Глава 4

Свет проникает сквозь узкие жалюзи, мягкими полосами ложась на белоснежное постельное бельё. В палате тихо, слышен только гул приборов, редкие шаги в коридоре и шелест страниц в каком-то далёком конце отделения. Сижу в неудобном кресле у кровати бабушки, обхватив себя руками, и пытаюсь прогнать головную боль, но она только усиливается.

Я не ела со вчерашнего дня. Почти не спала. В голове шумит, а в глазах плавают тёмные пятна. Желудок болезненно сжимается, но не от голода, а от какого-то тупого, неприятного ощущения пустоты. Кажется, что если я сделаю ещё одно резкое движение, то просто рухну.

Когда закрываю глаза, передо мной снова и снова всплывает картина – бабушка теряет сознание, моя паника, скорая, госпиталь. Сердце пропускает удары, когда я вспоминаю, как легко могло быть иначе. Как мы могли опоздать.

Щелчок двери заставляет меня вздрогнуть. Поднимаю голову и вижу новую медсестру, молодую женщину лет тридцати с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост. На её бейджике написано «Рэйчел Монтгомери».

– Доброе утро, – её голос звучит мягко, но уверенно. – Ты, наверное, Лилиан?

Медленно киваю.

– Ты ночевала здесь?

– Да, – мой голос хрипит, и я прочищаю горло. – Мне разрешили.

– Знаю, Ханна мне передала, – кивает Рэйчел, подходя ближе. Её взгляд скользит по мне, и в уголке её губ появляется тонкая складка. – Ты вообще ела хоть что-нибудь?

– Я… – Хочу сказать, что всё в порядке, но мой желудок в этот момент выдаёт предательский спазм. К горлу подступает тошнота, и я судорожно сглатываю, стараясь не выдать свою слабость.

– Так и думала, – вздыхает медсестра. – Лилиан, тебе нужно поесть. Если ты свалишься в обморок от голода, твоей бабушке это точно не поможет.

– Я не голодна, – упрямо возражаю я, сжимая руки в кулаки.

– Это не обсуждается. – В её голосе звучит твёрдость, но он не становится грубым. – Кафе на первом этаже. Возьми что-то лёгкое – йогурт, овсянку, тосты. Тебе не нужно много, просто что-то, чтобы твой организм не отказал. Я прослежу, чтобы ты ушла туда прямо сейчас.

Хочу поспорить, но понимаю, что в её словах есть смысл. Неуверенно встаю, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Ладно… схожу.

Рэйчел кивает, явно довольная, и я нехотя направляюсь к выходу.

Кафе на первом этаже госпиталя практически пустое, всего несколько человек сидят за столиками, пьют кофе из пластиковых стаканов. Я стою у стойки и смотрю на меню, но ни одно блюдо не вызывает аппетита.

– Что-нибудь брать будете? – устало спрашивает парень за кассой.

– Эм… Да. Йогурт и тост, – выдавливаю я.

Через минуту он протягивает мне поднос. Сажусь за столик у окна, но еда кажется безвкусной. Тост сухой, йогурт холодный, но мне удаётся заставить себя съесть хотя бы половину.

Возвращаюсь в палату, чувствуя ту же слабость, но теперь уже без головокружения. В теле по-прежнему ломота, но еда хотя бы немного вернула силы. Глубоко вздыхаю, пытаясь убедить себя, что станет легче. Но как только открываю дверь, все мысли о собственном состоянии исчезают – я замечаю, что бабушка очнулась.

– Ба! – замираю на месте, прежде чем броситься к ней.

Она слаба, её глаза кажутся мутными, кожа – ещё более бледной, чем вчера. Но она улыбается.

– Лили… – её голос тих, едва слышен. – Ты здесь…

– Конечно, я здесь, – шепчу в ответ, сжимая её пальцы. – Как ты себя чувствуешь?

– Как будто по мне проехался поезд. – Она чуть усмехается, но тут же устало закрывает глаза. – Но… ничего. Я ещё не собираюсь покидать этот мир, дорогая.

Слабо улыбаюсь, хотя внутри всё сжимается от страха.

– Лили, мне нужно попросить тебя кое о чём… – Бабушка внезапно открывает глаза и смотрит на меня с такой серьёзностью, что у меня перехватывает дыхание.

Я киваю:

– Конечно, о чём угодно.

Она делает паузу, её пальцы чуть дрожат на простыне, а губы сжимаются в тонкую линию, словно она борется с внутренним напряжением. Бабушка на мгновение прикрывает глаза, как будто собирается с силами, прежде чем сказать:

– Найди… Генри Ривза. Он мой старый друг. Я не видела его много лет… но мне нужно, чтобы ты связалась с ним. Срочно.

Моргаю, поражённая её просьбой.

– Генри Ривз? – повторяю я. Никогда прежде не слышала это имя…

Бабушка слабо кивает.

– В моей сумочке должна быть записная книжка. Там есть его номер… Лили, пожалуйста.

Быстро нахожу её сумку, открываю молнию и достаю небольшую старую книжку в кожаном переплёте. Листаю страницы, пока не нахожу нужное имя.

Генри Ривз.

Номер написан чётким почерком бабушки.

Смотрю на цифры в книжке, затем на телефон. Пальцы дрожат. Что, если он не вспомнит её? Или не захочет приехать? Или сменил телефон? Я глубоко вздыхаю, но сердце всё равно бешено колотится. Соберись, Лили. Бабушка попросила. Глотая ком в горле, набираю цифры и прижимаю телефон к уху.

Гудки.

Один. Два. Три.

Я затаила дыхание, сжимая телефон в руке так сильно, что пальцы немеют. Сердце гулко стучит в груди, и я чувствую, как ладони начинают потеть.

Пожалуйста, ответь…

А потом – мужской голос, чуть хрипловатый и удивлённый:

– Да… кто это? – Голос звучит не сразу, словно человек на другом конце провода колебался, прежде чем ответить. В интонации слышится удивление, смешанное с настороженностью.

Сглатываю.

– Эм… Добрый день. Это… это Лилиан Холлоуэй. Ваша… ваша старая подруга, Элеонор Холлоуэй, попросила меня позвонить. Она в больнице. И она хочет вас видеть.

Пауза тянется так долго, что я начинаю думать, что звонок оборвался. Внутри всё сжимается от тревоги, и я нервно сжимаю телефон в руке. Или он просто повесил трубку? Может, я ошиблась номером?

– Алло? – осторожно спрашиваю, чувствуя, как сердце колотится в груди.

На другом конце линии слышится резкий вдох, а затем долгий, растерянный выдох. Голос мужчины кажется чуть хриплым, словно он разговаривал уже долгое время, только что проснулся или же был выбит из равновесия неожиданной новостью.

– Элеонор? – звучит тихий шёпот, полный недоверия. – Что… что ты сказала?

Сглатываю, нервно теребя край футболки.

– Простите, мистер… Ривз? – стараюсь говорить чётче. – Меня зовут Лилиан Холлоуэй. Элеонор… моя бабушка. Она попросила меня позвонить вам. Она в Мемориальной больнице Сент-Джозефа, в палате 346. Ей стало плохо, был инфаркт… И она хочет вас видеть.

На другом конце линии воцаряется напряжённая тишина. Секунда. Другая. Третья. Слышу только его тяжёлое дыхание, которое становится всё более неровным.

– Элеонор… – повторяет он, словно пробует имя на вкус, пытаясь поверить, что слышит его снова спустя столько лет. – Она… хочет меня видеть?

Голос звучит тихо, сдавленно. Я не вижу его, но почти ощущаю, как он опирается на что-то, может, на стол или стену. Его дыхание кажется чуть надломленным.

– Да, – отвечаю чуть мягче. – Она сама сказала мне набрать ваш номер. Она… она очень слаба, но в сознании.

Глухой звук. Будто он резко выдохнул, а затем раздалось лёгкое постукивание – словно он постучал пальцами по дереву или прижал ладонь к лбу, пытаясь собрать мысли. Он явно растерян.

– Я… – он запинается, голос дрожит. – Я не думал… Я не знал, что она… – снова пауза.

Молчу, позволяя ему собраться с мыслями.

– Мемориальная больница Сент-Джозефа? – наконец произносит он, голос звучит чуть твёрже. – В Эшфилде?

– Да. – Киваю, хотя он этого не видит. – 346-я палата.

Снова тишина. Слышу, как он шумно сглатывает, а затем выдыхает.

– Я приеду.

– Сегодня? – запинаюсь.

– Сегодня, – отвечает он твёрдо, уже без колебаний. – Как только смогу.

– Хорошо. – Я чувствую, как напряжение внутри немного спадает. – Спасибо.

– Нет, это я… – он осекается, а затем шёпотом добавляет: – Спасибо тебе, Лилиан.

Слышу, как он кладёт трубку, но ещё долго не опускаю телефон, вглядываясь в экран, словно пытаясь осознать произошедшее.

Генри Ривз едет к бабушке. Я не знаю, зачем бабушка попросила позвонить ему. Не знаю, что он значит для неё сейчас. Но она ждёт. И он едет.

Спустя час…

Сижу на том же неудобном кресле, сцепив руки в замок, пока вокруг бабушки суетятся врачи и медсёстры. Их голоса ровные, профессиональные, но от этого не менее тревожные.

– Пациентка стабильна, но уровень сатурации немного упал, – говорит доктор Сандерс. – Держите её на двух литрах кислорода через назальную канюлю. Как насчёт последнего анализа крови?

– Калий в норме, гемоглобин низковат, но критических значений нет, – отвечает медсестра, сверяясь с планшетом. – ЭКГ показывает стабильную картину, но также имеются следы недавнего инфаркта миокарда.

– Мы подадим ей 5 мг морфина внутривенно перед транспортировкой в операционную. Уведомите анестезиолога, пусть подготовит план индукции.

– Да, доктор. – Медсестра кивает, убирая планшет в карман халата.

Слышу их разговор, но не понимаю половины терминов. Всё, что мне ясно – бабушку готовят к операции, и это что-то серьёзное. Я пытаюсь сосредоточиться на её лице. Она выглядит такой хрупкой, её кожа почти сливается с белыми простынями, а грудь медленно поднимается и опускается в такт звуку капельницы.

– Мисс Холлоуэй. – Доктор Сандерс поворачивается ко мне. Его взгляд мягче, чем тон голоса. – Вашей бабушке требуется срочная операция из-за перенесённого инфаркта миокарда. Нам необходимо заменить митральный клапан и устранить последствия ишемии, чтобы предотвратить дальнейшее ухудшение её состояния. Клапан сильно изношен, и это вызывает застой крови в лёгких и перегрузку сердца. Операция неотложная, но у нас есть хорошие прогнозы. Её возраст и состояние увеличивают риски, однако мы примем все необходимые меры предосторожности.

Медленно киваю, чувствуя, как пальцы впиваются в колени.

В груди что-то сжимается, словно меня затягивает в бездонную пустоту. Боюсь спросить, боюсь услышать ответ, который может изменить всё. В голове всплывают тысячи пугающих сценариев, но я всё же заставляю себя заговорить:

– Как долго продлится операция? – Голос звучит слабее, чем я ожидала.

– В среднем от трёх до пяти часов, в зависимости от сложности доступа и наличия дополнительных повреждений сосудов. Мы будем использовать мини-инвазивный метод через правое предсердие, но также потребуется дополнительное вмешательство на коронарных сосудах, чтобы восстановить нормальный кровоток.

– Ей будет больно после операции? – спрашиваю я, боясь услышать ответ.

– Мы назначим адекватную анальгезию, чтобы минимизировать дискомфорт. В первые дни будет некоторая слабость, возможны одышка и лёгкая боль в грудной клетке, но это ожидаемо. Главное – соблюдать рекомендации после операции.

Киваю, чувствуя, как горло сжимается, а ладони становятся липкими от напряжения. Во рту пересохло, и я даже не уверена, смогу ли заговорить, если попрошу уточнить детали. Вместо слов только сильнее сжимаю пальцы, будто это единственное, за что могу сейчас держаться. Всё звучит слишком механически, слишком чётко, как будто это просто ещё один случай из их медицинской практики. Но для меня это весь мой мир, сконцентрированный в одном больничном ложе.

– Нам нужно её перевезти, – говорит медбрат, подкатывая каталку. – Давайте аккуратно.

– Бабушка… – Я наклоняюсь ближе, беря её за руку. Она слабая, но улыбается мне.

– Всё будет хорошо, Лили, – шепчет она, слабо сжимая мою ладонь. Её пальцы еле тёплые. В её голосе слышится усталость, но и какая-то спокойная уверенность, словно она утешает не меня, а саму себя. – Я сильная. А ты будь сильнее.

Киваю, но ничего не могу сказать в ответ. Только смотрю, как они осторожно перекладывают её на каталку и вывозят из палаты.

В комнате остаётся только гул приборов, размеренный и почти оглушающий в пустоте. Экран монитора сердечного ритма мерцает зелёным, издавая периодический писк. Этот звук заполняет тишину, но мне он кажется ещё более давящим, чем полное молчание.

Остаюсь сидеть в кресле, обхватив себя руками, и жду.

Время тянется бесконечно.

Спустя пять часов…

Пять часов. Долгих, мучительно растянутых, как вязкий мёд, часов. Я не знаю, куда себя деть. Время будто застыло, каждая минута кажется бесконечной, а мысли в голове бегают по кругу.

Сначала просто сижу в той же комнате ожидания, вцепившись в пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Пью его медленно, бездумно, почти не чувствуя вкуса. Пальцы дрожат. Может, стоило бы пойти в кафе, но каждый раз, когда я думаю об этом, что-то внутри меня сжимается. Как я могу есть, когда бабушка лежит на операционном столе?

И внезапно всплывает мысль, которая всегда приходит в такие моменты, как незваный гость, от которого не спрятаться.

А если что-то случится?

Бабушка – единственный родной человек, который у меня есть. Единственный, кто остался.

Маму и папу забрала авария. Мне часто кажется, что я помню ту ночь – не события, а чувства: как небо в голове стало тёмным, как будто выключили свет. После похорон бабушка забрала меня к себе, крепко прижимая к груди, будто боялась, что я исчезну так же внезапно. Она стала мне домом – и матерью, и отцом, и всем, что у человека может быть.

И больше совсем никого нет.

Каждый раз, когда я думаю об этом, внутри что-то трескается. Пусть не громко – но больно.

Сижу, сжимая стакан, как спасательный круг, и понимаю: если я потеряю бабушку… мне просто некуда будет возвращаться.

Но сидеть на одном месте невыносимо. Поднимаюсь, прохожу по коридору, рассматриваю линолеумный пол, белые стены с картинами, которые должны, наверное, успокаивать пациентов и их родственников. Меня они не успокаивают. Мне кажется, что больница давит на меня своими стерильными стенами, приглушёнными голосами медсестёр и редкими звуками шагов по коридору.

Наконец решаюсь позвонить Софи.

– Лили? – Её голос мгновенно наполняется тревогой. – Что случилось? Как бабушка?

Открываю рот, чтобы сказать, что всё в порядке, что я держусь, но вместо этого губы предательски дрожат. И вдруг, прежде чем осознаю, что происходит, начинаю рыдать.

– Она… она на операции… – Слова срываются с губ, прерывистые и слабые. – Я так боюсь, Софи. Что, если… что, если она не…

– Нет, не думай так, – быстро перебивает она меня, её голос мягкий, но твёрдый. – Лили, ты слышишь меня? Ты не одна. Я знаю, что это страшно, но твоя бабушка сильная. Она справится.

Всхлипываю, вытирая лицо рукавом.

– Я просто… не знаю, что делать с собой.

– Ты ела хоть что-то?

Молчу. Это ответ само по себе.

– Лили, иди поешь.

– Я съела йогурт и тост утром, – бормочу в ответ.

– Это хорошо, но тебе нужно больше еды во время стресса, – настаивает Софи.

Закатываю глаза, но в глубине души понимаю, что она права.

– Спасибо, – говорю я тихо, возвращаясь к разговору. – Ты правда мне помогаешь.

– Конечно, глупышка, – отвечает Софи мягко. – Я всегда рядом.

Мы прощаемся, и я возвращаюсь в комнату ожидания.

Не зная, чем заняться, достаю телефон. Захожу в почту магазина – бабушкин книжный бизнес всё ещё должен работать, даже если её сейчас нет рядом. Вижу пару заказов на книги, сообщения от поставщиков. Всё это кажется таким далеким и неважным, но я заставляю себя обработать заказы. Что ещё мне остаётся делать?

Захожу в соцсети магазина, отвечаю на пару сообщений, обновляю пост с рекомендацией книг. Открываю страницу магазина, вижу, что люди пишут слова поддержки. Это странное ощущение – видеть, как посторонние люди, многие из которых никогда не встречались с бабушкой, беспокоятся о ней.

Часы тикают. Медленно. Бесконечно.

Ловлю себя на том, что не могу усидеть на месте и начинаю ходить по коридору, заглядывая в окна, выискивая хоть какую-то новость.

Но её всё нет.

Прошло ещё четыре часа…

Четыре часа. Еще четыре бесконечных, мучительных часа, а бабушку до сих пор не вернули. Сижу в той же комнате ожидания, но больше не могу спокойно сложить руки. Обгрызла все ногти, ноги подрагивают, а в груди разливается тяжесть, которая кажется невыносимой.

Я не знаю, что с ней. Никто мне ничего не говорит. Я обошла весь пост медсестёр, заглянула в ординаторскую, пыталась хоть у кого-то вытянуть ответ, но все только повторяли одно и то же: «Операция ещё идёт. Нам нечего вам сказать. Ждите».

Ждите. Это слово уже звучит как насмешка. Как я могу ждать, когда внутри всё сжимается от страха?

Стою возле стойки регистрации, сжав кулаки так, что ногти врезаются в кожу. Я уже за гранью терпения. В какой-то момент мне кажется, что если не узнаю что-то в ближайшую минуту, я просто потеряю сознание.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, в коридоре раздаётся звук катящихся колёс. Меня прошибает холод, и я замираю.

– Мисс Холлоуэй? – голос медсестры.

Вскидываю голову и вижу, как каталка въезжает в коридор. На ней – бабушка. Лицо бледное, с осунувшимися чертами, волосы чуть влажные от пота. Вены на руках прикрыты белым пластырем, к пальцу прикреплён пульсоксиметр, грудь равномерно поднимается под одеялом. В углу каталки висит прозрачный пакет с физиологическим раствором, капельница соединена с веной на бабушкиной руке.

– Бабушка… – мой голос срывается.

Каталку вкатывают в палату. За ней следует доктор Сандерс, его лицо выглядит измождённым, но сосредоточенным. Я почти бегом влетаю в палату, хватаясь за поручень кровати.

– Она в порядке? Почему так долго? – Голос дрожит, но мне всё равно.

Доктор Сандерс делает успокаивающий жест.

– Операция длилась дольше, чем ожидалось. Мы столкнулись с некоторыми осложнениями, – он говорит ровно, но я вижу в его глазах, что он тоже устал. – У вашей бабушки был обширный инфаркт миокарда, что привело к значительному повреждению тканей сердца. Кроме того, на створках аортального клапана были выраженные кальцинозные отложения, из-за чего процесс замены усложнился. Мы провели транскатетерную имплантацию аортального клапана и дополнительно выполнили стентирование коронарной артерии, так как обнаружили критический стеноз.

Слова звучат сухо, почти отчуждённо, но их смысл ударяет по мне, как молния.

– Это… это значит, что теперь всё хорошо? – выдавливаю я.

Доктор слегка наклоняет голову.

– Операция прошла успешно, но восстановление будет долгим. Первые сутки после вмешательства – самые критичные. Мы продолжаем мониторинг, чтобы исключить возможные аритмии, гипотонию или осложнения после инфаркта. Также начата антикоагулянтная терапия для предотвращения тромбообразования. Пока её состояние стабильное, но ей потребуется время, чтобы восстановиться.

Киваю, но слова про «критичные первые сутки» пронзают меня холодом. Смотрю на бабушку. Её лицо кажется ещё бледнее, веки дрожат, но медленно поднимаются. Глаза мутные, словно она видит сквозь туман.

– Лили… – её голос едва слышен, как шёпот.

– Я здесь, бабуль. – Хватаю её за руку, чувствуя, какая она холодная. – Всё хорошо. Ты справилась.

Бабушка слабо улыбается, её взгляд ослабленный, но живой.

– Врач… сказал… что я теперь… с новым сердцем? – Её голос слаб, но в нём слышится знакомая ирония.

Доктор Сандерс позволяет себе легкую улыбку.

– Можно сказать и так, миссис Холлоуэй. Ваш новый клапан прослужит вам долгие годы, если вы будете следовать нашим рекомендациям.

Бабушка едва кивает, её веки снова начинают медленно закрываться.

– Лили… не уходи далеко…

– Я здесь, никуда не уйду, – говорю, сжимая её руку крепче.

Доктор делает знак медсестре, и та начинает проверять показатели. Пульсометр на мониторе показывает ровный ритм сердца, давление стабильно, уровень кислорода в норме. Я наблюдаю за этим, будто от этого зависит моя жизнь.

– Мы будем контролировать её состояние каждые несколько часов, – говорит Сандерс. – Если будут изменения, мы сразу сообщим вам.

Киваю, не в силах что-то сказать. Грудь стягивает странная смесь облегчения и страха.

– Лили… – едва слышный шёпот срывается с губ бабули.

– Я здесь, – отвечаю, чуть наклоняясь к ней, чтобы она не тратила силы.

Она медленно моргает, словно стараясь сфокусировать взгляд.

– Ты… ты такая красивая… как твоя мама…

Крепче держу бабушкину руку, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Она часто вспоминает маму, особенно когда ослаблена болезнью или усталостью.

– Спасибо, бабушка, – тихо говорю я, глотая ком в горле.

– Генри… – вдруг шепчет она, едва слышно.

Вздрагиваю. Её веки снова опускаются, дыхание замедляется. Может, она просто бредит? Или действительно ждёт его?

Только успеваю подумать об этом, как дверь в палату медленно открывается. В проёме появляется высокий пожилой мужчина. В его руках – корзина с цветами, аккуратно перевязанная лентой. Он замирает, глядя прямо на кровать.

Его лицо изменяется в одно мгновение. Сначала лёгкое удивление, затем неверие, а после… что-то другое. Глаза блестят, губы чуть приоткрываются, будто он собирается что-то сказать, но слова застывают у него в горле.

– Элеонор… – его голос дрожит, как если бы он боялся разрушить этот момент одним неверным движением.

Смотрю на него и не понимаю, почему меня так удивляет его реакция. Они ведь старые друзья, верно? Но сейчас он смотрит на неё так, будто перед ним – целая жизнь, которую он потерял и внезапно нашёл снова. В его глазах столько эмоций, что мне кажется, что воздух в комнате стал тяжелее.

Бабушка медленно открывает глаза, её зрачки мутные, но когда она видит его, на её лице появляется слабая, почти призрачная улыбка.

– Генри… – шёпот срывается с её губ.

Мужчина делает шаг вперёд, потом ещё один, пока не оказывается у кровати. Он опускает корзину на тумбочку рядом с капельницей, а затем медленно, осторожно берёт бабушку за другую руку, словно боится, что она исчезнет.

– Я здесь, Элли, – говорит он, и в его голосе слышится столько любви и боли, что мне хочется отвернуться, чтобы не быть свидетелем этого момента.

Бабушка закрывает глаза, её губы едва заметно дрожат.

– Ты… пришёл…

– Конечно, – шепчет он. – Я бы пришёл раньше, если бы знал…

Понимаю, что не должна здесь находиться. Это их момент. Их история, которая прерывалась десятилетиями, но сейчас продолжает жить.

Медленно встаю и, слабо улыбнувшись, шепчу:

– Оставлю вас наедине.

Генри лишь кивает, не отрывая взгляда от бабушки, а я тихо выскальзываю за дверь.