Глава 16

Ник выруливает к Мемориальной больнице Сент-Джозефа, и моё сердце делает резкий, болезненный рывок. Здание возникает из темноты, будто огромный холодный айсберг – белое, ровное, безликое. От его вида меня пробирает до костей. Я ненавижу это место. Ненавижу его запах, свет, стены, воспоминания. Ненавижу так сильно, что пальцы сводит. Но выбора нет. Мы катимся прямо ко входу в приёмное отделение.

Мотоцикл подпрыгивает на кочке, Ник резко тормозит, и яркие лампы над дверьми слепят, будто прожекторы сцены, на которую я не должна была выходить. Пытаюсь сползти с сиденья, но нога подламывается. Земля сама поднимается навстречу, и я падаю на холодный, жесткий асфальт. Воздух выбивает из лёгких. Тело ломит. Шум в ушах такой, будто я нырнула под воду.

– Лили! – Ник бросает мотоцикл, даже не заглушив двигатель. Бросается ко мне, одним движением срывает шлем, наклоняется так близко, что его дыхание обжигает моё лицо. Его ладони – горячие, встревоженные – сжимают мои щёки. – Ты меня слышишь? Лили, скажи хоть что-нибудь. Ты замёрзла? Ты что-то сломала?

Открываю рот, но ничего не выходит. Звук застревает где-то между лёгкими и горлом. Я будто таю – не от тепла, а от слабости. Мир уплывает в стороны, темнеет по краям. Боль в ноге пульсирует хищно, глухо, будто живое существо, вцепившееся в меня зубами.

Но я не отключаюсь. Зависаю где-то между «здесь» и «не здесь», в странном ватном пространстве, где всё звучит гулко и отдалённо.

Ник вскакивает. Несётся внутрь приёмного отделения. Через секунду дверь распахивается, и он выкатывает кресло-каталку наружу, крича так громко, что весь персонал поворачивает головы.

– У неё переохлаждение! Возможен перелом! Быстро! Помогите!

Двое сотрудников в форме выбегают следом. Они подхватывают меня, почти невесомую, и перекладывают в кресло-каталку. Ткань под спиной кажется ледяной, но уже через секунду – мягкой. Странно, как быстро тело сдаётся.

Меня везут по коридору. Свет над головой мелькает, как жёлтые вспышки в тумане. Запах антисептика впивается в ноздри. Лязг металлических инструментов раздражает слух. Голоса раздаются со всех сторон.

– У неё сильная гипотермия.

– Снимайте обувь… осторожно!

– Ох… связки повреждены. Вызовите рентгенолога.

– Грейте постепенно.

Мне накрывают ноги тёплыми одеялами. Дают кислород. Дотрагиваются до пальцев рук – я едва чувствую их прикосновения.

Ник стоит рядом, почти прижавшись плечом к креслу. Он дрожит – то ли от холода, то ли от выброса адреналина, то ли от ярости. Руки у него красные, синие костяшки – он ехал в мороз, сжимая руль до боли.

Звонит Генри.

– Я нашёл её. Да. Да, живая. Приезжай. Генри, пожалуйста – просто приезжай.

Потом он наклоняется ко мне.

– Я вызову шерифа, – Ник говорит тихо, но в голосе – сталь. – Лили, они это задокументируют.

Ник говорит врачу:

– Её удерживали против воли. Я вызываю полицию.

Он смотрит прямо перед собой, не на меня. Словно боится, что, если посмотрит, что-то внутри него сорвётся. Сломается. Взорвётся.

Мне становится теплее. Тело оттаивает, и вместе с теплом приходит настоящая боль – глубокая, тянущая, острая. И почти сразу за ней – слёзы. Не громкие, не истеричные – тихие, влажные, стыдные.

Я тянусь к нему.

– Ник… прости… пожалуйста… прости меня…

Он поворачивается.

Его глаза тёмные. Острые. В них – злость и страх. Страх такой силы, что он превратился в агрессию.

Он ничего не говорит.

Просто разворачивается и уходит прочь, будто ему нужно убежать, чтобы не взорваться рядом со мной.

Закрываю лицо руками. У меня трясутся пальцы. Всё внутри сжимается до болезненного комка.

Через несколько минут входит Генри. Он вбегает, будто пересёк весь город бегом. Пальто криво застёгнуто, волосы растрёпаны.

– Лили! – Он почти спотыкается о стул. – Господи… слава Богу…

Он обнимает меня – аккуратно, как хрупкую фарфоровую куклу.

– Ты жива. Всё… всё будет хорошо.

Я рыдаю сильнее.

Шериф Харвуд появляется следом. Спокойный. Но в глазах – напряжение. Он присаживается рядом, блокнот на коленях.

– Лили. Мне нужно кое-что записать, пока ты в сознании. Сможешь?

Киваю едва заметно.

– За мной… следили. Серая машина. Сначала – у школы. Потом – возле магазина. Потом – звонки. Номер не определён. Я думала… что это просто… кто-то из ребят… шутит…

Шериф записывает быстро и чётко.

– Потом появился Эндрю… – запинаюсь, потому что говорить его имя – как нажимать на синяк. – Он был таким… правильным. Добрым. Спокойным. Я… доверилась ему. Я не думала… не могла подумать, что это он.

Генри тихо выдыхает, будто подтверждая: он тоже не мог подумать.

– Он… заставил меня отдалиться ото всех, – продолжаю я, глотая слёзы. – Уговаривал, манипулировал, и в итоге я сама… согласилась поехать к нему. Добровольно.

Шериф поднимает взгляд.

– Но потом он удерживал тебя против воли?

Киваю. Медленно. Как будто признаюсь в преступлении.

– Двери не открывались. Окна заколочены. Он… говорил, что всё делает для меня. Но… я поняла, что… что я его пленница. Сбежала… через окно.

Генри сжимает мою руку так крепко, что костяшки белеют.

Шериф медленно вздыхает:

– Это серьёзно. Похищение. Незаконное лишение свободы. Преследование. Сообщения, звонки – всё это образует устойчивый мотив. Мы откроем дело прямо сейчас. Я направлю людей к дому, проверим место, проведём обыск.

У меня по коже пробегают мурашки. Настоящие, ледяные.

– Шериф… он не… – голос предательски срывается. – Вы не понимаете. Он… он другой. Он наверняка сбежит из города. Заляжет на дно.

Слова вылетают сами, будто я выдавливаю из себя то, что сидело слишком глубоко.

Шериф Харвуд наклоняет голову чуть ниже, внимательнее.

– Лили, – говорит он ровным голосом, – сейчас ты в безопасности.

Безопасность. Слово, которое никогда ещё не казалось таким… пустым.

Медленно качаю головой.

– Нет… нет. Пока он на свободе – я не в безопасности.

Генри кладёт ладонь мне на плечо, осторожно, как будто я могу рассыпаться в руках.

– Лили, послушай его. Полиция знает, что делать.

Только я-то знаю: полиция знает, что делать с преступниками. А Эндрю не просто преступник.

Он – человек, который совершал преступление на глазах у всего города. Тот, кто смотрел на меня месяцами. Годами. Тот, кто писал на стенах моего дома. Тот, кто шёл за мной по улицам, звонил ночью, стоял под окнами.

Тот, кто строил клетку медленно, терпеливо, пока я сама не вошла в неё.

Шериф мягко перекрывает поток моих мыслей:

– Сейчас наши люди уже в пути. Дом будет осмотрен. Мы проверим машину, найдём следы пребывания. Все камеры на шоссе просмотрим. Мы возьмём его.

Генри снова сжимает мою руку. Его пальцы тёплые, крепкие, надёжные. А я – всё ещё дрожу.

Шериф продолжает:

– Я оставлю у твоей палаты пост. Никто посторонний сюда не войдёт. – Он переводит взгляд на мои перебинтованные руки, на ледяные пятна ожогов на коже. – Я понимаю, что ты пережила. И это не останется без последствий.

Мне хочется верить. Хочется. Но вера – это роскошь, которой у меня сейчас нет.

– Шериф… – тихо спрашиваю я, – что, если он… уже приехал за мной? Что, если он был где-то рядом… всё это время?

Шериф смотрит в сторону, будто взвешивая ответы, которые не хочется говорить вслух.

– Мы не исключаем ничего. – Он аккуратно закрывает блокнот. – Но ты не останешься одна. Это я тебе обещаю.

Эти слова должны успокоить. Должны.

Но внутри – пустота.

Потому что я знаю: обещания не останавливают психопатов.

Потому что такие, как Эндрю, боятся только одного – когда их игра рушится.

А мой побег был только первым ходом.

И игра ещё не окончена.

Меня увозят на рентген, и всё вокруг распадается на большие, тяжёлые, размытые куски, словно кто-то растёр мир по стеклу влажной ладонью. Потолок плывёт, лампы режут глаза, как раскалённые кольца, и каждое движение носилок отдаётся в теле глухими толчками, от которых хочется провалиться куда-то, где нет боли, холода и мыслей.

Санитары говорят что-то – короткие фразы, привычные, рабочие. Но до меня доходит только металлический звон их инструментов и жёсткий холод воздуха в коридоре. Нога пульсирует – не болью, а каким-то звериным, первобытным сигналом: «опасность», «ломает», «держись». Я не чувствую пальцев на руках, они как чужие.

Рентгеновская комната встречает механическим жужжанием. Белизна плитки делает всё ещё холоднее. Меня переносят внимательными, но уверенными движениями – как хрупкий предмет, который нужно не разбить, а быстро изучить. Врач просит не дышать. Я почти и так не дышу – от страха, от боли, от того, что тело больше не слушается.

Аппарат гудит, движется надо мной, и свет будто уходит под кожу. Я, кажется, закрываю глаза, но всё равно чувствую, как мир давит на меня сверху белым стерильным весом.

Когда снимки сделаны, меня накрывают тёплым одеялом и везут обратно. Носилки катятся по полу, и каждая трещина кажется провалом, в который я могу упасть, если перестану держаться за край этой тонкой простыни.

– Перелом, – слышу голос врача. – Чистый, но неприятный. Опухоль сильная. Готовим шину.

Меня поднимают, фиксируют. Когда накладывают шину, боль пронзает так резко, что мир вспыхивает белым, как молния, и я прикусываю губу до крови, чтобы не закричать. Крик всё равно застрял бы где-то внутри.

Потом – капельница. Жидкость растекается по телу холодом, но затем приходит вторая – горячая, вязкая – обезболивающее, и я чувствую, как реальность на долю секунды отпускает.

Меня переводят в палату.

Полумрак встречает мягким жёлтым светом маленького светильника. Здесь тихо. Слишком тихо. На тумбочке пусто – только вода и коробка салфеток.

В маленьком окошке на двери виднеется тень. Полицейский. Силуэт неподвижный, как каменная статуя. Он стоит там, как страж у входа в чужую темницу.

Лежу, уставившись в окно. В стекле отражается палата: жёлтый свет, моя рука, бледная, тонкая, как бумага. Отражение колеблется – то ли я дрожу, то ли свет.

И вдруг… отражение меняется.

Появляется силуэт. Высокий. Плечи широкие, знакомые. Движение уверенное, резкое. Так ходят только те, кто еле сдерживает себя.

Ник.

Он подходит немедленно, будто его тянет ко мне что-то, что сильнее воли. Подходит близко – настолько, что его тень ложится на моё одеяло. Но я не могу повернуть голову. Не из-за боли.

Я боюсь взглянуть на него.

Боюсь услышать, что он скажет.

Боюсь увидеть в его глазах то, что отталкивала, игнорировала, предавала своим глупым доверием не тому человеку.

Он стоит секунду. Потом ещё одну. Его дыхание тяжёлое, прерывистое, словно он бежал сюда через весь город.

– Лили, – голос тихий, но в этой тишине – сталь. – Ты понимаешь, что могла умереть?

У меня сводит горло. Жар поднимается к лицу. Стыд накрывает, как ледяная вода. Я не могу дышать.

Он продолжает – ровно, но в каждом слове удар:

– Ты понимаешь, что я ехал по этой чёртовой дороге, в мороз, по льду… потому что у меня было чувство, что с тобой случилось что-то ужасное? – Он сжимает кулаки, пальцы побелели. – И я был прав.

Слёзы сами текут.

Не из-за боли. Не из-за страха.

А потому что его голос – единственное, что сейчас режет сильнее боли в ноге.

– Прости… – выдыхаю еле слышно. – Прости меня, если сможешь…

Он долго молчит. Очень долго. Так долго, что я слышу каждый капающий звук из капельницы, каждое короткое дыхание полицейского за дверью. Даже собственный пульс.

Потом Ник берёт кресло, пододвигает к самой кровати, бросает на него свою куртку, садится. Не так, чтобы удобно – наоборот, так, будто собирается сидеть здесь часами, не двигаясь.

– Спи, Лили, – говорит он хрипло, но мягче. – Спи. Я здесь. Никуда не уйду.

Закрываю глаза. Слёзы горячие, текут, как растаявший воск.

Лекарство тянет вниз. Тепло разливается по телу медленно, осторожно. Пальцы становятся тяжёлыми, веки – словно из ваты.

Я проваливаюсь. Не в кошмар. Нет.

В воспоминания.

Бабушка. Её руки, пахнущие лавандой и кремом для выпечки. Мой детский смех. Снег за окном. Запах ванили.

Там нет ни страха, ни холода, ни Эндрю.

И впервые за очень долгие дни я засыпаю по-настоящему.

Без боли. Без ужаса.

Как ребёнок, которому кто-то наконец сказал: «Ты в безопасности».

Просыпаюсь от резкого, колющего, почти болезненного звука, который прорывает сон, как лезвие. На секунду мне кажется, что это крик – мой, чужой, ночной – и сердце вздрагивает так, будто его дёрнули за нитку. Воздух в палате холодный. Моргаю, пытаясь ухватить реальность, будто она распадается на куски.

Телефон.

Звонит телефон.

Чужой. Не мой – у меня уже нет телефона.

Это телефон Ника.

Сердце делает ещё один резкий удар, болезненный, неровный. Поворачиваю голову медленно, осторожно – мышцы будто деревянные, тяжёлые, натянутые до предела. Свет в палате слабый: утренняя заря пробивается сквозь жалюзи тонкими голубыми полосами, холодными, как лёд. Только теперь понимаю – ночь прошла. Наступает утро.

Вижу Ника.

Он сидит в кресле прямо у моей кровати. Даже не сидит – будто повис в неестественной позе, наклонившись вперёд. Плечи сутулились, голова чуть опущена. Его волосы растрёпаны, упавшие на лоб, как у мальчишки, который бегал с друзьями весь день. Шея затекла – видно по тому, как она неловко согнута. Одна рука свисает вниз, почти касается пола, другая расслабленно лежит на подлокотнике.

Он выглядит… совсем другим.

Уязвимым. Измотанным. Настоящим.

Словно ночь, проведённая здесь, рядом со мной, съела его изнутри, как морская вода ест металл.

Телефон продолжает звонить – настойчиво, громко, режуще. Ник вздрагивает так резко, будто кто-то ударил его током. Он резко тянется к карману, хватает телефон, смотрит на экран. И я вижу, как его лицо меняется.

Мгновенно.

Сон исчезает. Мягкость исчезает. Остатки покоя разлетаются, как бумага в огне.

Он поднимает трубку.

– Картрайт, – говорит он хриплым, проснувшимся голосом.

Пауза.

И вдруг Ник вскакивает. Настолько резко, что кресло под ним отъезжает назад, скребёт по полу и ударяется о стену. Я вздрагиваю от самого звука.

Он смотрит на меня – всего на мгновение. Но в этом мгновении столько всего: вспышка, острота, напряжение, тревога, злость, страх, вина. Как будто он видит меня и пытается одновременно понять, как держать себя в руках.

И тут же отворачивается. Словно не выдерживает моего взгляда. Или боится, что я увижу то, что он скрывает.

– Да… да. – Его голос становится низким, твердым как камень. – Я еду. Задержи их. Как можешь. Слышишь? Задержи.

Он разворачивается к двери почти на бегу.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Внутри меня что-то рвётся так резко, что я едва успеваю понять – это паника.

Я даже не думаю. Просто кричу:

– Ник! Нет! Не уходи! Пожалуйста! Не оставляй меня!

Мой голос звучит так, будто кто-то сдавил мне горло. Сорванный, отчаянный, полный страха, который я больше не могу скрывать.

Ник замирает.

Он стоит ко мне спиной. Его пальцы белеют на дверной ручке. Плечи напряжены до такой степени, что, кажется, – они сейчас лопнут. Он стоит, как человек, которого тянут в две стороны одновременно.

Потом медленно – очень медленно – разворачивается ко мне.

И смотрит.

И это самое ужасное.

В его глазах – жалость.

Не та, мягкая, нежная, о которой пишут в книгах.

Настоящая. Та, после которой чувствуешь себя так, будто тебя раздавили чем-то огромным.

Я едва дышу.

– Ник… – мой голос срывается. – Пожалуйста. Скажи. Не молчи. Это… хуже всего.

Он долго молчит.

Так долго, что я слышу собственный пульс. Слышу, как пищит монитор. Слышу шаги в коридоре.

Он поворачивается не ко мне – к двери.

И говорит:

– Эндрю сжёг твой магазин.

Слова падают, как топор, и разрубают меня надвое.

Я не дышу. Не моргаю.

И не понимаю, как жить дальше.

Ник открывает дверь и выходит, даже не дождавшись моей реакции. Просто исчезает. Стремительно. Будто отрезает связь.

У меня нет даже сил позвать его. Нет голоса. Нет воздуха.

Всё внутри проваливается.

Магазин.

Сгорел?

Сгорел.

Монитор начинает пищать. Сначала быстро. Потом быстро-быстро. Звук подскакивает, бьёт по ушам. Хватаюсь за одеяло – пальцы дрожат так сильно, что я почти не чувствую их.

Дверь распахивается.

Вбегает медсестра.

– Мисс Холлоуэй! Дышите! Всё хорошо!

Хорошо?

Как может быть хорошо, если моя жизнь только что сгорела дотла?

Пытаюсь вдохнуть, но грудную клетку будто стянули проволокой. Боль – не физическая. Хуже. Гораздо хуже. Та, что разъедает изнутри.

– Магазин… – хриплю я. – Он…

По лицу текут слёзы. Горячие, солёные. Они жгут кожу, как будто это не слёзы, а кислота.

Прибегают ещё две медсестры. Они говорят что-то, действуют быстро, слаженно. Одна подкручивает монитор. Другая кладёт ладонь мне на плечо. Третья ищет вену.

А я просто лежу. И не понимаю, как существовать дальше.

Бабушки нет.

Магазина нет.

Дома нет.

Я одна.

Совсем одна.

Кто-то вкалывает лекарство. Холодный толчок в вену. Мир становится чуть мягче, но не теплее. Просто как будто закрывают дверь перед моими эмоциями, оставляя меня по ту сторону.

Голова тяжелеет. Веки опускаются. Но боль остаётся. Не уходит. Просто тонет глубже, как камень.

Погружаюсь в вязкое состояние, где звуки становятся приглушёнными, как будто я под водой.

И остаётся только пустота.

И горе.

Такое тяжёлое, что кажется – оно давит мне на грудь всем весом мира.

И я ничего не могу с этим сделать.

Меня выписывают из госпиталя ранним, блеклым утром – тем утром, когда мир будто выдохся за ночь и теперь лежит ровный, гладкий, пустой, как холодный лист бумаги. Воздух пахнет льдом. Свет слишком белый. Люди слишком быстрые. Всё будто происходит вне меня.

На ноге – пластиковый ортез. Жёсткий, чужой. При каждом шаге он скрипит, будто жалуется вместе со мной. Боль тянущая, тупая, хищная. Она говорит: «Ты выжила, но ты сломана».

У входа меня ждёт Генри.

Он стоит, зажав в руках шапку, как будто не знает, куда её деть. Глаза красные, уставшие. Он пытается улыбнуться, но выходит только дрожащая, мягкая складка у губ.

– Лили… – Его голос трещит, как старая доска. – Поехали домой.

Домой.

Слово бьёт в грудь, как камень. Что назвать домом? Дом – пепел. Магазин – пепел. Прошлая жизнь – пепел.

Но я киваю. Иначе не могу.

Генри бережно помогает мне сесть в машину.

Пока он запускает мотор, говорит:

– Эндрю объявлен в розыск. Его ищут шериф, патрули, даже добровольцы из округа. Трассы перекрыты. Лили… он не сможет уйти.

Слова долетают до меня, как через толстое стекло. «Не сможет уйти» звучит как «я хочу, чтобы ты не боялась». Но я боюсь. И мне кажется, что Эндрю может всё.

Дорога к дому Генри длинная, белая, скользкая. Смотрю в окно, вижу деревья, сугробы, солнечные блики на льду. Но всё это как будто не настоящее. Плоское. Как фон для чужого фильма.

Когда машина останавливается у знакомого крыльца, сердце болезненно дёргается – здесь всё слишком теплое, слишком живое, слишком… нормальное. А я – нет.

Генри открывает дверь, подставляет руку. Опираюсь на него, и мы заходим в дом.

И вдруг – хлопок.

Громкий, яркий, взрывной.

– СЮРПРИЗ!!!

Воздух наполняется блёстками и конфетти. Шары, гирлянды, бумажные растяжки. В гостиной ярко, шумно, тесно – будто праздник пытается вытолкнуть мою боль наружу.

Софи летит ко мне первой. Слёзы блестят в её глазах.

– Лили! – Она хватается за меня, обнимает так сильно, что у меня перехватывает дыхание. – Ох, ты же… ты же… – Она не может договорить, её трясёт. – Не исчезай так. Никогда.

Кейси подбегает следом.

– Мы так боялись! – голос у неё сорванный, тихий. – Ты жива – и это главное.

Они обе держат меня, будто боятся, что я рассыплюсь прямо на ковре. И тут Софи всхлипывает и вытягивает из-за спины небольшую коробочку, завернутую в серебристую бумагу.

– Мы… мы подумали, что тебе нужно… всё начать заново. – Она протягивает подарок, зажатый в дрожащих пальцах.

Кейси торопливо добавляет:

– И ещё… вот. – Она кладёт мне в ладонь маленький конверт с новой SIM-картой. – Чтобы никто… никто больше не смог достучаться до тебя без твоего разрешения.

Сердце проваливается. Горло перехватывает. Смотрю на коробочку, затем на их лица – такие искренние, такие напуганные, такие любящие.

– Это телефон, – шепчет Софи. – Новый. Полностью твой. С настройками безопасности Генри помог.

– И номер новый, – кивает Кейси. – Никто его не знает, кроме нас. Никто.

Я не могу вымолвить ни слова. Только прижимаю подарок к груди, будто это спасательный круг, который возвращает мне право на жизнь.

Смотрю поверх их плеч.

И вижу его.

Ника.

Он стоит у стены, будто намеренно держится подальше. Чёрная толстовка. Лицо бледное от недосыпа. Волосы сбились. Под глазами тень. Он не улыбается. Не делает шаг навстречу.

Он просто смотрит. Холодно.

Мне хочется отвернуться, и я это делаю. Потому что его взгляд больнее всего.

Генри хлопочет на кухне, ставит чайник. Софи показывает мне подаренный телефон. Кейси что-то говорит о новых красках, о зимнем рынке. Они стараются изо всех сил, и всё это похоже на попытку заклеить разлом скотчем.

Софи, взяв мою ладонь, говорит:

– Ты можешь начать заново, Лили. Можешь уехать, поступить в колледж, вернуться к своей мечте. Это не конец. Правда.

Я киваю.

Улыбаюсь.

Но улыбка – это просто движение мышц. Внутри ничего нет. Только пустота, холодная и липкая, как снег, что попадает под одежду.

Чуть позже Генри отвозит Софи к родителям. Кейси поднимается к себе. Дом становится тихим – слишком тихим. Даже часы на стене тикают гулко, будто в пустом зале.

Я поднимаюсь в свою комнату, держась за перила. Нога отдаёт болью. Сердце – слабостью. Голова – пустотой.

Комната такая же, какой я её оставила. Но кажется чужой. Я сажусь на кровать, спина опирается о стену.

И в этот момент дверь приоткрывается.

Ник.

Я вздрагиваю.

Он стоит в проёме, как человек, которому одновременно нужно войти и которого сдерживает какая-то невидимая преграда. Половина его лица скрыта тенью от коридора. Зелёные глаза смотрят прямо на меня, устало, зло, хищно – и в то же время со странным напряжённым сочувствием, как будто он сам не до конца понимает, что чувствует.

Выпрямляюсь, хотя руки дрожат.

– Ник… – произношу едва слышно. – Ты… хотел поговорить?

Дверь медленно, со щелчком, закрывается за ним. Комната сжимается.

Он подходит ближе, но не садится. Останавливается у шкафа, кладёт ладонь на край, словно держится за что-то, чтобы не сорваться.

– Смотрю на тебя, – говорит он медленно, тяжело. – И не понимаю, как ты вообще умудрилась… – Сжимает челюсти, напрягая скулы. – Как вообще можно было так вляпаться, Лили.

Его слова режут, как стекло. Но я принимаю это. Я заслужила.

– Знаю, – шепчу в ответ. – Знаю…

Он коротко усмехается – безрадостно.

– Ты могла погибнуть. Ты понимаешь это? – Он делает шаг, потом останавливается, будто боится приблизиться. – Ты хоть на секунду представляешь, что он мог с тобой сделать?

У меня перехватывает дыхание. Он прав. Я знаю, что он прав. Но слышать это – всё равно что дышать иглами.

Ник закрывает глаза, проводит рукой по лицу. Глубоко вдыхает.

– Я злюсь, – говорит он. – Так злюсь, что не узнаю себя. Но… – Он сжимает кулак. – Это всё равно лучше, чем думать, что ты там… что ты могла… – он не заканчивает фразу.

Слова зависают между нами, как треснувшее стекло.

Я едва слышно произношу:

– Прости меня.

Он не отвечает. Только переводит взгляд на пол. Плечи опускаются. Он выглядит так, будто на пять лет постарел за несколько дней.

– Мне не за что тебя прощать.

Слова падают тяжело, будто Ник бросает их не мне, а самому себе, прямо под ноги, чтобы уже не было пути назад. На секунду мне кажется, что я не расслышала, что он сказал что-то другое, но нет. Его голос тихий, вымотанный, без привычной резкой рубленой силы. Только усталость. Честность, которой он сам боится.

Поднимаю на него взгляд. Он всё ещё стоит, опершись ладонью о шкаф, но в позе исчезла твёрдость: плечи чуть опущены, губы дрожат настолько незаметно, что это увидят только те, кто знает его слишком хорошо.

– Лили… – Ник выдыхает, словно выпускает из груди дни напряжения. Он закрывает глаза ненадолго – на долю секунды, будто примеряется: может ли он сказать правду и выжить после этого. – Я… – Голос хрипит, ломается, он сжимает зубы, перенося вес с ноги на ногу. – Я контролировал тебя. Да. Но не потому, что хотел иметь власть над тобой. Не потому, что думал, будто имею право. – Он смотрит прямо на меня, и этот взгляд прожигает. – Я боялся.

Он приседает передо мной, медленно, будто каждое движение – это борьба. Кладёт локти на колени, сцепляет пальцы. Теперь его глаза на уровне моих.

– Я боялся всё время. Что ты уйдёшь. Что тебя кто-то ранит. Что с тобой что-то случится на обратной дороге из магазина. Что ты забудешь поесть. Что замёрзнешь. Что кто-то посмотрит на тебя так, как… как хотел смотреть только я. – Он горько усмехается. – Забота? Это была тревога. Зависимость. Детская травма. Но я… я не знал, как иначе.

У меня внутри что-то скручивается. Больно.

– Ник…

Но он поднимает руку, будто просит дать договорить.

– Я думал, что защищаю тебя. Что слежу за тобой, чтобы ты была в безопасности. Что если всё контролировать… всё получится. И всё будет хорошо. – Его глаза темнеют. – А в итоге… я оказался тем, кто подтолкнул тебя туда. К нему. К этому психу. Если бы я не был таким слепым… если бы не тешил себя иллюзией, что ты – под моим крылом… я бы увидел. Я должен был увидеть, что он охотится за тобой.

Губы дрожат. Слова давят на горло изнутри.

– Не говори так… – прошу едва слышно.

– Но это правда. – Ник говорит ровно. – Я виню себя. Больше, чем кого-либо. И мне больно. Настолько больно, что я не спал, не ел, не мог думать. От злости. От страха. От того, что знал: если опоздаю хотя бы на минуту… он тебя убьёт.

Я прикрываю рот ладонью. Слёзы катятся без остановки.

– Ник…

Он смотрит на меня так, будто внутри лопнуло что-то невозможное.

– Я хотел быть ближе. Настолько, что… – Он сглатывает. – Я мечтал об этом. Думал про это. Злился на себя за это. Потому что ты… день. А я…

Ник криво усмехается.

– А я ночь, Лили. И ты никогда бы меня не полюбила.

Мой плач срывается на всхлип, острый, как удар.

– Это не…

– Это правда. – Он не повышает голос. – Я тебе не нравился. Ты привыкла ко мне. Но любовь… – Он качает головой. – Я знал, что это не про нас. Знал. Но меня накрывало так сильно, что я слышал только собственные чувства. И не услышал, что происходит с тобой.

Ник медленно встаёт. Его руки чуть трясутся. Он делает шаг ко мне – я не отстраняюсь. Не могу.

И вдруг его ладони оказываются у меня на плечах.

Он наклоняется.

И обнимает меня.

С такой силой, будто держит в последний раз. Будто от этого объятия зависит его собственное дыхание.

Прижимаюсь к нему, чувствуя, как дрожит его грудь. Как он вжимает подбородок мне в макушку, будто запоминает. Гладит меня по спине – осторожно, медленно, сдержанно. Потом целует в лоб. Долго. Так нежно, что я разламываюсь на части.

Когда он отстраняется, в его глазах – океан. Глухой, хищный, ласковый – всё сразу. И боль. Много боли.

– Генри на связи с шерифом, – тихо говорит Ник. – Он будет держать меня в курсе. Если что, я приеду. В любую минуту. Клянусь.

Делает вдох – глубокий, как перед прыжком.

– Но пока… – Он смотрит в сторону двери. – Прощай, Лили.

Я не дышу.

– Ты восстановишь магазин. Сделаешь его лучше прежнего. Ты поднимешься. Справишься. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Невероятно сильная. – Он опускает взгляд. – Иначе бы я… – Его губы трогает едва заметная улыбка. – Иначе бы я не полюбил тебя.

Мой взгляд поднимается, встречает его глаза – и он вздрагивает, будто я ударила его током.

Ник резко разворачивается. Уходит к двери.

Хлопает ею.

Шаги по лестнице. Скрип входной двери.

И Ник Картрайт выходит из дома Генри.

Выходит из моей жизни.

И уезжает из Эшфилда.

Навсегда.