь, ты уязвима, но при этом на людях. Эндрю это понравится. Он обожает контраст: толпа, свет, музыка – и ты, одна.

Меня передёрнуло.

– Мы рассредоточим людей. Переодетые офицеры будут в толпе как обычные горожане: семьи, подростки, продавцы. Пара ребят из департамента приедут как уличные музыканты. Охрана ярмарки – это наши люди. В радиусе будут ещё две машины без маркировки. Камеры наблюдения перекрывают входы и выходы. Если он появится – а он, скорее всего, появится, – мы его засечём.

– «Скорее всего», – повторила я.

– Он оставил надпись под твоим окном, – жёстко сказал Харвуд. – Это значит, что ему нужно, чтобы ты знала. Чтобы ты боялась. И чтобы ты вела себя так, как он рассчитывает. Ты пойдёшь на ярмарку – он придёт смотреть.

Генри сжал мою ладонь под столом.

– Если он вообще ещё в городе, – пробурчал он.

– Он здесь, – произнесла я прежде, чем успела подумать. Я просто знала это. Чувствовала кожей, позвоночником, каждым нервом.

Шериф смотрел на меня пристально, потом коротко кивнул:

– Я тоже так думаю.

Вечером Эшфилд светится, как город с рождественской открытки.

Мы с Генри выходим из машины возле площади, где развернулась ярмарка. Воздух режет лёгкие морозом и корицей – пахнет глинтвейном, горячим шоколадом, жареными каштанами. Над головой сияют гирлянды, разноцветные огоньки бегут по фасадам домов, из динамиков где-то на сцене льётся рождественский джаз.

Опираюсь на костыль и на плечо Генри. Ортез на ноге делает меня ещё более неповоротливой, чем обычно. С каждой неловкой ступенькой мне кажется, что на нас смотрят. Все. И он – тоже.

– Дыши, – шепчет Генри, чуть наклоняясь ко мне. – Просто дыши. Помни: ты не одна. Вон тот парень у киоска с хот-догами – наш. Парочка у карусели – наши. Видишь женщину с собакой? Тоже наша.

Киваю, хотя от этого не легче. Знание того, что вокруг десятки полицейских, не отменяет факта: для Эндрю всё это игра. И в этой игре я – главный приз.

Мы медленно продвигаемся вдоль рядов. Деревянные домики, украшенные еловыми ветками и лампочками, пестрят пряниками, свечами, игрушками, братьями-близнецами моего детства. Где-то обдают жаром жареные сосиски, где-то звонко смеются дети, пытаясь поймать языком снежинки.

– Хочешь глинтвейн? – спрашивает Генри.

– Хочу, – честно отвечаю я. – Если он достаточно горячий, может, отогреет сердце.

Он улыбается краем губ.

– Сиди здесь, – он кивает на свободную скамью у ёлки. – Я сейчас.

Опускаюсь на скамейку, осторожно вытягивая больную ногу. Высокая ёлка над нами усыпана стеклянными шарами и белыми лампочками, на ветках мерцают снежинки. Делаю вид, что любуюсь ими, хотя на самом деле сканирую толпу. Лица. Движения. Тени.

Кто-то проходит слишком близко – я вздрагиваю. Кто-то смеётся за спиной – сердце подскакивает. Каждый высокий мужчина в молочном пальто кажется мне им. Каждая тёмная куртка – его курткой.

Генри возвращается с двумя бумажными стаканчиками. Пар от глинтвейна поднимается спиралями, пахнет вином, цитрусом и корицей.

– Официально это просто горячий сок, – сообщает он. – Неформально – тут достаточно вина, чтобы ты наконец перестала дрожать.

– Я дрожу не от холода, – бурчу я, обхватывая стакан ладонями.

– Знаю, – мягко отвечает Генри.

Мы сидим какое-то время молча, грея пальцы о картон и вглядываясь в толпу. Музыка сменяет одну мелодию другой. Над сценой вспыхивают и гаснут огни. Где-то вдалеке кто-то объявляет розыгрыш лотереи.

– Ник тоже любит ярмарки, – вдруг говорит Генри.

Я вздрагиваю, чуть не проливая глинтвейн, и автоматически возражаю:

– Он ненавидит толпы людей.

– Ненавидит толпы. Но любит ярмарки, – усмехается Генри. – Странная смесь, да?

Опускаю глаза на тёмно-рубиновую жидкость в стакане.

– Он уехал, – осторожно напоминаю я. – Его нет в городе.

Генри кивает.

– Уехал. Наконец-то. Как и должен был ещё несколько месяцев назад.

Поднимаю на него взгляд.

– О чём ты?

Генри вздыхает, откидывается на спинку скамейки, вытягивает ноги.

– Ник поступил в академию полиции ещё осенью. На нормальной основе, с общежитием, занятиями, практикой. Всё как положено. Только… – Угол его губ дёргается. – Только он почему-то решил, что может жить на два города.

Моргаю.

– Как это – на два города?

– Днём – занятия, ночью – здесь. Официально он числился там, на лекциях, в патруле. Неофициально – половину времени проводил здесь, следя, чтобы ты поела, закрыла магазин, дошла домой и была в безопасности.

От глинтвейна вдруг становится тошно.

– Я… я не знала, – произношу тихо.

– Конечно, не знала, – мягко, но без насмешки отвечает Генри. – Он очень старался, чтобы ты не знала.

В горле появляется ком.

– Ты сказал ему… уехать? – спрашиваю я.

Он на секунду закрывает глаза.

– Я говорил ему не превращаться в меня.

Поворачиваюсь к нему всем корпусом.

– В тебя?

Генри смотрит на сцену, где дети поют рождественские песни, голос у него становится тише.

– Когда-то у меня тоже была девушка, за которой я носился, как Ник за тобой. Тогда не было ни мобильных, ни трекеров, ни мессенджеров – но я всё равно умудрялся контролировать каждый её шаг. Ждал у остановки, ходил за ней после занятий, появлялся там, где она не ждала. Мне казалось, что если я буду рядом каждую минуту, если буду держать её подальше от любого риска – ничего плохого не случится. А ей казалось, что я строю вокруг неё клетку.

Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья.

– Я называл это любовью. Ей казалось, что это удушье. Её родители не позволили ей быть со мной – бедным парнем из неблагополучной семьи, без дома, без будущего, без хоть какого-то шанса выглядеть достойно рядом с их дочерью. Тогда я думал, что если буду стараться сильнее всех, если докажу, что люблю её больше всех – этого хватит. Но нет. Она не выбрала меня. И меня это ломало годами.

Слушаю, и с каждым словом во мне что-то болезненно щёлкает. Сцены с Ником всплывают одна за другой: его сообщения, его резкие слова.

– Поэтому ты…

– Поэтому я сказал Нику, что если он не перестанет жить только тобой – потеряет всё остальное, – кивает Генри. – Образование. Будущее. Себя. И однажды проснётся с пустыми руками и пустой бутылкой.

Стискиваю стакан так, что он чуть не мнётся.

– И он… послушал? – голос предательски дрожит.

– Не сразу, – честно отвечает Генри. – Его пытались исключить за пропуски. Он ругался с наставниками, устраивал сцены. В какой-то момент сказал, что бросит всё и останется здесь, в Эшфилде. Просто потому что ты здесь.

У меня темнеет в глазах.

– Не может быть…

– И я тогда сказал ему очень жёсткую вещь, – продолжает Генри. – Что нельзя строить свою жизнь вокруг человека, который не обязан любить тебя в ответ.

Слова режут, как лезвие. Потому что это правда. Потому что это про Ника. И – про меня.

– Лили. – Генри поворачивается ко мне. – Ник выбрал академию не потому, что передумал заботиться о тебе. Он выбрал её, потому что понял: если не уйдёт, то однажды возненавидит тебя за то, что бросил ради тебя всё. А ведь ты об этом даже не просила.

Слёзы предательски подступают к глазам. Я быстро моргаю, но одна всё равно падает в глинтвейн.

– Я… даже не заметила, – говорю глухо. – Не заметила, что он… что он жил вот так. Между… мной и своей жизнью.

– Вот поэтому, – Генри наклоняется ближе, его голос становится жёстче, – я прошу тебя об одном.

Поднимаю на него глаза.

– Не смей влюбляться в него из жалости.

Слова ударяют сильнее, чем если бы он меня оттолкнул.

– Я… я… – запинаюсь.

– Не потому, что он спас тебя, – продолжает Генри. – Не потому, что ты его обидела. Не потому, что обвиняла. Если когда-нибудь ты поймёшь, что любишь его – это должно быть из-за того, кто он есть. Из-за того, как он смеётся, как злится, как смотрит на мир. Но не из-за долга. Не из-за вины. Поняла?

Я долго молчу. Потом едва заметно киваю.

Генри откидывается, снова глядя на толпу. Музыка становится громче, рядом кто-то смеётся, дети пробегают мимо с сахарной ватой. Я же сижу, сжимая стакан с уже остывшим глинтвейном, и чувствую, как внутри всё медленно, болезненно сдвигается.

Где-то в толпе, среди огней и смеха, возможно, уже стоит Эндрю.

Но прямо сейчас, на этой скамейке, в этом городе, под этими гирляндами, я в первый раз по-настоящему вижу другого человека, которого тоже потеряла.

И от этого становится страшно – по-другому.

Генри встаёт, протягивает руку – мягко, почти торжественно, как будто спрашивает разрешение у самой судьбы.

– Можно пригласить вас на танец? – Он чуть кланяется, и от этой старомодной галантности у меня становится теплее.

– Конечно, – отвечаю я, хотя нога ноет так, будто внутри неё живёт свернувшаяся боль.

Мы оставляем стаканы с глинтвейном на лавочке. Мой – почти полный, остывший, Генри – пустой, только аромат корицы ещё держится на краю бумаги.

Он бережно подхватывает меня под локоть, помогая пройти через снежную плитку. Танцпол – просто расчищенный участок площади, залитый мягким золотым светом.

Музыка меняется.

Знакомые первые ноты рассыпаются по воздуху, как тонкие снежинки:

«Have Yourself a Merry Little Christmas».

Генри кладёт ладонь мне на талию – аккуратно, учитывая ортез, будто боится причинить боль. Пальцы другой переплетаются с моими.

Мы двигаемся почти незаметно. Но он ведёт так уверенно, так мягко, что я на секунду забываю о боли.

Снег кружится вокруг нас, музыка обнимает со всех сторон – и рождественская ярмарка кажется волшебной, настоящей, живой.

– Держишься? – тихо спрашивает Генри.

– Да, – выдыхаю я. – Просто… пугает то, что всё так медленно.

– Медленно – это хорошо, – улыбается Генри. – Мы никуда не спешим.

В какой-то миг мне кажется, что мир наконец перестаёт качаться. Но танец подходит к концу.

Люди вокруг останавливаются, пары расходятся. Музыка стихает, остаётся только шум ярмарки.

Генри вдруг кто-то окликает.

Незаметно, осторожно – мужчина в тёмной парке, с бумажным пакетиком жареных орехов. Лицо незнакомое, обычное – но я вижу, как Генри напряжённо реагирует.

Полицейский под прикрытием.

– Я на секунду, – говорит Генри. – Подождёшь здесь? Если нога…

– Да, – киваю в ответ. – Всё хорошо. Я постою.

Генри уходит к офицеру – тот склоняется к нему, что-то говорит вполголоса. Я делаю шаг назад, ближе к гирляндам, ставлю здоровую ногу устойчивее, чтобы не потерять равновесие.

Закрываю глаза всего на миг – короткое, почти невесомое мгновение, – вдыхаю знакомые запахи рождественской ярмарки: тёплая корица, терпкая апельсиновая цедра, хвойные ветки, которые будто сохранили в себе дыхание леса. Это должно успокаивать. Должно возвращать мне ощущение того, что я среди людей, в безопасности, что жизнь всё ещё может быть красивой.

Но мне холодно.

Как будто по шее вдруг прошла ледяная нить – резкая, тонкая, змеистая. Словно чьи-то глаза только что скользнули по моей коже, врезались в неё, оставив невидимую царапину. Словно кто-то стоит так близко, что его тень касается моей спины.

Открываю глаза медленно, словно боюсь увидеть то, что уже чувствую кожей.

И сердце проваливается вниз.

Потому что я понимаю – он позади.

Я не слышала шагов. Ни хруста снега, ни дыхания. Ничего. Но тело знает правду. Оно отзывается тревогой, вздрагивает. Каждая клетка встает на дыбы, как будто пытается предупредить: беги.

Но я не могу.

Тёплое, почти влажное дыхание касается моей шеи.

– Вижу тебя, Лили…

Шёпот – тихий, мягкий, будто ласковый. Но он ощущается как лезвие ножа, скользящее по коже. Как угроза, спрятанная в бархате.

– И ты прекрасна.

Оборачиваюсь слишком резко, спину ломит, в груди взрывается удар сердца, такой сильный, что дышать становится больно.

Он.

Эндрю.

Стоит так близко, что я могу увидеть каждую его ресницу. Его дыхание всё ещё касается моего лица. Чёрная куртка, чёрная кепка, тёмные джинсы, волосы под кепкой теперь короткие и чёрные, – такой простой, неприметный мужчина, каких сотни на ярмарке. Но его подлинность выдаёт одно: глаза. Взгляд стал непроглядно глубоким, тягучим.

Его улыбка – медленная, почти болезненная.

– Привет, Лили, – произносит он, будто мы друзья, будто ничего страшного не было.

У меня пересыхает горло. Воздух застревает внутри, словно не решается выйти.

– Ты… изменился, – выдавливаю я. Глупо.

– Захотел попробовать новый образ. – Он делает шаг ко мне. Его походка такая мягкая, что кажется нереальной. – Но, знаешь… кем бы я ни стал, я всё равно остаюсь собой, когда смотрю на тебя.

Он медленно оглядывает площадь – светящиеся палатки, гирлянды, карусель, пары, которые кружатся под рождественскую музыку. Люди смеются, пьют глинтвейн, фотографируются под аркой из огней.

Праздник.

А рядом со мной стоит кошмар.

Когда его взгляд возвращается ко мне, в нём проявляется что-то голодное.

– Сколько полиции ты привела, Лили? – спрашивает он почти лениво. – Сорок человек? Пятьдесят?

Делаю шаг назад – но он мгновенно перехватывает меня за талию, тянет так близко, что я слышу стук его сердца. Или это моё?..

Дыхание перехватывает.

– У меня минуты три, – шепчет он. – Может, четыре, если они плохо работают головой. Пока ты рядом, они не рискнут достать оружие.

– Эндрю… – Я слышу свой голос и едва узнаю его. – Пожалуйста, сдавайся. Это всё может закончиться… по-другому.

Он улыбается шире.

– Хуже, Лили? – Парень проводит пальцами по моему предплечью, будто успокаивает. На самом деле – сжимает. – Худшее уже было. Когда я увидел тебя впервые.

Мой желудок сжимается.

– Ты… похитил меня, – голос звучит надтреснуто.

– Лили… – медленно, почти ласково произносит он. – Я любил тебя…

Меня бьёт дрожь.

И в этот момент музыка резко обрывается. Как нож по струне. Сцена озаряется неоновыми белыми пятнами прожекторов.

– Полиция Эшфилда! Замрите! Руки вверх! Отпустите девушку! – гремит со всех сторон.

Толпа взрывается движением. Люди кричат, отступают, офицеры под прикрытием укрепляют линии, освобождая пространство вокруг нас.

Но Эндрю даже не моргнул.

– Началось, – усмехается он.

– Эндрю, ты должен… – я пытаюсь начать, но его взгляд обрывает меня.

– Я хочу, чтобы ты знала правду. Всю. Прямо сейчас. Потому что другого «потом» не будет.

Его лицо меняется – улыбка исчезает. Вместо неё остаётся голая ярость, обида, разрушенная логика.

– Думаешь, я хотел причинить тебе боль? – его голос тихий, мягкий, но в нём звучит металл. – Нет. Я хотел защитить тебя.

Он стискивает мою талию сильнее, и я едва сдерживаю вскрик.

– И тебя нужно защищать от себя самой.

– Ты… больной, – выдыхаю я.

Он едва слышно смеётся.

– Я стал тем, кем должен был стать ради нас с тобой. Я изучал тебя. Знал твоё расписание. Твой дом. Твой магазин. Твои маршруты. Я делал всё правильно. Но ты выбрала мир без меня.

– Руки вверх! – кричат снова. – Отпустите девушку!

Он поворачивает голову, оценивает расстояние, позиции стрелков, углы.

– Смешно, – произносит он задумчиво. – Они правда думают, что выбьют меня точечным огнём, пока ты так близко.

И тогда – прежде чем успеваю вдохнуть – он резко наклоняется и… целует меня.

Нет. Это не поцелуй. Это нападение.

Он впивается в мои губы, давит, кусает, лишает воздуха. У меня начинается паника – настоящая – и я пытаюсь вырваться, но он держит меня так, будто я часть его тела.

Больно.

Унизительно.

Ужасно.

– Немедленно отпустите девушку! – кричит один из офицеров, голос у него стальной, с той особенной натянутостью, которая появляется у людей, знающих цену секундам. То, что происходит сейчас, – не хаос, не паника, а точка невозврата. Взведённая пружина.

Эндрю медленно отрывается от меня, будто делает одолжение, будто растягивает этот миг, чтобы он врезался в память. Его глаза – две пустые, тёмные воронки, в которые словно втягивается свет. Он улыбается мягко, спокойно, так, как улыбаются люди, переставшие бояться.

– Если ты не со мной… – голос почти нежный, печальный. Как будто он собирается извиниться.

Но Эндрю не извиняется.

Его пальцы скользят в карман.

Вижу блеск металла, и мозг отказывается принимать реальность. На мгновение всё вокруг замирает: воздух, свет гирлянд.

– Эндрю, прошу… – Я инстинктивно пытаюсь сделать шаг назад, но он держит меня крепко, не давая даже дюйма пространства.

Он поднимает пистолет так уверенно, будто это часть его руки. Не дрожит. Не сомневается. Не думает. Всё уже решено.

– …ты не будешь ни с кем.

– Эндрю, не надо!!! – крик рвёт мою грудь. – НЕ-Е-Е-ЕТ!

И в следующую секунду – выстрел.

Воздух разрывается. В фильмах звук тише. Здесь он как удар молота по внутренностям. Оглушающий. Удар в тело – резкий, тяжёлый, будто в меня на полном ходу врезался автомобиль. Я теряю равновесие, ноги подкашиваются, мир резким рывком падает вниз вместе со мной.

Каменная мостовая встречает колени. В ушах бешено стучит кровь.

Боль приходит не сразу – сначала жар. Потом резь. Потом ощущение, будто внутри раскалённый шар.

Пытаюсь вдохнуть – получается только хрип. Горло сжимается. Во рту привкус железа. Кровь стекает между пальцев – липкая, горячая, пульсирующая.

Люди кричат.

Голоса офицеров режут воздух:

– У него оружие!

– Всем лечь! Лечь немедленно!

– Стрелок на три часа!

Они двигаются быстро, слаженно. Любой неверный шаг может стоить жизни и им, и мне.

Эндрю поворачивает голову. Он всё понимает. Он всё видит. Он знает, что это конец.

И всё равно – улыбается.

– Я сделал, что должен, – шепчет он так тихо, будто говорит только себе.

Второй выстрел.

Пуля с силой ударяет в него сбоку. Тело Эндрю выгибается, его отбрасывает назад. Он падает медленно, нелепо, как марионетка с перерезанными нитями.

– Цель поражена!

– Проверяем пульс! Держим дистанцию!

Команды захлёстывают пространство. Люди бегут. Кто-то плачет. Кто-то снимает происходящее на телефон. Кто-то пытается подойти ближе, но офицеры оттесняют.

А я… лежу. В центре всего этого. На холодной земле, которая впитывает мою кровь. Снег падает на щёку. Нежный. Как дыхание прошлого. Он тает почти сразу, смешиваясь с красным.

Пытаюсь вдохнуть – воздух входит в лёгкие вяло, с болью, как будто в груди проросла колючая проволока.

– Лили! Лили, держись!!! – голос знакомый, звучит надрывно.

Генри.

Он бросается на колени рядом со мной. Руки дрожат, когда он зажимает рану.

– Лили, слышишь?! – Он наклоняется ближе, его лицо размыто от моих слёз и тумана в глазах. – Всё хорошо. Всё будет хорошо, слышишь меня?! – Его голос ломается. – Ты же сильная…

Кто-то из парамедиков кричит на него:

– Отойдите! Мы должны работать!

Но Генри не отходит. Не отпускает.

– Ты не вздумай уходить, Лили. Ты не вздумай. Слышишь? – слова звучат глухо, пропитанные отчаянием.

Хочу сказать ему, что мне страшно. Что я не хочу умирать. Что я хочу домой. Но губы дрожат, голос рвётся, и ничего не выходит.

Воздух становится плотнее. Темнее. Звон в ушах усиливается.

И вдруг – свет.

Мягкий.

И среди этого света – она.

Бабушка. Такая, какой я помню её – тёплая, весёлая, живая. Она стоит, словно на пороге книжного магазина, подсвеченная лампой, что горела по вечерам. И улыбается – всё той же улыбкой, от которой когда-то становилось спокойно.

Она протягивает руку.

Иди сюда.

Или… стой. Я не понимаю. Вижу её губы, но не слышу слов.

Я просто знаю: она здесь. Рядом.

И что-то во мне начинает растворяться. Как чайная ложка сахара в горячей воде. Неспешно. Необратимо.

Мысли осыпаются, как снег. Остаётся только одна.

Если это конец… то он слишком тихий. И слишком похожий на сон.

Мир становится мягким. Лёгким. Неуловимым, как утро из детства – то, что никогда не возвращается.

И тьма опускается на меня – не как враг.

А как конец страшной истории.