Глава 5

Стою у двери палаты, прижавшись спиной к холодной стене, и стараюсь дышать как можно тише. Дверь приоткрыта, и я различаю их голоса – тихие, но отчётливые.

– Ты совсем не изменилась, Элли, – голос Генри мягкий, наполненный тем же трепетом, с которым он произнёс её имя в первый раз. – Только стала ещё красивее. Даже здесь, в больничной палате, даже после всего… ты всё равно прежняя. Моя Элеонор.

– Генри… – её голос хрипловат, слаб, но в нём столько тепла. – Ты не представляешь, как много для меня значит, что ты пришёл. Я думала, ты давно обо мне забыл.

– Забыл? – он тихо смеётся, и в этом смехе – горечь и светлая нежность. – Элли, я так и не смог полюбить другую. Ни одну. Ты же знаешь, какой я был упрямый. Сколько прошло… пятьдесят лет? И всё равно каждый день начинался с тебя. И заканчивался тобой.

Прикрываю рот рукой. Сердце бешено стучит. Я думала, что они просто друзья. Но не настолько близкие.

– Ты был тем самым парнем, – выдыхает бабушка, – в кожаной куртке, с нахальной улыбкой и свободой в глазах. А я… я была правильной девочкой. Ужасно правильной. Слишком.

– Ты всегда была настоящей, Элли, – вздыхает Генри. – А я был безрассудным. Влюблённым до безумия и слишком резким. Твои родители меня ненавидели.

– Они не просто ненавидели. Они запретили мне с тобой встречаться. Говорили, что ты сломаешь мне жизнь, что ты – опасность. А я… я испугалась. Больше всего я боялась разочаровать их.

– И ты вышла замуж за Фрэнка, – говорит Генри, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

– Да, – шепчет бабушка. – Потому что он был тем самым «подходящим» – по мнению моих родителей, общества, всех вокруг. Потому что так было правильно. Потому что я решила, что любовь – это роскошь. А семья – это долг. Я пыталась любить его… честно. Но это была не та любовь. Не живая. А ты… ты был моей болью. Моей мечтой.

– Я тогда с ума сходил, – признаётся Генри. – Ты исчезла. Без письма, без объяснений. Просто оборвала всё. А я… я ждал. Год. Два. Пять. Потом просто… научился жить с тишиной. И с фотографией, спрятанной в старом бумажнике.

– Я читала твои письма. Все до одного. Хранила в коробке под кроватью. Я… я плакала над ними. Но не могла ответить. Мне казалось, если я открою эту дверь – рухнет весь мир, который я так долго строила. Брак, дом, общественное одобрение…

Чувствую, как дыхание сбивается. Слёзы подступают к глазам. Моя бабушка… моя сильная, спокойная бабушка…

– Мне жаль, Генри, – её голос дрожит. – Мне жаль, что я не выбрала тебя.

– Элли, – Генри тяжело выдыхает. – Ты всё равно осталась в моём сердце. Навсегда. Я любил тебя – и люблю. Мне не нужно ничего объяснять. Я здесь. И я буду рядом.

– А теперь, – голос её едва слышен. – Я чувствую, что ухожу. Мне недолго осталось. И я прошу тебя, как единственного человека, которому могу доверять… позаботься о Лили. Она – всё, что у меня осталось.

Моя грудь сжимается. Я не могу поверить, что слышу это. Внутри всё рушится.

– Элли… конечно. Конечно, я позабочусь. У меня есть племянница, Кейси. Она дочка моей сестры, ей семнадцать. Сейчас лето, у неё каникулы между выпуском из старшей школы и поступлением в колледж. Она приедет ко мне на пару месяцев. Думаю, они с Лили могли бы подружиться. Кейси весёлая, добрая, ответственная. Поможет с магазином. Поддержит её.

– Спасибо, Генри… – голос бабушки становится тише. – Главное, чтобы Лили не осталась одна. Ей нужен кто-то. Тот, кто будет рядом. Кто не предаст. Кто просто будет.

– Я буду, Элли. Ради тебя и ради неё. Обещаю.

Я не могу больше стоять. Слёзы катятся по щекам. Отхожу от двери, чтобы никто не услышал мой всхлип.

Иду по коридору Мемориальной больницы Сент-Джозефа медленным, тяжёлым шагом. Всё внутри будто вывернуто наизнанку. Слёзы катятся по щекам – я не вытираю их. Они просто текут, как будто сами по себе, как будто я больше не в силах что-либо контролировать. Уголок между автоматом с напитками и закрытой комнатой для посетителей кажется достаточно укромным, чтобы спрятаться от всего мира. Сажусь на пол, обнимаю колени и зарываюсь лицом в руки.

Моя бабушка… моя Элеонор… она не любила дедушку Фрэнка. Не так, как можно любить по-настоящему. Всё это время… всё моё детство… она жила с человеком, которого выбрали для неё другие. А настоящая любовь осталась где-то в прошлом. Где-то в воспоминаниях, письмах, взглядах, в том, что не сбылось.

Вспоминаю тот день, когда нам позвонили из этой же больницы. Я тогда подумала, что бабушка держится чересчур спокойно. Ожидала крика, истерики, слёз. А она просто села в кресло, долго молчала и только сказала: «Фрэнк прожил хорошую жизнь». Тогда я не поняла. А теперь понимаю.

Сердце сжимается до боли. Я чувствую себя потерянной, одинокой, ненужной. В этом белом коридоре всё кажется холодным и равнодушным: свет слишком яркий, воздух слишком сухой, каждый шаг медсестры за дверью звучит, как удар. Прижимаюсь к стене, стараясь не всхлипывать слишком громко.

Проходит, может, десять минут. Или двадцать. Я теряю счёт времени. Меня трясёт.

– Лилиан?

Вздрагиваю и поднимаю глаза. Передо мной – Генри. Через локоть перекинут тонкий шерстяной пиджак, в руках – белый бумажный стаканчик с кофе. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад, на переносице очки в металлической оправе. На Генри светло-серые брюки и голубая рубашка с закатанными рукавами. Он выглядит усталым, но в его лице – что-то поразительно мягкое, человеческое, тёплое.

– Прости, что побеспокоил, – говорит он, осторожно присаживаясь рядом, оставляя между нами уважительную дистанцию. – Элеонор заснула. Доктор сказал, что это ожидаемо после операции такого уровня. Её организм борется, а введённые препараты делают своё дело. Состояние стабильно.

Киваю, не в силах говорить. Слёзы сами собой продолжают катиться.

– Простите, – наконец выдавливаю. – Я… я просто не знаю, как быть. Всё кажется неправильным. Странным. Несправедливым. Вы… вы чужой человек. А в то же время вы, выходит, часть её жизни. Важная часть. А я об этом даже не знала.

Генри смотрит на меня с такой же нежностью, с какой смотрел на бабушку. Он не торопится с ответом. Он просто сидит рядом. И этим облегчает моё одиночество.

– Ты злишься. И это нормально, – говорит он тихо. – Я тоже злился. Когда она ушла. Когда выбрала не меня. Но потом понял: любовь – это не про обиды. Это про присутствие. Я здесь не за тем, чтобы заменить кого-то. Я здесь, потому что хочу помочь.

– Я любила дедушку, – шепчу я. – Он был настоящим. Он был со мной. Я всё время думала, что они с бабушкой – это и есть любовь. А теперь всё вдруг… рассыпается.

Генри смотрит вниз. Потом – на меня.

– Знаешь, Лилиан… иногда любовь бывает не такой, как нам показывают в книгах. И не той, что сложилась. А той, что не отпускает всю жизнь. Я ни дня не прожил, не вспоминая о ней. Но я уважаю Фрэнка. Он был рядом с Элеонорой, когда меня не было. Он воспитал тебя. Он – часть её жизни, и, значит, часть меня.

Опускаю глаза. Потом тихо произношу:

– Простите, что я… злилась. Я просто… боюсь. Боюсь остаться одна.

– Ты не останешься одна, – мягко говорит он. – Я здесь. И у меня есть племянница, Кейси. Ей семнадцать. Этим летом она гостит у меня. Думаю, вы могли бы найти общий язык. Она может помочь тебе в магазине. А потом, когда Кейси уедет в колледж, мы подумаем, что делать дальше. Вместе.

Киваю. Мне хочется доверять этому человеку. И в его голосе есть то, что помогает. Что будто склеивает трещины внутри.

Мы сидим молча. Где-то гудит кондиционер, шаги медсестёр звучат всё так же чётко. Но теперь в этом шуме есть что-то, что не пугает. Потому что я не одна.

Спустя две недели…

С утра всё снова несётся вперёд, словно кто-то промотал жизнь на х2. Телефон прижат плечом, в одной руке тост, другой натягиваю джинсовку – иду по дому в состоянии лёгкой паники, залипая взглядом на плите, которая что-то подозрительно шипит. В раковине гора посуды, но в её сторону даже не смотрю.

– Софи, серьёзно говорю… так жить нельзя, – бормочу я, запихивая тост в рот. – Или засну стоя, или начну разговаривать с книжными полками.

– Тебе нужен отдых, а не разговоры с мебелью, – отвечает она. – Как бабушка?

– Стабильнее. Всё ещё в больнице, но уже в сознании. Устаёт быстро. Генри почти каждый день с ней – помогает со всем бюрократическим кошмаром. Без него… даже не представляю, как бы я справлялась.

Натягиваю кроссовки, хватаю ключи. Время – 8:17. Опаздываю.

– Ты хоть спишь? – спрашивает Софи.

– Пытаюсь. Дом – больница – магазин – дом. Треугольник Бермудский.

– А помощница? Ты говорила, что Генри пришлёт.

– Кейси. Семнадцать лет, приехала на каникулы. Должна быть в магазине к девяти. Очень надеюсь, что она пунктуальная.

– Звучит как план. Лили… ешь нормально. Я тебя умоляю.

– Я ела тост, – бурчу подруге, выскакивая из дома.

– Тост – это предсмертный перекус, а не завтрак! Поешь нормально!

– Хорошо, хорошо. Целую.

Зависающий смех Софи греет так, словно раздвигает утренний туман. На улице солнце бьёт по глазам, ветер путает волосы. Двигаюсь к магазину с единственным желанием – выдохнуть.

Колокольчик звенит над головой, впуская внутрь меня и прохладный воздух. Витрина отражает тусклый утренний свет, коробки с книгами стоят ровно у двери – ждали всю ночь.

К девяти утра в магазине царит лёгкий хаос: половина коробок раскрыта, бумага валяется под ногами, новинки грудой свалены на прилавок. Воздух пахнет типографской краской и картоном.

Кейси всё нет.

Минуты тянутся.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Проверяю телефон уже в третий раз: пустой экран раздражающе белый. Ни звонка, ни сообщения. Пальцы сами по себе сильнее сжимают корпус.

– Ладно… – Выдыхаю и ставлю телефон на кассу.

Чтобы не сойти с ума от ожидания, иду к полкам. Руки автоматически начинают перекладывать книги, но мысли скачут. В какой-то момент спиной чувствую – кто-то смотрит. Непрошеная мысль обжигает, как ледяная капля.

Медленно поднимаю взгляд на витрину.

У стекла – фигура.

Размытая, вытянутая солнечным бликом. Ни лица, ни деталей – просто тёмный силуэт.

Дыхание сбивается. На секунду кажется, что воздух густеет, становится вязким. Сердце рвётся вверх, как испуганная птица.

Моргаю – и силуэт исчезает.

Только моё блеклое отражение и вывеска кофейни напротив. Но ощущение взгляда остаётся, цепляется под лопатками липким холодом.

Плечи непроизвольно напрягаются, будто кости сами пытаются стать бронёй. Кожа на затылке стягивается, будто её коснулся чей-то ледяной палец. Отвожу взгляд к книгам.

Колокольчик над дверью звенит – слишком резкий, слишком хлёсткий. Как выстрел.

Разворачиваюсь.

И замираю.

В дверях стоит не Кейси.

Парень. Чужой. Высокий – под метр девяносто, если не больше. На фоне дверного проёма кажется ещё крупнее, словно пространство вокруг него сжимается само по себе.

Тёмная футболка обтягивает широкие плечи, под тканью угадываются тонкие мышцы – не накачанные, а рабочие, жилистые. Рюкзак висит на одной лямке, будто парень готов в любой момент его сбросить и сорваться с места.

Волосы чёрные, мягкие на вид, беспорядочно падают на лоб, закрывая часть брови. Эти пряди создают странный контраст с его глазами: светлыми, слишком светлыми. Они могут быть серыми… или зелёными – свет из окна падает так, что определить невозможно. Но взгляд – прямой. Настороженный. Анализирующий. Хищный, как у зверя, который зашёл не в тот лес, но решил остаться и посмотреть, кто здесь хозяин.

Светлая кожа, подчёркнутые скулы, резко очерченный подбородок. Сколько ему лет? Может, двадцать? Двадцать один? Не больше. Я пытаюсь прикинуть… но почему-то уверена: он точно старше меня.

А ещё в позе есть что-то неправильное: стоит прямо, но вес перенесён на одну ногу, будто всегда готов шагнуть вперёд. Или назад. Или вбок – куда угодно, лишь бы успеть.

Подбородок едва заметно приподнимается, и взгляд цепляется за моё лицо. Проверяет. Сверяет. Запоминает.

Сердце сжимается.

Мне не нравится, как он смотрит.

Всё его тело как будто готово к движению: расслабленным он не выглядит ни секунды.

Дверь медленно закрывается, пресекая шум улицы. Колокольчик стихает. И становится слишком тихо.

Он не идёт внутрь. Просто стоит на пороге, как будто оценивает помещение. И меня.

– Привет, – произносит он, растягивая слово, будто пробует его на вкус. Голос низкий, вкрадчивый, с едва заметной насмешкой на последнем слоге. – Ты Лилиан Холлоуэй?

Сухость во рту становится почти болезненной.

– Эм… да, – отвечаю осторожно, выравнивая дыхание. – Ты… кто?

Угол его губ чуть подрагивает – не улыбка, скорее жест, будто он что-то понял. Или что-то скрывает.

– Николас Картрайт. Просто Ник, если тебе так легче, – протягивает он. – Генри сказал, что тебе нужна помощь.

Слова ложатся ровно, уверенно. Но Генри говорил только о Кейси.

– Он попросил меня зайти, – добавляет Ник, чуть склонив голову. – Кейси позже подтянется.

Смотрит не моргая. Будто ждет, как отреагирую. Будто что-то сверяет внутри себя.

Воздух в магазине будто уплотняется. В груди что-то давит, как перед грозой.

– Ты что-то уронила, – говорит он внезапно и делает шаг вперёд.

Тело реагирует быстрее мыслей – отступаю. Сердце сбивается с ритма, пальцы немеют.

Смотрю вниз.

На полу пусто.

Он ошибся. Или специально сказал это, чтобы приблизиться.

Его взгляд скользит по мне и… останавливается. Не как у человека, который пришёл на подработку. Слишком внимательный. Пристальный. Будто он рассматривает не внешность – а границы. Мои.

– Магазин у тебя классный, – говорит он, отводя глаза к полкам. – В таких местах легко прятать.

Фраза звучит безобидно. Но тон… В нём что-то нехорошее, двусмысленное.

Пульс стучит в висках.

– Прятать что? – слова выходят медленнее, чем обычно, будто язык сопротивляется.

Он поворачивает голову и снова смотрит прямо в глаза.

– Всё. Или всех.

Полоска света из окна проходит по его щеке, делая лицо наполовину тёмным, наполовину светлым. Этот контраст делает выражение ещё более странным. Улыбка на губах – слабая, будто нарисованная. Ни тепла, ни искренности.

– Так тебе помочь? – спрашивает Ник ровно, будто предыдущая фраза не была откровенно тревожной.

Пытаюсь кивнуть, но выходит чуть дёргано. Горло сужается, будто перехвачено тонкой ниткой.

– Эм… да… – выдыхаю. – Мне нужно… посмотреть кое-что в подсобке. А ты… можешь… помочь с коробкой.

Стараюсь говорить спокойно. Не получается.

Голос звучит тихо, хрипло, будто я простыла или бежала. Только бы не показать, насколько страшно.

Указываю на большую коробку у стены – самая дальняя, тяжёлая, с новыми поставками.

– Можешь перенести её… туда, – жест выходит резче, чем хотелось. – К дальним полкам.

Ник опускает взгляд на коробку, потом снова на меня. Секунду просто стоит, будто оценивает – меня или коробку, непонятно. Уголок его губ снова чуть поднимается. Не улыбка. Скорее жест, похожий на то, как хищник прикидывает расстояние до добычи.

– Конечно, – отвечает он, и голос у него мягкий, почти ленивый.

Сбрасывает рюкзак на пол – звук глухой, слишком громкий в тишине магазина. У меня от неожиданности дёргаются плечи.

Пока он наклоняется к коробке, отступаю к кассе. Телефон лежит там – единственное, что кажется точкой спасения.

Пальцы дрожат, едва не роняю его на пол. Экран всё никак не распознаёт отпечаток – руки влажные, ладони холодные. Пытаюсь не смотреть в сторону Ника, но чувствую кожей – он двигается тяжело, уверенно, никуда не торопясь.

Луч света из окна ложится на его руки – сильные, длинные пальцы, легко охватывающие углы большой коробки.

Сердце стучит где-то в горле.

Генри. Надо позвонить Генри. Немедленно.

Нажимаю на его имя. Звонок тянется бесконечно. Пальцы холодеют ещё сильнее, будто кто-то льёт лёд под кожу.

Второй гудок. Третий. Если он не возьмёт…

– Да, Лили? – голос Генри раздаётся неожиданно громко, и я почти вздрагиваю.

– Генри… – стараюсь звучать спокойно, но голос всё равно дрожит. – Ты сказал… что придёт Кейси… но тут… парень. Он говорит, что он Ник. Он…

Ник в этот момент выпрямляется, коробка в его руках. Он смотрит через плечо. Отворачиваюсь, будто рассматриваю витрину.

– Лили, – Генри тяжело выдыхает, словно только сейчас понял, что я испугалась. – Всё в порядке. Ник – мой племянник. Я думал, Кейси к тебе доберётся, но она подвернула ногу. Очень расстраивается, что не сможет помочь. Поэтому я отправил Ника вместо неё.

Ник. Генри зовёт его ласково. Без настороженности.

– Он… хороший парень, – продолжает Генри. – Не переживай. Ему можно доверять. Я специально просил его приехать к тебе утром.

Слова доходят не сразу. Будто проходят через толстое стекло.

Смотрю на Ника. Он словно чувствует, что разговор связан с ним. Стоит, прижав коробку к бедру, и ждёт. Ровно. Тихо. Взгляд прямой, немного хищный – но в нём нет открытой угрозы. Скорее – наблюдение.

– Лили? – зовёт Генри – я молчу чуть дольше, чем нужно. – Всё хорошо?

– Да… думаю… да, – выдыхаю наконец, хотя сердце всё ещё не верит словам. – Спасибо, Генри.

Кладу трубку. Секунда – чтобы прийти в себя. Пальцы всё ещё дрожат.

Собираюсь повернуться… Но Ник уже стоит ближе, чем был.

Не вплотную – но шага на два меньше, чем прежде.

– Всё нормально? – спрашивает он негромко. Голос не давящий. Но в нём есть странное внимание – будто он услышал больше, чем должен был.

Сглатываю.

– Да. Я… просто уточняла у Генри… насчёт… тебя.

Звучит глупо. Неуместно. Но ничего другого не выходит.

Ник чуть прищуривается, словно рассматривает мою реакцию, пытаясь понять что-то большее, чем сказано.

Потом кивает.

– Логично, – произносит он спокойно. – Ты осторожная. Это… хорошо.

Тон делает фразу двусмысленной.

Очень.

Киваю, немного растерянно, но держусь прямо.

– Так где тебе помочь? – Голос ровный, будто и не было до этого ни одной тревожной фразы.

Стараюсь не выдать, как трясёт изнутри.

– С коробками, – отвечаю я, указывая на ближайшую. – Эти – в зал. Новинки. Надо расставить.

Он идёт неторопливо, почти лениво, но в каждом шаге ощущается уверенность. Берёт коробку без видимого усилия – там килограмм десять, не меньше. Кожа на руках чуть натягивается, он будто даже не замечает веса.

– Полки по жанрам, – поясняю, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Вон там – романы, левее – детективы, дальше нон-фикшн. Главное не перепутать.

– Ненавижу книги, – произносит он так, словно бросает что-то на пол.

Рука с обёрткой замирает в воздухе.

– Прости?.. – переспрашиваю, хотя прекрасно услышала.

Он чуть поворачивает голову, смотрит прямо, не отводя глаз:

– Книги. Ненавижу. В книжных душно. Как в старых чердаках. И от всех этих «великих мыслей» почему-то всегда хочется выйти покурить, даже если не куришь.

Внутри что-то болезненно сводит. Книги – единственное место, где безопасно. А он говорит о них так, словно это грязная вода в подвале.

– Зачем тогда ты здесь, если всё это отвратительно? – замечаю я, складывая коробочный нож.

– Я здесь не по своему желанию, – равнодушно отвечает Ник. – По просьбе. Разница большая.

Разрезаю скотч на следующей коробке. Пахнет типографской краской, чуть влажным картоном. Для меня это запах дома. Для него – судя по выражению лица – почти как свалка.

– Можешь просто помогать и не комментировать, – выдыхаю я, ставя стопку книг на стол. – Отвращение к литературе не входит в список обязанностей.

Он усмехается почти беззвучно. Даже смех у него без радости.

– Ты защищаешь книги, как будто это живые существа, – произносит он, подходя ближе к полкам. – Милое заблуждение.

– А ты всех людей насквозь видишь, да? – не выдерживаю я.

– Не всех. – Он медленно оглядывает меня снизу вверх. – Но некоторые – слишком прозрачные.

Челюсти сами собой сжимаются.

– Романы – вот сюда, – говорю жёстче, чем собиралась, указывая на верхний ряд. – Женские – ближе к проходу, исторические – левее.

– У любого мусора есть тот, кто его собирает, – лениво комментирует Ник, расставляя книги по местам. Делает при этом всё чётко, ровно, без суеты. – Вопрос – зачем.

Делаю вид, что не слышу. Поворачиваюсь к витрине, разбираю следующую коробку, но взгляд всё равно цепляется за стекло. Там, где по утрам обычно отражается улица, сегодня всё выглядит как-то… смазанно. Марево от жары, свет, блики. Только моё отражение. И вывеска кофейни напротив.

Тень, которая раньше маячила за стеклом, больше не появляется. И почему-то от этого ещё хуже.

Глотаю воздух, возвращаюсь к столу, чтобы не смотреть на окно. Пальцы скользят по корешкам. Руки действуют автоматически – сортировка по алфавиту, жанру, издательству.

– Ты побледнела, – вдруг говорит Ник откуда-то сбоку. – Всё в порядке?

– Свет, – коротко отвечаю я. – Витрина бликует.

Его взгляд почти физически ощущается на коже, но он ничего не добавляет. Берёт ещё одну стопку, уходит вдоль ряда. Двигается тихо, но при этом есть ощущение, что стеллажи реагируют на его присутствие – как на чужака.

Минута. Другая. Шорох страниц, глухие стуки книг о полку.

– Мне нужно отойти, – говорит он неожиданно. – Звонок.

– Конечно. – Киваю, не поднимая глаз. – Выйди, пожалуйста, на улицу. Здесь связь прыгает.

– Уже выхожу, – отвечает он.

Слышится тихий звон колокольчика над дверью. Воздух будто становится чуть свободнее.

Несколько секунд стою, вслушиваясь в тишину. Никаких шагов. Никакого голоса. Только далёкий шум улицы и вентилятор под потолком.

Сажусь за кассу, открываю журнал поставок, проверяю накладную. Рука всё ещё дрожит – заметно по тому, как ручка царапает бумагу.

В этот момент раздаётся звонок.

Телефонный. Не колокольчик. Стационарный аппарат на стойке оживает резким, почти истеричным звуком.

Вздрагиваю так, что ручка выскальзывает из пальцев и падает на пол.

Секунду просто смотрю на телефон, словно это не предмет, а живая вещь, готовая укусить.

На дисплее – «Номер не определён».

В горле пересыхает.

Может, это больница? Или поставщик? Или…

Подхожу ближе. Рука тянется к трубке, но пальцы останавливаются в паре сантиметров.

Поворачиваю голову к окну. У витрины – пусто. Только отражение стеллажей и мой силуэт. Никаких фигур. Никаких силуэтов.

Телефон продолжает звонить, каждый сигнал будто отдает в виски.

– Вдох, – шепчу себе. – Это просто звонок.

Хватаю трубку, подношу к уху.

– Holloway Books, здравствуйте… – голос срывается на середине фразы.

В ответ – тишина. Не глухая. Живая.

Кто-то дышит.

Необычно громко. Слишком близко к микрофону. Каждый выдох – шорох стекловаты прямо в ухо. Каждый вдох – тянущийся, хрипловатый, долгий.

Спина покрывается липким потом. Ладони влажные, пальцы немеют.

– Алло? – говорю ещё раз, уже тише. – Вы… меня слышите?

Дыхание будто становится чуть глубже. Никаких слов. Ни звука. Только присутствие.

Мир сужается до этого шороха в трубке. В голове мгновенно всплывает утренний силуэт у витрины. Слова из сообщения на мобильный пару месяцев назад: «Тебе не бывает страшно одной в магазине вечером?» Тогда я решила, что это чья-то неуместная шутка.

– Если у вас… – голос упал почти до шёпота, – если вам нужна книга или вы хотите сделать заказ, вам нужно говорить.

Ответа нет. Только короткий, слишком громкий вдох, словно человек на том конце линии резко приблизился к микрофону.

Подступает тошнота.

Пальцы сжимаются на пластике так сильно, что суставы побелели.

– Я кладу трубку, – выдыхаю я. – Если это розыгрыш – он не смешной.

В ответ – резкий, почти рычащий выдох. Не слово. Но в нём столько напряжения, что по спине бегут мурашки.

Разрываю соединение. Трубка падает с глухим щелчком.

Секунду сижу неподвижно. В ушах всё ещё звенит от этого дыхания.

Поворачиваюсь к окну. Снаружи кто-то проходит с собакой – женщина в шляпе, ребёнок с мороженым. Обычный день. Никаких людей, застывших у витрины.

Дверной колокольчик звенит почти сразу после того, как я отнимаю пальцы от трубки.

Дёргаюсь так, будто кто-то выстрелил.

На пороге – Ник. Всё та же тёмная футболка. Телефон в руке. Экран ещё подсвечен. Пальцы неторопливо скользят по нему, как будто только что он закончил разговор.

Взгляд поднимается на меня. Чуть приподнятая бровь. Слишком спокойное лицо.

– Ты как будто призрака увидела, – произносит он. – Тут всё нормально?

Губы пересохли.

– Звонок был… – выдавливаю из себя. – На стационарный. Никто не отвечал.

Он наклоняет голову, как хищник, принюхивающийся к воздуху. Уточняет:

– Просто молчали?

Киваю.

– Дышали, – добавляю я, и от этих слов самой становится холоднее. – Сильно.

Несколько секунд он молчит. Взгляд становится чуть более тёмным, серьёзным.

– Такое бывает, – произносит наконец. – Дети, скучающие идиоты. Номер не определён?

Киваю снова.

– Забей, – говорит он тихо. – Если кто-то захочет сделать что-то серьёзное – скажет. Остальные просто любят щекотать нервы.

Говорит это так, словно знает по опыту. Будто сам когда-то звонил с неизвестного и молчал. И всё равно в его голосе нет легкомыслия. Только констатация факта.

– Ты куда уходил? – спрашиваю я.

– Тут, на углу, нормальный приём, – отвечает Ник. – Внутри сеть скачет.

Опирается плечом о стойку, смотрит чуть в сторону, не прямо на меня. Нет ни улыбки, ни привычного сарказма. Просто спокойствие. Странное, плотное, как бетон.

– У тебя всё под контролем, Холлоуэй, – добавляет он. – Никто тебя отсюда не утащит.

И непонятно, то ли он успокаивает этой фразой, то ли предупреждает.

К вечеру магазин выглядит так, будто над ним поработала бригада профессиональных мерчандайзеров. Полки в идеальном порядке, витрина сверкает, коробки разобраны и аккуратно сложены у стены.

Спину ломит, пальцы гудят, но внутри есть странное ощущение выполненной работы – того самого, что обычно возникало, когда мы с бабушкой закрывали магазин после рождественской ярмарки.

Ник ставит последнюю книгу на верхнюю полку, спрыгивает со стремянки. Движения чёткие, отточенные, без лишних слов.

– На сегодня всё, – говорю я, проверяя последнюю позицию в журнале. – Спасибо за помощь.

Он хмыкает:

– Всегда рад потратить день в компании вещей, которые терпеть не могу.

Но в этом хриплом голосе меньше яда, чем утром. Или это я просто привыкла его слышать.

– Ты мог отказаться, – напоминаю ему. – Никто не заставлял.

– Неправда, – отвечает он спокойно, поднимая рюкзак. – Есть люди, от чьих просьб отказаться сложно.

Легко накидывает рюкзак на плечо. Достаёт из него чёрную куртку, надевает, будто облачаясь в плотный панцирь. Следом – шлем. Матовый, с нечётким рисунком, похожим на чешую.

Подходим к двери почти одновременно. Воздух на улице стал прохладнее, свет фонарей ещё бледный, не до конца проснувшийся.

Поворачиваюсь к замку, ключ туго проворачивается, защёлка встаёт на место с глухим щелчком. В этот момент Ник чуть наклоняется ближе:

– Далеко тебе? – спрашивает он небрежно. – Могу подбросить.

Слова звучат так лениво, будто ему и самому всё равно – повезёт он кого-то или поедет один. Но внутри всё сжимается.

Мгновенно представляется: мотоцикл, ночь, неизвестный мужчина, его руки на руле, чужое дыхание где-то рядом. И ещё одно – если узнает адрес, будет знать, где живу. Где бабушка. Где дом. Где всё.

– Не нужно, – слова вырываются слишком быстро. Слишком резко. Приходится сгладить: – Встречаюсь с подругой.

Приподнимает бровь.

– Поздновато для встреч.

– У неё вечерняя смена в кафе. – Слова складываются сами, ложь растёт, как снежный ком. – Мы… договорились пересечься после закрытия. Это буквально в двух кварталах отсюда.

Делаю жест куда-то в сторону главной улицы – так, чтобы не совпадало с настоящим направлением домой.

Несколько секунд он просто изучает моё лицо. Взгляд цепкий, внимательный, как будто считывает микродвижения. Зрачки чуть расширены, подбородок сдвинут вперёд, губы расслаблены – ни улыбки, ни злости.

Плечи сами собой напрягаются, лопатки сводит, будто в любую секунду придётся бежать.

Наконец он чуть дёргает уголком губ:

– Как скажешь, Холлоуэй. Твои пешие маршруты – твоя ответственность.

Пожимает плечами, разворачивается.

У обочины – байк. Чёрный, тяжёлый, будто вырезанный из тени. Металл матовый, на баке – тёмный рисунок, различимый только при свете фонаря.

Ник подходит к мотоциклу так, словно делает это сто лет: движением, доведённым до автоматизма. Скидывает рюкзак в кофр, надевает шлем. Подбородок исчезает за чёрным пластиком, лицо растворяется в отражении фонаря.

Рёв мотора вспарывает тишину слишком резко. Плечи дёргаются от неожиданности, хотя я и ожидала услышать этот звук. Вибрация катится по асфальту, отзывается в коленях.

Он даже не оглядывается. Просто разворачивает байк, газует и срывается с места, оставляя после себя полоску света от фары и запах бензина, который цепляется к воздуху.

Улица снова становится тихой. Слишком тихой.

Фонари горят неравномерно – какие-то ярко, какие-то еле тлеют. Между ними – провалы тьмы.

Ключи в ладони звенят, каждый звук отзывается в ребрах. Шаг получается слишком быстрым для обычной прогулки, но слишком медленным для того ужаса, который поднимается в груди. Приходится выровнять дыхание – иначе паника накроет меня прямо здесь, на тротуаре.

Тротуар пуст. Но каждый раз, когда мимо проезжает машина, сердце подпрыгивает – фары выхватывают из темноты куски домов, кусты, садовые заборы. В каждом из них чудится фигура.

Ускоряю шаг. Пятки гулко бьют по плитке, дыхание становится громче, чем хотелось бы. Воздуха не хватает, хотя ночь прохладная.

Кажется, что кто-то идёт следом. Оборачиваюсь – улица пуста. Только мусорный бак у обочины и чужие окна, зашторенные, тёмные.

Но ощущение – будто в спину упирается взгляд. Чужой, настойчивый. Такой же, как у витрины. Такой же, как тишина в трубке, где слышно только тяжёлое дыхание.

Шаг почти переходит в бег. Сумка бьётся о бедро, ключи в ладони впиваются в кожу. Лёгкие жжёт, ноги подкашиваются, но останавливаться нельзя.

Поворот. Ещё один. Дом показывается только когда кажется, что сердце уже выскочит из груди. Крыльцо – как спасательный круг. Ступени преодолеваются рывком.

Пальцы трясутся так, что ключ долго не попадает в скважину. Металл скребёт по замку, звук режет слух. Наконец щелчок. Дверь приоткрывается, впуская внутрь.

Захлопнуть. Провернуть ключ до упора. Задвинуть цепочку. Только после этого можно позволить себе первый настоящий вдох. Глубокий, болезненный.

Упираюсь лбом в холодное дерево двери. Закрываю глаза, и память тут же подбрасывает обрывки дня: силуэт у витрины, тяжёлый выдох в трубке, зелёные глаза Ника, байк, растворяющийся в темноте.

И ещё одна мысль, тихая, липкая.

Если это совпадения – их слишком много для одного дня.