Глава 15

Утро приходит не мягко – как удар по голове.

Сначала кажется, что меня разбудил свет.

Щурюсь, не понимая, где нахожусь. Потолок низкий, доски с жёлтыми пятнами времени, в углу паутина. Шторы тяжёлые, бежево-серые, на подоле – чёрная полоса пыли. Стены пустые. Совсем. Ни фотографий, ни картин, ни даже дешёвых календарей из супермаркета.

Моргаю чаще.

Куда делся мой плакат с зимним пейзажем над кроватью? Где мягкий свет ночника в форме книги? Почему пахнет не кофе, который готовит Генри, а сыростью и чем-то затхлым?

Память догоняет не сразу.

Удар телефона о стену. Хруст пластика. Голос Эндрю: «Я куплю тебе новый, честно». Мой собственный нервный смех, совершенно не похожий на настоящий. Выбитый из меня страхом.

Делаю медленный вдох.

Дом Эндрю.

Я в его доме. В «безопасном месте», как он сказал.

Почему тогда внутри будто иголки?

Переворачиваюсь на спину. Одеяло шершавое, из дешёвой синтетики, от него электризуются волосы. Простыня с комочками – так стирают, если не до конца растворился порошок. Провожу пальцами по краю матраса и натыкаюсь на металлическую пружину.

– Класс, – шепчу себе под нос.

Голос звучит хрипло, будто всю ночь плакала.

Сажусь на кровати. Комната крошечная: кровать, старый комод с облезлыми ручками, узкое зеркало в деревянной раме. На зеркале – ни одного отпечатка пальцев, как будто им почти не пользуются. А на комоде лежит всего одна вещь – сложенное пополам полотенце.

Остальное пространство выглядит… пустым.

Не «минималистичным», не «аккуратным». Пустым, как бывший гостевой номер в дешёвом мотеле, где никто не живёт подолгу.

Меня пробирает дрожь.

Сначала думаю, что холодно. Но нет – батарея под окном тёплая. Это что-то другое.

Отбрасываю одеяло и опускаю ноги на пол. Доски жестко ухают под пятками, как барабан. На тумбочке нет ни часов, ни стакана воды. Вчера я слишком устала, чтобы заметить все эти мелочи.

Сейчас они складываются в картинку.

Здесь не живут.

Не так, как живут в настоящем доме.

Подхожу к окну, отодвигаю штору двумя пальцами. Ткань шершаво царапает кожу. Снаружи – тусклый утренний свет, серое небо и деревья.

Только деревья.

Хвойные, голые ветки лиственных – всё вперемешку, плотной стеной. Лес начинается сразу за домом, без двора, без соседских заборов.

– Мы же… – шепчу я, пытаясь вспомнить ночную дорогу. – Мы же в Эшфилде?

На расстоянии нескольких метров от окна – толстый ствол, покрытый мхом. Ни ближайшего фонаря, ни дороги, ни соседского дома. Ни одной машины.

Сердце делает странный скачок.

«Наш старый дом в Эшфилде», – говорил Эндрю.

Может быть, окраина. Может, пригород. Может, город просто не видно из-за деревьев.

Рука скользит по подоконнику – на пальце остаётся полоска пыли. Он здесь не живёт.

Глотаю вязкую слюну, разворачиваюсь и быстро начинаю собирать свои вещи. Нечего тут рассматривать. Чем быстрее мы вернёмся в город, тем лучше.

Нахожу свою сумку возле двери. Молния застёгнута. Внутри – кошелёк, помада, платок, упаковка жвачки. Телефона нет. Даже разбитого.

Логично. Он, наверное, выкинул его, чтобы я не порезалась о стекло. Да. Наверное.

Сама не верю в эту мысль.

Выдыхаю, выпрямляюсь, провожу пальцами по волосам, пытаясь немного привести себя в порядок. Взгляд падает в зеркало.

Под глазами – тёмные круги. Губы обкусаны. Выгляжу так, словно меня всю ночь грызла тревога.

– Красавица, – криво усмехаюсь.

Воображение подбрасывает картинку: Ник, стоящий в своей комнате в одних джинсах, растерянный, злой, ошарашенный. Его взгляд, когда я врываюсь и обвиняю его во всём подряд. Как он сжимает челюсть, пытаясь сдержаться.

Где он сейчас?

Вдох. Выдох.

Не думать.

Открываю дверь и выхожу в коридор.

Коридор узкий, длинный, как кишка. Пол поскрипывает под ногами. Стены окрашены в выцветший кремовый, по углам – желтоватые разводы, будто однажды тут протекала крыша.

Справа – закрытая дверь. Слева – ещё одна. В конце – лестница вниз.

Слышен слабый металлический звон. Казан? Кастрюля? Ложка по чашке? Там, внизу.

Машинально обхватываю себя руками и шагаю к лестнице.

Перила шершавые, деревянные. На них нет обычного налёта «жизни»: ни вмятин от колец, ни стертых мест. Как будто по ним почти не проводят руками.

Запах внизу меняется – к затхлости добавляется что-то ещё. Жареное. Может, яйца. Или подгоревший хлеб.

Кухня встречает тусклым светом одинокой лампочки под потолком.

Помещение узкое, вытянутое. У одной стены – столешница, раковина, старый газовый плиточный блок. У другой – обшарпанный стол, два стула и холодильник, на котором вместо магнитиков – только жёлтое пятно от отклеившейся наклейки.

Эндрю стоит у плиты спиной ко мне.

Свет падает на него сверху, подчеркивая широкие плечи, прямую спину. На нём простая чёрная футболка и тёмные джинсы. Волосы чуть растрёпаны, как будто он только что провёл по ним рукой. Сильные напряжённые руки – видно, как двигаются мышцы под кожей, когда он переворачивает что-то на сковороде.

Сглатываю, чувствуя странный дискомфорт.

Вчера вечером он казался… другим. Более обычным. Сегодня – слишком собранным. Слишком выверенным.

Эндрю слышит мои шаги и поворачивает голову.

– Доброе утро, Лили. – Он улыбается.

Улыбка идеальная. Ровные зубы, мягкие уголки губ, глаза чуть сужаются, но не настолько, чтобы это выглядело фальшиво.

Я на секунду почти забываю, что хотела спросить.

– Доброе, – отвечаю, и голос всё ещё немного хрипит.

– Садись. – Он кивает на стол. – Я сделал омлет. Правда, без изысков. Но на фоне всего остального… – Он пожимает плечами. – Хоть что-то нормальное.

Тон лёгкий, почти шутливый. Но я замечаю, как в тот момент, когда он говорит «всего остального», у него на миг напрягается угол челюсти.

Опускаюсь на стул. Столешница прохладная, деревянная, на ней – две тарелки, две вилки, стакан воды. Никакого сахара, соли, хлеба, соуса. Минимум.

Минимум жизни.

Эндрю ставит передо мной тарелку с омлетом. Взбитые яйца, пара кусочков сыра. Выглядит… нормально.

– Спасибо, – машинально говорю я.

Он садится напротив, берёт вилку, пару секунд просто смотрит на меня, не притрагиваясь к еде.

– Как ты? – спрашивает наконец.

Вопрос звучит мягко, но в глазах – цепкий интерес. Не сочувствие, не тревога. Скорее внимание врача, который оценивает состояние пациента.

– Уставшая, – честно говорю я. – И немного…

– Напуганная? – подсказывает он.

Секунда. Киваю.

– Это нормально, Лили. – Он чуть наклоняет голову. – После всего этого… – Неопределённый взмах рукой в воздухе, будто он отбрасывает весь кошмар последних дней. – Тебе нужен отдых.

– И… – Сглатываю слюну. – Возвращение к нормальной жизни. В магазин. Дом… если его можно так назвать.

Эндрю наклоняет вилку, разрезая омлет на мелкие куски.

– Мы поговорим об этом, – спокойно говорит он. – Обещаю.

Слова вроде бы правильные. Но от них не становится легче.

Делаю вид, что ем. На самом деле проглотить получается только пару кусочков. Ком в горле сидит крепко.

Эндрю ест медленно, аккуратно, почти беззвучно. Каждое движение выверено. Вилка касается тарелки ровно под одним и тем же углом. Меня это внезапно раздражает.

– Ты хорошо спала? – спрашивает он между делом.

– Не очень, – признаюсь я. – Комната…

Запинаюсь, подбирая слово.

– Какая? – Он посматривает на меня из-под ресниц.

– Пустая, – выдыхаю я. – Как будто там никто…

– Не живёт? – снова подсказывает он.

Киваю, чувствуя, как внутри возникает неприятное ощущение, что он всегда на шаг впереди.

– Это… была комната моей бабушки, – неожиданно говорит Эндрю.

Поднимаю на него глаза.

– Правда?

Он улыбается.

– Ну… почти. – Пожимает плечами. – После её смерти я просто перестал туда заходить. Сначала вещи стояли, как были, потом всё сложил, вывез… Хотел сделать ремонт. Знаешь, как бывает. Собираешься-собираешься, а потом… так и висит всё в воздухе.

Звучит правдоподобно.

Слишком.

– Сочувствую, – тихо говорю я.

– Не нужно. – Он чуть морщится. – Это было давно.

На пару минут на кухне воцаряется тишина, нарушаемая только звоном вилок. Пытаюсь прикинуть, сколько времени. За окном светлеет, но солнца не видно – серое небо висит низко.

Мне нужно задать один вопрос.

Один совершенно простой вопрос.

– Мы… далеко от города? – спрашиваю как можно спокойнее.

Эндрю на долю секунды замирает – почти незаметно, но всё же видно. Потом он поднимает взгляд.

– Далековато, – честно говорит он. – Минут сорок-пятьдесят езды. Если не будет пробок.

– Я думала, мы в самом Эшфилде, – вырывается у меня.

– Пригород, – поправляет он мягко. – Это тоже Эшфилд, только… зелёная зона. – Он усмехается. – Ты хотела тишины? Вот – тишина.

Вслушиваюсь. Ни шума машин. Ни голосов соседей.

Только слабый вой ветра в трубе и скрип дерева.

– Здесь нет… соседей? – продолжаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Есть, – легко отвечает он. – Вон там, через лес, в километре. Старик какой-то. Я к нему иногда хожу, когда нужно что-то починить. Или выпить. – Он усмехается. – Не переживай, ты не в полном отрыве от цивилизации.

Километр. Через лес.

Если я выйду отсюда пешком, то… смогу ли я вообще найти дорогу?

Сердце бьётся быстрее.

– Я… – Делаю слабую попытку улыбнуться. – Могу выйти подышать воздухом?

Вопрос звучит как просьба ребёнка.

Эндрю смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, затем кивает.

– Конечно. Только надень куртку, хорошо? И… – он словно невзначай добавляет: – далеко не уходи. Лес тут коварный. Можно запросто заблудиться.

Он говорит это мягко, почти заботливо. Но мне слышится другое: никуда не уходи.

Нахожу свою куртку в коридоре, на крючке. Натягиваю, застёгиваю молнию до подбородка. В кармане – пусто. Конечно, телефона нет. Пальцы сами ищут холодный корпус, но натыкаются только на подкладку.

Делаю глубокий вдох.

Прогулка. Просто выйду на минуту. Посмотрю дом снаружи, чтобы убедиться, что всё нормально. Перестану накручивать себя.

Подхожу к входной двери.

Она тяжёлая, деревянная, с потёртой краской. Замок массивный, старый. Над ним – ещё один, навесной, современный, металлический. Цепочка.

Я дёргаю ручку. Ничего. Замок закрыт.

Медленно провожу пальцами по металлу. Замочная скважина смотрит на меня пустым глазом. Ключа в двери нет.

Оборачиваюсь.

Эндрю стоит в конце коридора, опираясь плечом о дверной косяк кухни. В руках – кружка.

Он наблюдает за мной.

Улыбка на месте. Расслабленная. Почти лениво-добродушная. Но взгляд… слишком пристальный.

– Ты не против, если я выйду? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Конечно, нет, – отвечает он. – Сейчас только…

Он ставит кружку на шкафчик, засовывает руку в карман джинсов, достаёт связку ключей. Медленно подходит ко мне.

Металл звякает.

– Тут дверь иногда заедает, – поясняет Эндрю. – Старый механизм. Без меня не откроешь.

Ключ поворачивается в замке с тяжёлым щелчком. Делаю шаг назад, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

«Без меня не откроешь».

Дверь распахивается. В лицо ударяет холодный воздух, пахнущий сырой землёй и хвойной смолой.

– Спасибо, – выдыхаю я.

– Только недалеко, ладно? – мягко повторяет он. – Я волнуюсь.

Он говорит это так искренне, что любая другая девушка, наверное, растаяла бы. Часть меня тоже смягчается. Другая – настораживается ещё сильнее.

Выхожу наружу.

Крыльцо маленькое, деревянное. Пара ступеней. Слева – облезлый стул, на котором когда-то, возможно, сидели и пили утренний кофе. Сейчас на нём толстый слой пыли и чёрные точки – плесень.

Перед домом – кусок земли, заросший сухой травой. Дальше – лес. Никакой дорожки из плитки, как у Генри. Никакого аккуратного забора. Только узкая колея от машины, уходящая между деревьев.

Оглядываюсь в поисках соседского дома.

Ничего.

Серое небо, тёмные стволы, белые разводы замёрзшей грязи.

Машина Эндрю стоит метрах в трёх от крыльца. Сбоку. Обычная тёмная иномарка. Только одно колесо снято – заднее левое. Колесо прислонено к стене дома. Машина чуть наклонена.

Моргаю.

– Что?.. – вырывается у меня.

Сзади раздаётся его голос:

– Пробило ночью. Не хотел тебя будить. – Он выходит на крыльцо, застёгивая куртку одной рукой. – Утром собирался посмотреть, что там. Но ты проснулась раньше.

Объяснение логичное.

Логичное… если не знать, что по дороге я не чувствовала ни рывка, ни удара. Мы просто ехали.

– А, – произношу я. – Понятно.

Эндрю спускается с крыльца, встаёт рядом со мной. Его плечо почти касается моего. Чувствую от него тепло и запах – что-то древесное, смешанное с обычным дешёвым гелем для душа.

– Не переживай. – Он касается моей спины, будто успокаивая. – Подкачаю, поставлю запаску, и всё будет окей. К обеду уже машина будет на ходу.

К обеду. То есть минимум несколько часов я здесь.

В этом доме.

В этом лесу.

Глубоко внутри что-то скребётся.

– Может, я помогу?.

– Нет, – слишком быстро отвечает Эндрю. – Тебе нужно отдыхать. Просто погуляй вокруг. Но не заходи далеко. – Он снова повторяет это, уже в третий раз. – Здесь легко… потеряться.

Он смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он почти наслаждается этим словом.

Потеряться.

Киваю, делаю пару шагов от дома, будто действительно собираюсь гулять. Но потом останавливаюсь, разворачиваюсь и внимательно рассматриваю дом.

Окна.

На втором этаже – два видимых окна: моё, с тяжёлой шторой, и ещё одно, рядом. Стёкла мутные, слегка желтоватые.

На первом этаже… что-то не так.

Я щурюсь.

За стеклом видны тёмные полосы. Нет блика света. Только чёрные горизонтальные линии.

Подхожу ближе, обхожу крыльцо, заглядываю в окно кухни. Изнутри к раме прижаты доски. Толстые, деревянные, прибитые поперёк, одна над другой. На секунду у меня перехватывает дыхание. Отхожу на шаг, смотрю на следующее окно – вероятно, гостиной. Та же картина. Доски. Гвозди. Тьма.

Сердце бьётся уже где-то в горле.

– Эндрю? – зову его, пытаясь, чтобы голос звучал ровно.

Он за домом, стоит у машины, нагнувшись к колесу. Поднимает голову.

– Да?

– Зачем… доски на окнах?

Он выпрямляется, проводит рукой по волосам, словно выигрывая пару секунд.

– Ах это. – Улыбается. – Давно ещё. Одно время… – он щурится, вспоминая, – были подростки, которые любили сюда лазить. Пить, курить травку, ломать всё подряд. Я тогда ещё в колледже был. Заколотили, чтобы не разбили стекло. Так и осталось. Я же говорю – дом черновой. Я здесь почти не живу.

Слова звучат почти небрежно. Но я замечаю, как он чуть сильнее сжимает гаечный ключ. Отвечаю:

– Ясно.

В голове мелькает мысль: «Если что-то случится, вылезти через окно не получится».

Отгоняю её, как назойливую муху.

Возвращаюсь в дом с ощущением, что на плечи повесили невидимый рюкзак с камнями. Эндрю остаётся снаружи, ковыряется в машине. Слышу звон металла, короткое бранное слово, звук насоса.

Внутри тихо. Слишком.

Закрываю за собой дверь. Замок отзывается глухим щелчком.

Ключ… где ключ?

Медленно оглядываюсь. Замочная скважина пуста. Ключа в замке нет.

Он забрал его с собой.

Стою перед дверью, как перед закрытой сценой. Потом делаю несколько шагов назад, разворачиваюсь и иду в гостиную.

Гостиная… если это можно так назвать.

Старый диван с проваленной серединой. Плед в клетку, накинутый кое-как. Низкий столик с царапинами. В углу – книжный стеллаж. На нём удивительно мало книг. Пара юридических сборников, несколько детективов, потрёпанная Библия без обложки.

Телевизора нет. Никакой техники. На стенах снова ничего.

Подхожу к полке. Провожу пальцами по корешкам книг. Пыль. Ни одной рамки с фотографией. Ни одной открытки. Как будто здесь никогда не происходило ничего, что хотелось бы запомнить.

Меня начинает потрясывать. Ищу глазами телефон.

Может, его можно использовать. Может, зарядить. Может… что угодно.

Ничего.

Выхожу в коридор, заглядываю в первую попавшуюся дверь. Маленькая комнатка, превращённая в склад: коробки, старый матрас, несколько пластиковых ящиков. На одной из коробок чернилами написано «мамино». Остальное заклеено и не подписано.

Следующая дверь – ванная. Тесная, с потрескавшейся плиткой. Зеркало с облупленной кромкой. На полочке над раковиной – одна зубная щётка, один тюбик пасты, кусок мыла, бритва. Всё.

Смотрю на своё отражение.

Глаза по-прежнему огромные, зрачки расширены. Щёки бледные.

– Всё нормально, – шепчу я. – Ты просто накручиваешь себя. Просто дом, в котором давно не живут. Просто парень, который… слишком сильно старается.

Голос звучит неубедительно.

Вытираю руки о джинсы и поднимаюсь обратно на второй этаж.

В своей комнатке снова подхожу к окну. Пытаюсь открыть. Ручка сначала не двигается. Я сильнее надавливаю. Что-то внутри поддаётся, но створка приподнимается всего на пару миллиметров и упирается.

Как будто что-то держит её снаружи.

Сжимаю зубы, всматриваюсь в щель. Между рамой и подоконником вижу край доски.

– Серьёзно?.. – вырывается у меня.

Окно на втором этаже.

Заколочено.

Изнутри или снаружи – неважно. Важно, что открыть его полностью невозможно.

Сердце начинает колотиться так, что я чувствую каждый удар в висках.

Это не случайность. Это не просто старый дом. Это…

Заставляю себя отойти от окна, прислоняюсь спиной к стене. Мысли рушатся одна за другой. Телефон разбит. До ближайшего соседа – километр через лес. Окна заколочены. Дверь открывается только ключом, который у него. Машина стоит на трёх колёсах. Слишком много совпадений.

Где-то снизу хлопает дверь. Я вздрагиваю всем телом.

– Лили! – зовёт Эндрю. – Всё нормально?

Голос звучит ровно, заботливо.

Сглатываю и заставляю себя ответить тем же тоном.

– Да! Всё хорошо!

Моё эхо глохнет в узком коридоре.

Вниз иду медленно, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся в коленях.

Эндрю ждёт меня в гостиной. На нём теперь тёмно-синяя рубашка поверх футболки, рукава закатаны до локтей. На шее тонкая цепочка, которую я раньше не замечала. Волосы подсохли и чуть завиваются на висках.

Он выглядит… слишком хорошо для этого дома.

Словно из другого мира.

– Ну как прогулка? – спрашивает он, когда я вхожу.

Улыбаюсь.

Не потому, что хочется.

Потому что так безопаснее.

– Свежо, – отвечаю я. – Очень тихо.

– Ты же хотела тишины, – напоминает он. – В городе её не найдёшь.

Эндрю делает шаг ко мне, берёт мои руки в свои. Его ладони тёплые, сухие. Пальцы длинные, аккуратные. Чувствую, как его большой палец медленно проводит по косточкам моих пальцев, будто изучая их.

– Я всё думал ночью… – тихо говорит он. – Как давно я хотел, чтобы ты оказалась здесь.

Фраза прозвучала бы романтично… если бы не контекст. Если бы не заколоченные окна. Если бы не разбитый телефон.

– Наверное, это прозвучит кощунственно, – он улыбается, – но… – Он чуть сжимает мои руки. – Я рад, что ты здесь.

Внутри всё сжимается.

Но я киваю.

– Я… тоже благодарна тебе, – произношу, тщательно подбирая слова. – Что забрал меня тогда. Что помог.

Его глаза на мгновение мягко блестят.

– Я бы забрал тебя ещё раньше, если бы ты позволила, – шепчет он.

Он тянет меня ближе, садится на диван и мягко притягивает к себе, чтобы я села рядом. Его бедро прижимается к моему, рука обнимает плечи.

Чувствую, как внутри поднимается паника. Но внешне – только слабая улыбка.

Игра.

Если я покажу страх – что будет?

Лучше быть послушной.

– Я думала всю ночь, – выдыхаю, опуская голову ему на плечо. Фальшивая близость – тоже инструмент. – О том, что делать с этим… человеком. Сталкером.

– И? – Его пальцы начинают лениво рисовать узоры на моём плече через ткань футболки.

Кожа под ней покрывается мурашками. Неприятными.

– Я не знаю, – признаюсь. – Хочу, чтобы это прекратилось.

– Знаю, – шепчет он. – Ты всё время борешься одна. С магазином, с долгами, с этим… психом, который триггерит тебя сообщениями. Позволь кому-то ещё сразиться за тебя.

Открываю рот, чтобы повторить то, что крутится в голове, собираясь с духом:

– Эндрю… мне нужно в магазин. Сегодня рабочий день. Я не могу просто исчезнуть. Люди придут. Генри будет волноваться.

Голос выходит тихим, но твёрдым. Даже чуть увереннее, чем я ожидала. Сжимаю руками край свитера, как будто пытаюсь удержать себя в одном месте.

Эндрю поворачивается ко мне. Медленно. До жути медленно. Его лицо по-утреннему спокойное, даже мягкое, но что-то в этой мягкости стало жестче. Я это чувствую.

Он приподнимает брови, будто не расслышал. Или делает вид.

– Лили… нет, – произносит он так спокойно, словно говорит о пустяке. – Тебе нельзя в город. Не сегодня.

Моргаю. Раз. Ещё раз.

– Почему это «нельзя»? – спрашиваю я осторожно. – У меня магазин. У меня обязанности. Мне нужно там быть.

Он поворачивается ко мне полностью. Его ладонь, тёплая и тяжёлая, ложится мне на лицо.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

– Ты перенесла самую ужасную ночь в своей жизни, – мягко говорит он, наклоняя голову. – Ты испугалась, Лили. Я не отпущу тебя одну. И уж точно не туда, где тебе может угрожать тот человек.

Отстраняюсь, почти незаметно.

– Но мне нужно на работу.

Теперь Эндрю не улыбается.

– Магазин подождёт. – Его голос становится твёрже. – Вопрос закрыт.

У меня в груди поднимается тревога. Не громкая, а тяжёлая, как свинец.

– Тогда отвези меня к Генри, – пробую ещё раз. – Пожалуйста.

Он смотрит на меня пару секунд. Тишина между нами густая, будто воздух стал вязким.

– Ладно, – говорит он наконец. – Я починю машину. А там посмотрим.

Эндрю выходит во двор, а я подхожу к окну, прижимаю ладони к подоконнику. Он наклоняется над капотом, что-то проверяет, постукивает по металлической панели.

Через минуту – знакомый звук.

Двигатель запускается.

Надежда вспыхивает так резко, что я почти улыбаюсь. Хватаю сумку, выбегаю на крыльцо.

– Эндрю! Отлично!

Он закрывает капот. Двигатель работает ровно.

Делаю шаг к машине.

И в этот момент он нажимает на кнопку брелока.

Бип.

Мотор глохнет.

– Зачем ты…? – голос срывается.

Эндрю неторопливо идёт ко мне. Слишком уверенно.

– Лили. – Он произносит моё имя так нежно, что у меня по коже бегут мурашки. – Ты бледная. Ты в таком состоянии не поедешь.

Он поднимает руки, будто хочет обнять меня.

Отступаю назад. Шаг. Ещё один.

– Мне… нужно…

– Тебе нужно прийти в себя. – Он наклоняет голову. – Ты просто не понимаешь, как сильно тебя сломало то, что случилось с твоим домом.

Когда Эндрю заходит в дом, я стою на крыльце ещё пару секунд – а потом рывком хватаюсь за дверную ручку.

Дом. Клетка.

Моё дыхание становится рваным. Я едва держусь на ногах.

Прохожу мимо него, не чувствуя пальцев. Но внутри всё дрожит. Сердце сбивается с ритма, ноги становятся ватными. Лишь краем сознания чувствую тепло его взгляда, упирающееся мне в спину, – и чем дальше ухожу, тем больше ощущаю, как будто нити, незримые и тугие, всё равно тянутся от него ко мне.

Шаг. Ещё один.

Делаю шаг на первую ступень лестницы – и останавливаюсь, будто ударилась о стену. Воздух липкий, вязкий. Ноги словно приросли.

Медленно поворачиваю голову, будто боюсь сделать резкое движение.

Внутри работает одна-единственная стратегия: не давить. Не противоречить прямо. Следовать его правилам – пока не найду выход.

– Эндрю… – Мой голос звучит тише, чем я рассчитываю. Мягко. Выучено безобидно. – А… чем мы будем заниматься сегодня?

Он стоит внизу, словно картина, которую кто-то идеально разместил на стене: плечи расслаблены, руки в карманах, взгляд внимательный, слишком спокойный. Уголки его губ медленно поднимаются, и улыбка выходит лёгкой – чересчур лёгкой. Как у человека, который слишком доволен собой.

– О, Лили… – Эндрю делает полшага ко мне, наклоняет голову набок. – Я всё спланировал. Ты же знаешь, я всегда всё продумываю.

Моя улыбка выходит натянутой.

– Правда? – спрашиваю я, едва дыша. – И… что именно?

Он делает широкий жест, обозначая пространство вокруг.

– Для начала – горячий шоколад. – Его голос звучит мягко, почти по-детски. – Потом мы просто полежим рядом. Я расскажу тебе о книгах, которые люблю.

Эндрю улыбается так широко, так искренне… что становится страшнее. Потому что глаза остаются тёмными. Непрозрачными. Там нет света.

Там – голод.

Сглатываю, горло сухое.

– Эндрю… – тихо вздыхаю я, словно извиняюсь заранее. – Я… немного голодна.

Он будто зависает. Его улыбка на мгновение трескается, как слишком тонкое стекло. Подходит к холодильнику. Открывает резко.

Вижу его профиль – напряжённый, как струна: идеальная линия подбородка, лёгкая тень щетины, взгляд, который перескакивает по пустым полкам.

Пустота.

Абсолютная пустота.

Фильтрованная вода и банка горчицы.

Ни хлеба. Ни печенья. Ничего.

Он на мгновение застывает, пальцы сжимаются на ручке холодильника.

– Я… не думал, что ты… так скоро появишься здесь, – произносит он, глядя внутрь, как будто пустота – его личное поражение. – Не успел запастись едой.

Так скоро.

Меня пробирает дрожь. Он планировал. Планировал давно!

– Может… – Поднимаю взгляд, делая его как можно более открытым. – Съездим в магазин?

Он замирает. Будто кто-то нажал паузу.

Вижу, как что-то мелькает в его глазах – раздражение? Страх? Злость? – но он тут же давит эту вспышку.

– Да, – медленно соглашается Эндрю. – Да, конечно. Поехали.

Надежда вздрагивает во мне, маленькая, хрупкая. Если мы окажемся среди людей… если он на секунду отвлечётся… если я смогу сбежать…

Но он смотрит слишком пристально.

– Но тебе нужно переодеться.

Моргаю.

– У меня… нет одежды.

И тогда появляется эта улыбка. Та, от которой у меня спина становится ледяной.

– Есть, Лили. – Он кивает в сторону лестницы. – Загляни под кровать. Там коробка. Найдёшь всё нужное. Я подожду тебя в машине.

Он произносит это тоном человека, который сделал великолепный сюрприз. Но его глаза… они светятся чем-то липким, тягучим.

Натянуто улыбаюсь.

– Конечно. Минуту.

И бегу. Бегу так, что ступени едва не проваливаются подо мной. Влетаю в комнату. Падаю на колени. Сердце вырывается из груди. Пальцы дрожат так сильно, что я почти теряю хватку.

Заглядываю под кровать.

Коробки. Две. Такие же, как в той комнате.

Мой желудок сжимается, будто в него воткнули крюк.

Вытаскиваю ближайшую коробку. Она тяжёлая. Слишком тяжёлая.

Крышка соскальзывает, и я вижу свою одежду. Мои свитера. Моя голубая пижама с ромашками.

Мои вещи.

Из моего дома!

Того самого дома, где вчера разнесли всё.

Отшатываюсь.

– Нет… нет… нет… – шепчу я, хватаясь за рот.

И тут слышу.

Хлопок.

Глухой, низкий.

Входная дверь.

Замок.

Рвусь с места, выбегаю в коридор, несусь вниз, перепрыгивая через две ступени.

– ЭНДРЮ?! ЭНДРЮ!!!

Подбегаю к двери, почти падая, хватаюсь за ручку. Дёргаю – раз, другой, третий, так сильно, что кисти начинают ныть.

Закрыто.

Дёргаю сильнее. Плечом. Всей тяжестью тела. Дерево только глухо стонет, но не поддаётся.

– Эндрю! Открой! ЭНДРЮ!!

Но в ответ – только звон пустого дома – такой сухой, такой гулкий, будто сам дом понимает, что сейчас произошло, и эхом смеётся мне вслед.

– Эндрю! – Мой голос похож на треснувшее стекло. – Открой! Открой НЕМЕДЛЕННО!

Дом глотает мои крики. Сжирает их. Возвращает лишь отголоски.

И вдруг – звук.

Сквозь заколоченные окна. Сквозь тонкие щели между досками. Сквозь завывание ветра.

Глухой рывок стартера. Запускается двигатель.

Свет фар вспыхивает так резко, что у меня перехватывает дыхание.

Бросаюсь к ближайшему окну, встаю на цыпочки, прижимаюсь лицом к тончайшей щели между досками – и вижу.

Красные огни стоп-сигналов. Тонкая линия выхлопа, поднимающаяся в морозном воздухе. Силуэт за рулём – темнее ночи. Не двигается.

Он даже не смотрит на дом.

Он просто… уезжает.

Медленно. Будто всё это – часть давно продуманного плана.

Колёса хрустят по снегу так отчётливо, что этот звук будто проходит по мне ножом. И когда машина ныряет в темноту, оставляя только след фар, мой мозг наконец медленно, мучительно складывает всё воедино.

Эндрю оставляет меня.

Одну.

В доме, отрезанном от мира. В доме, из которого не выбраться.

Холод поднимается по позвоночнику так медленно, будто ледяная ладонь скользит по моей спине.

Мой голос рвётся наружу еле слышным шёпотом – даже не крик, а слабая попытка признать то, от чего хочется бежать:

– Я его пленница.

И в этот момент, в этом воздухе, насыщенном тьмой, звенящем пустотой, – приходит осознание. Тяжёлое, как бетонная плита, падающая на грудь.

Я в ловушке.

Эндрю – сталкер.

И он больше не собирается притворяться.

Паника накрывает не волной – а как будто ледяной плитой сверху, которая падает одновременно на голову, грудь, колени. Меня трясёт так сильно, что я не сразу понимаю, что это дрожит именно моё тело. Воздух перестаёт слушаться, в ушах появляется низкий визг, как от слишком громкой сирены. Делаю шаг назад, потом ещё один – но пространство не помогает. Оно тоже дрожит. Или мне так кажется.

Мне мерещится всё.

И ничего одновременно.

Хватаюсь ладонью за косяк, пальцы проскальзывают, как будто между мной и деревом – слой масла. Кожа мокрая, липкая, холодная. Сердце бьётся не в груди – а где-то в горле, разрывая дыхание на рваные куски.

Я не хочу быть здесь.

Не хочу дышать этим воздухом. Он кажется тяжёлым, как будто кто-то долго держал его в закрытой банке, а потом выпустил прямо в моё лицо.

Хожу по комнате, но это скорее ближний круг бешеного зверя в клетке. Я не вижу расстояния, не понимаю, где стена, где дверь – каждая мысль упирается в одну: ты в ловушке.

Когда понимаю это – по-настоящему понимаю – у меня перехватывает дыхание, будто кто-то крепко взял меня за горло.

Начинаю дышать чаще, – будто пытаюсь догнать тот воздух, которого нет. Картинка перед глазами рассыпается на точки. Мир дрожит под углом.

– Нет… нет… нет… – шепчу, даже не понимая, что говорю вслух.

Опускаюсь на корточки. Прячу голову между рук. Зажмуриваюсь так сильно, что становится больно. Хочу исчезнуть. Раствориться. Провалиться под пол. Пусть меня здесь не будет. Пусть исчезнет дом, снег, лес, он.

Слёзы обжигают глаза, но даже они не дают облегчения. Это не плач – это срыв, который не приносит никакого освобождения.

И вдруг где-то внутри, в самой глубине, – щёлк.

Чуть слышный. Как удар зубов друг о друга.

Это не спокойствие. Это не отвага. Это – ярость. Настолько концентрированная, что я даже боюсь её потрогать изнутри.

Поднимаю голову.

Я не умру здесь.

Я не дам ему победить.

Даже если мне страшно так, что ноги подкашиваются.

Делаю вдох – длинный, неровный. Потом ещё один. Грудь всё ещё стянута, но теперь я контролирую дыхание, а не оно – меня.

Поднимаюсь на ноги. Пошатываюсь. Но стою.

– Спокойно… спокойно… – шепчу себе. – Думай. Думай, Лили. Выход есть. Он должен быть.

Хватаю куртку, как будто она может защитить меня от всего. Натягиваю её, почти рву молнию, но мне всё равно. Мне надо быть одетой. Надо быть готовой.

Бегу.

Открываю одно окно – заколочено. Второе – тоже. Хватаю доски руками, дёргаю – они не шевелятся. Гвозди старые, но вбиты криво и глубоко. Он делал это не поспешно – он делал это заранее. Планировал.

Меня снова тянет в паническое ускорение, но я заставляю себя дышать.

Не сдавайся. Двигайся.

Поднимаюсь на второй этаж. Ступени дребезжат. Окно в комнате напротив – заколочено. Доска к доске. Там даже щели нет.

Остаётся только моё.

Я почти влетаю в спальню.

Окно… не полностью заколочено. Нижняя часть закрыта досками, но верхняя – стекло. Толстое. Прозрачное. Вижу сквозь него лес. И снег. И крышу.

Спрыгнуть нельзя.

Это ясно сразу. Даже если я приземлюсь удачно – переломаю ноги. Останусь лежать в снегу, а он просто вернётся и найдёт меня.

Хватаюсь за подоконник.

Разбить.

Разбить стекло.

Оглядываюсь, ищу что-то тяжёлое – но комната пустая. Нарочно пустая. Эндрю убрал всё, что можно держать в руке, всё, что может стать оружием.

– Вот дерьмо…

Остаётся последний вариант.

Ботинок.

Подбегаю к окну. Заношу ногу и бью изо всех сил.

Стекло даже не дрогнуло.

Звук отдаёт в бедро. Боль пробегает по костям.

Бью ещё раз. И ещё. И ещё.

Время теряет форму – оно превращается в сплошной поток ударов. Нога немеет. Ладони горят. У меня сбивается дыхание, во рту появляется вкус крови – я прикусила губу.

Через две минуты стекло слегка вибрирует.

Через четыре – появляются маленькие трещинки.

Через пять – внутренний слой начинает рыхлеть.

Через шесть – я уже наваливаюсь всем весом, ударяя ботинком, ведь в этом – спасение.

Наконец – треск. Глухой, плотный. Как будто ломается лёд.

Бью ещё раз. И стекло сдаётся.

Осколки разлетаются внутрь, брызгая мелкими искрами. Один царапает мне щёку. Другой падает на ворот куртки. Выдыхаю, как человек, который пробил себе путь через бетон.

Подхожу ближе. Осторожно. Перегибаюсь через подоконник.

Высота… слишком большая.

Крыша под окном покрыта льдом, гладким, как стекло. Под крышей – кусты с жёсткими ветками. Дальше – камни.

Если спрыгну – я не выживу.

Отступаю назад, держась за разбитую раму.

Внутри всё дрожит. Не от холода – от разочарования, от отчаяния. От того, что шанс был – но не настоящий.

Закрываю глаза. Касаюсь лбом стены. Слышу своё дыхание – хриплое, с надрывом.

Но я не сдаюсь.

– Думай… думай… – шепчу себе.

Оглядываюсь вновь. Стены. Пол. Мебель. Каждый сантиметр. Снова.

Он всё продумал. Не просто запер. Не просто увёз. Он создал ловушку. Продуманную. Смертельно эффективную.

Снова подхожу к окну. Смотрю на разбитое стекло. На снег. На лес.

Я должна найти путь.

Любой ценой.

Держусь за край рамы так, что костяшки пальцев белеют. Холодный воздух врывается в комнату, пробирает до костей, но мне от этого даже легче – мороз как пощёчина, как напоминание: я жива. И если не хочу остаться здесь навсегда, должна думать.

Снизу – не мягкий снег и не ровная земля. Кусты, темные бугры камней, острые углы валунов. Если просто прыгну – можно сломать ноги, позвоночник, шею. Эндрю не дурак. Он выбрал дом так, чтобы сам ландшафт работал на него.

Отодвигаюсь от окна на шаг, оборачиваюсь и начинаю осматривать комнату уже не глазами паникующей жертвы. Комната маленькая. Кровать, тумбочка. Никаких стульев с толстыми спинками, никаких тяжёлых предметов. Но саму кровать привинтить к полу он не догадался.

– Ладно… – шепчу я, сглатывая.

Подхожу к изголовью, упираюсь плечом и начинаю толкать. Металл ножек скребёт по полу, матрас шуршит. Долго кажется, что кровать просто издевается надо мной, но она всё-таки сдвигается. На несколько сантиметров. Потом ещё.

Наваливаюсь сильнее, почти всем весом, ноги скользят по полу, дыхание сбивается, виски ломит от напряжения. Пот стекает по спине под свитером, липкий и ледяной одновременно. Но кровать ползёт к окну.

Наконец, её край почти упирается в стену под подоконником. Дышу так, будто пробежала марафон, и на секунду просто сажусь на матрас, чтобы не упасть. Пальцы дрожат, колени подкашиваются, но я не имею права останавливаться.

Подхожу к окну ещё раз. Вглядываюсь вниз.

Если лечь на живот, свеситься, найти точку опоры… всё равно высота остаётся слишком большой. Но кусты – не просто декорация. Если на них как-то скатиться, а не упасть вертикально… Шанс всё-таки есть.

Нужно уменьшить высоту падения. Хоть на полметра.

Вскарабкиваюсь на кровать, встаю коленями, затем осторожно – на ноги. Подоконник теперь почти на уровне бёдер. Так проще перелезть, но всё равно страшно: под ногами неустойчивая поверхность матраса, любое неверное движение – и можно рухнуть прямо на осколки.

Сначала стягиваю с кровати тонкое одеяло. Сминаю его, связываю узлом с простынёй. Получается какая-то жалкая, но всё-таки верёвка.

«Правда думаешь, что этого хватит?» – шепчет внутри тихий, противный голос.

Игнорирую его. Привязываю конец импровизированной верёвки к ножке кровати, завязываю узел так туго, что пальцы немеют. Дёргаю несколько раз – держится. Матрас сползает чуть в сторону, но каркас кровати стоит жёстко.

Свободный конец перебрасываю через край окна. Ткань трётся о древесину рамы, цепляется за остатки стекла. Аккуратно вытаскиваю осколки, которые ещё держатся, режу пальцы, кровь тут же проступает на коже, но я только шиплю сквозь зубы и продолжаю.

Наконец, путь относительно свободен.

Становлюсь на колени у подоконника, беру верёвку обеими руками. Сердце бьётся где-то в горле.

– Ты сможешь, – шепчу себе. – У тебя нет другого выхода.

Вываливаюсь наполовину наружу – животом на раме, ноги свисают вниз. Холодный воздух бьёт в лицо, снег блестит внизу. Пальцы сжимают ткань так сильно, что кажется – сейчас она просто врастёт в кожу.

Медленно, очень медленно начинаю сползать вниз. Пятки ищут опору на стене, скольжу по внешней поверхности дома, прижимаясь всем телом к холодной шершавой стене.

Верёвка натягивается. Скрипит. Мне кажется, что слышу, как ноет от нагрузки металл кровати.

– Только не сейчас… пожалуйста, только не сейчас…

Высоты всё ещё достаточно, чтобы дух захватывало. Опускаюсь сантиметр за сантиметром, стараясь не смотреть вниз, но взгляд упорно возвращается к мерзлой земле, к камням, к кустам.

Верёвка резко дёргается. Вскрикиваю, почти теряя хватку. Ощущаю, как узел, видимо, смещается, ткань протягивается через раму.

И в какой-то момент всё происходит одновременно.

Ткань рвётся в месте узла. Рывок отдаётся во всём теле.

Лечу вниз.

Время растягивается, как тугая резина. Успеваю подумать лишь одно: «Только не головой».

Инстинкт делает за меня всё остальное – разворачиваюсь в воздухе, подгибаю ноги, пытаюсь уйти в бок, к кустам, не на камни. Удар всё равно получается адским.

Бок, бедро, плечо одновременно врезаются в плотную, жёсткую массу ветвей. Кусты гнутся, ломаются, царапают кожу. Потом под ними – камень. Твёрдый.

Боль взрывается в ноге. Слышу собственный хрип – короткий, рваный. Что-то в лодыжке идёт по спирали, как будто её выворачивают под неестественным углом.

Скатываюсь по склону, цепляясь одеждой за ветки, останавливаюсь только тогда, когда ударяюсь спиной о ещё один валун. Воздух выбивает из лёгких так, что я несколько секунд не могу вдохнуть.

Мир плывёт. В ушах звенит. Перед глазами пляшут чёрные пятна.

Лежу, глядя в серое, низкое небо. Снег медленно падает мне на ресницы, тает, стекает по вискам.

Пытаюсь вдохнуть – получаю в ответ резкую боль в ребрах. Не перелом, скорее сильный ушиб, но от этого не легче.

Потом до мозга наконец доходит сигнал от левой ноги.

Лодыжка пульсирует так, будто внутрь засунули раскалённый шар. Осторожно шевелю пальцами – получается, но движения даются через огненную боль.

– Жива, – хриплю сама себе, проверяя реальность голосом.

Пальцы рук в крови, ладони исцарапаны стеклом и ветками. Колени тоже, сквозь прорехи в джинсах виднеются красные полосы. Плечо ноет, будто его вывернули из сустава и кое-как вставили назад.

Мне хочется просто остаться лежать. Закрыть глаза. Сделать вид, что это не со мной.

– Вставай, – шепчу себе, стиснув зубы.

Переворачиваюсь на бок, пробую опереться руками о землю. Мир снова плывёт, тошнота подкатывает к горлу, но я упираюсь ладонями, подтягиваю здоровую ногу, медленно, очень медленно поднимаюсь в сидячее положение.

Когда пытаюсь встать, левая нога подламывается сразу. Я почти падаю обратно, но вовремя хватаюсь за какой-то кривой куст.

– Хорошо… ладно… – шепчу, чувствуя, как по спине бегут мурашки от холода и страха. – Будем считать, что повезло. Могло быть хуже.

Стою, опираясь на ветви, как на костыль. Вес переношу на правую ногу, левая касается земли лишь кончиками пальцев – каждый сантиметр движения отзывается болезненным пульсом.

Вдыхаю морозный воздух. Прислушиваюсь.

Тишина. Лесной шёпот. Где-то далеко кричит птица. Шума машин нет.

– У меня есть фора, – произношу одними губами.

Поворачиваюсь к лесу. К той стороне, где, как помню, должна проходить дорога. Или хотя бы направление к ней.

Каждый шаг даётся с трудом, но я двигаюсь. Медленно, криво, цепляясь за ветки, иногда почти ползком. Снег хрустит под ногами. Ветки хлещут по лицу.

Я не знаю, сколько времени у меня есть.

Но я точно знаю: оставаться под этим окном – значит ждать, пока он обнаружит пустую комнату.

А я не собираюсь дожидаться того момента, когда Эндрю снова посмотрит на меня своими идеальными добрыми глазами.

Как на вещь, которую он не отпустит.

Иду вдоль дороги уже так долго, что пространство перестаёт быть настоящим – оно дрожит, расплывается, как картинка на старом телевизоре. Кажется, будто лес изгибается вместе со мной, будто каждый шаг сотрясает не землю, а сам воздух. Холод впивается в кожу, проникает под одежду, под рёбра, в самые лёгкие, будто пытается выморозить изнутри.

Но я не могу идти по обочине. Ни за что. Держусь в глубине леса – в полосе темноты между стволами, где ветки царапают куртку, где корни под снегом цепляются за ноги, где каждый шаг – риск упасть лицом в замёрзшую землю. Вижу дорогу, но не касаюсь её. Я – тень рядом с ней. Призрак.

Снег чуть похрустывает под моими ботинками – глухо, будто звук доходит из другого мира. Прислушиваюсь к нему, как к доказательству, что я ещё существую. Что я ещё двигаюсь. Что я всё ещё жива.

Лодыжка превратилась в чёрную дыру боли. Она не просто ноет – она кричит. Пульсирует. Сжимается и разжимается в такт сердцу, но на другом ритме – болезненном, рваном, неправильном. Боль пронизывает ногу до колена, отдаёт в бёдра, стреляет в поясницу. Ощущаю её при каждом миллиметре движения.

Каждый шаг – битва.

Иногда я почти теряю сознание от резкого толчка в суставе, от неожиданного «прострела». Тогда хватаюсь за ближайшее дерево, вжимаясь в шершавую кору щекой, чтобы не упасть. Чтобы не позволить себе рухнуть на землю, потому что если упаду – всё. Я уже не поднимусь. Я это знаю.

Дорога тянется бесконечно. Как будто не существует никакого Эшфилда. Никакого города. Никакого света. Только лес и ночь. И я.

Холод становится врагом, умнее и терпеливее, чем Эндрю. Мороз работает медленно: сначала пальцы начинают онемевать, потом кисти. Замечаю, что уже пять минут не чувствую мизинца на правой руке. Потом – что не могу согнуть пальцы на левой.

Прячу руки в подмышки, но они всё равно леденеют, как чужие. Даже собственные рукава кажутся ледяными. Дыхание превращается в туман, мгновенно рассыпается снегом на шарфе.

Плечи болят от напряжения. Спина ноет. Голова кружится от потери сил и холода. Я вся – огромная живая рана, которая продолжает двигаться только потому, что иначе – смерть.

Время становится странным. Растягивается, сжимается, скачет. Я не понимаю, прошёл час или десять минут. Иногда мне кажется, что я всё ещё стою у дома Эндрю, и только сейчас делаю первый шаг. Иногда – что уже прошла сотни километров.

Когда темнота смыкается окончательно, лес превращается в стену. Снег блестит бледно-голубыми искрами. Дорога – чёрная прорубь, в которую хочется провалиться, лишь бы не чувствовать.

Я делаю шаг. Потом ещё.

Шорох веток над головой напоминает шёпот. «Сдавайся». «Замри». «Полежи минутку». «Тебе легче станет». Трясу головой, будто пытаюсь выбросить мысли, как воду из ушей.

Сдаться – значит умереть.

Я этого не хочу. Хотя мысленно уже прощаюсь с жизнью.

Ещё через какое-то время перестаю чувствовать лицо. Серьёзно – совсем. Щёки, нос, даже губы. Они не просто онемели – исчезли. Будто меня постепенно стирают из мира.

Холод становится плотным, материальным, будто кто-то положил на меня толстое ледяное одеяло. Ощущаю его вес. Он давит. Словно говорит: «Засыпай». И я понимаю, что если поддамся – всё. Никогда не проснусь.

Продолжаю идти. В темноте.

И вдруг… звук.

Сначала не понимаю, что это. Может, ветер. Может, зверь. Может, мои собственные мысли, которые уже звучат вслух. Но через пару секунд звук усиливается, становится чётким.

Мотор.

Замираю. Даже моргать перестаю. Сердце вцепляется в рёбра так сильно, будто пытается вырваться.

Только одна фара режет темноту, прорезая снежную пелену.

Отступаю глубже в лес, прячусь за толстый ствол ели. Дыхание срывается. Давлю его ладонью, чтобы не выдать себя облаком пара.

Фара освещает дорогу, снег сверкает под её светом серебряным дождём. Моя тень дрожит на деревьях, растягиваясь в три раза. Кажется, что весь мир в этот момент держит дыхание.

Я знаю этот звук. Где-то внутри. Знаю этот мотор. Этот ритм.

Но разум сопротивляется: не может быть.

И тогда – вижу.

Темный матовый мотоцикл.

Закрываю рот ладонью, чтобы не вырвался крик.

Это Ник.

Он ищет меня.

Он приехал сюда. В это заброшенное, опасное место, где никто не живёт зимой. Он каким-то чудом нашёл дорогу. Он едет туда, откуда я только что сбежала.

Но я не выхожу. Не мчусь на дорогу. Не машу руками.

Страх настолько силён, что перемешивается с инстинктом. А если это не он? А если это Эндрю?

Остаюсь в тени.

Наблюдаю.

И когда он проезжает мимо, медленно, внимательно вглядываясь в лес… слышу, как внутри меня ломается что-то большое. Больнее, чем лодыжка. Глубже, чем страх.

Это надежда.

Ник меня не увидел.

Он продолжает путь к дому.

Делаю ещё один шаг по лесной полосе – тяжёлый, рваный, будто нога давно не моя, а чужая, подвешенная к телу на обледеневших нитях. Ухожу всё дальше от обочины, хотя сил не осталось почти совсем. Если Ник сейчас не увидел меня… если не заметил мой силуэт среди деревьев… значит, я должна надеяться, что он вернётся. Или хотя бы поедет обратно той же дорогой, если поймёт, что меня нет в доме.

Если он не вернётся… я просто умру здесь. В снегу. Между этими бесконечными деревьями.

Но я продолжаю идти. Потому что выбора нет вообще. Потому что если остановлюсь – замёрзну за считанные минуты. Если вернусь – Эндрю найдёт меня. Если спрячусь – звери в лесу почувствуют меня быстрее, чем люди. Каждая секунда – как тонкая нитка, на которой висит моя жизнь.

Держусь за тонкие, обледенелые стволы, как за перила в вагоне, который мчится под откос. Падаю. Встаю. Падаю снова. Хромаю так, будто нога – кусок льда, прибитый гвоздями к застёжке ботинка. Иногда мне кажется, что она уже отвалилась, и я двигаюсь на чистом инстинкте. Иногда – что я вообще умерла и наблюдаю за собственным телом со стороны.

Воздух настолько холодный, что режет горло микроскопическими лезвиями. С каждым вдохом в лёгкие будто попадает пепел, перемешанный с битым стеклом.

И вдруг – звук.

Не скрип деревьев. Не хруст снега. Ровный, низкий, узнаваемый вибрирующий гул.

Мотор.

Поднимаю голову, хватаюсь за дерево, чтобы не рухнуть. Слышу ровное рычание – сначала слабое, будто издалека, а потом всё громче, отчётливее, ближе. Моё сердце скачет, как испуганная птица в клетке.

Ник.

Это Ник.

Он возвращается. Он ищет меня.

Делаю шаг к дороге, но тут же замираю.

Две фары.

Не мотоцикл.

Машина.

Нет. Нет-нет-нет.

Резко пячусь назад – и в этот момент нога простреливает такой дикой, невыносимой болью, что мир мгновенно темнеет. Падаю на колени в снег, задыхаюсь, сжимаю ладонями землю, будто пытаюсь в неё провалиться. Из горла вырывается глухой, хриплый звук, похожий на стон раненого зверя.

Серая машина медленно проезжает мимо. Очень медленно. Фары скользят вдоль дороги, освещая деревья. Мой силуэт – нет. Я слишком глубоко в лесу. Она движется ровно, уверенно, будто знает путь наизусть.

Машина Эндрю.

Мир сжимается в одну точку. Внутри всё леденеет сильнее, чем снаружи. Он сейчас приедет домой. Через десять минут увидит пустую комнату. Через пятнадцать – поймёт, что окно разбито. Что меня нет. Что я сбежала.

Через двадцать – будет здесь. На дороге. Искать меня.

И он найдёт.

Он всегда находит.

С такой ногой я не убегу. Уйти глубже в лес – слишком страшно. Там тьма как живая. Чёрная, плотная. Там можно провалиться и уже не выбраться.

Я поднимаюсь, сжимаюсь, хромаю быстрее, чем могу. Почти бегу, хотя это самоубийство. Сердце стучит так, будто пытается вырваться наружу.

В какой-то момент падаю лицом в снег. Лёд обжигает кожу, дыхание сбивается. Слышу, как вырывается стон – короткий, отчаянный. Но я встаю снова. Встаю, потому что иначе… иначе конец.

Двигаюсь дальше, как сломанная марионетка, опираясь на деревья, как на костыли, толкая себя вперёд. Я не иду – рвусь. Боль стала огромным белым шумом, который занимает весь мир, глушит мысли, стирает страх.

И вдруг мысль. Острая, как игла.

Что, если Эндрю увидит Ника?

Что, если он вернётся как раз в тот момент, когда Ник ещё там?

Что, если у Эндрю оружие?

Что, если он…

Я всхлипываю и спотыкаюсь. Падаю снова. Снег взлетает вокруг меня мелкой пылью. Мир кружится. Дрожу всем телом – от холода, от боли, от ужаса.

И вдруг – звук. Другой. Мощнее. Рёв. Мотор, но не автомобильный.

Остаюсь лежать, потому что боюсь повернуться. Потому что боюсь увидеть, что из-за поворота вылетел мотоцикл, но сидит на нём не Ник.

Но всё-таки поворачиваю голову.

Одна фара.

Одна.

Сердце делает болезненный скачок, будто вырывается из груди. Радость. И тут же страх. Такой резкий, что меня почти тошнит.

А вдруг это Эндрю? Вдруг он поймал Ника? Вдруг он сел на его мотоцикл? Вдруг это ловушка?

Мгновение. Одно.

И я решаюсь.

Если это Эндрю – значит, такова судьба.

Если это Ник – это последний шанс.

Поднимаюсь на дрожащих ногах. На сломанной, опухшей лодыжке. Мир плывёт и виснет, но я делаю шаг. Потом ещё один.

Выхожу на дорогу.

Фара выхватывает меня из темноты так резко, что я закрываю глаза рукой. Свет обжигает сетчатку.

Мотоцикл резко тормозит. Скрип шин по льду режет слух. Брызги снега летят мне в лицо.

Кто-то спрыгивает с сиденья. Быстро. Высокая фигура. Силуэт, который кажется знакомым.

Он поднимает стекло шлема.

Зелёные глаза.

Ник.

– На мотоцикл, – рычит он, почти не дыша. – Быстро.

Он бросается к кофру, достаёт второй шлем, кидает мне так резко, что я едва успеваю поймать. Руки дрожат. Пальцы не слушаются.

Не надеваю шлем – просто хватаю.

Сажусь. Вцепляюсь в него из последних сил. Он – горячий, живой, настоящий. Настолько реальный, что я едва сдерживаю рыдание.

Мотор рычит. Мотоцикл рвётся вперёд. Лёд под шинами скрежещет, мотоцикл заносит, Ник выравнивает. Он ведёт на пределе. На самой грани. Как будто спасает не меня – а себя.

Ветер хлещет по лицу, пока я наконец натягиваю шлем на ходу. Руки немеют настолько, что я едва держу его. Но держу.

Когда вдалеке появляются огни Эшфилда – тёплые, настоящие, живые – я впервые за этот бесконечный день чувствую, что не умру.