Глава 6

Иногда утро кажется мне чужим. Не моим. Просыпаюсь в своей комнате на втором этаже старого дома. Спускаюсь на кухню босиком, тёплый свет сквозь занавески ложится пятнами на деревянный пол. Наливаю себе чай, опираясь на прохладную столешницу. Аромат свежезаваренного напитка заполняет кухню, тонкий пар поднимается от чашки. Делаю пару быстрых глотков, обжигая губы – спешу, как всегда. И всё же на мгновение останавливаюсь, позволяя этому вкусу немного вернуть меня к жизни. Мысленно отмечаю: сегодня – вторник. А это значит, что в магазин может заглянуть миссис Вэстбрук, та самая, что всегда просит «что-то с хеппи-эндом, но не слишком ванильное».

Ставлю чашку на подоконник, достаю телефон и набираю номер регистратуры Мемориальной больницы Сент-Джозефа. Несколько гудков – и я слышу вежливый голос медсестры:

– Мемориальная больница Сент-Джозефа, добрый день. Чем могу помочь?

– Доброе утро, – стараюсь говорить спокойно. – Меня зовут Лилиан Холлоуэй. Я хотела бы узнать, как чувствует себя моя бабушка, Элеонор Холлоуэй. Она поступила после операции на сердце, палата 346.

– Подождите, пожалуйста.

Слышится щелчок, как будто листают бумаги или проверяют данные в системе. Я почти не дышу.

– Да, вижу. Сегодня её состояние стабильно. Спала спокойно. Врач будет с обходом после десяти, он сможет дать больше информации. Хотите, чтобы мы передали, что вы звонили?

– Да, пожалуйста. Спасибо вам большое.

Кладу трубку и выдыхаю. Словно груз на плечах стал немного легче. Хоть и ненадолго. Отпускает – как будто кто-то раскрутил тугую пружину внутри меня, но она всё ещё там, готовая сжаться в любой момент.

Поднимаюсь на второй этаж, захожу в ванную. В зеркале отражается уставшая, но немного посвежевшая версия меня. Расплетаю тугую косу, волосы падают на плечи мягкими волнами – они всё ещё помнят форму, которую задала им коса. Провожу пальцами по прядям, потом расчесываю, разглаживая пушистые завитки.

Умываюсь прохладной водой – она бодрит. Решаю немного подкраситься. Включаю музыку на телефоне – что-то лёгкое, с приятным битом, и, пока рисую румянец на скулах, двигаюсь в ритм. Почти танцую, впервые за долгое время. Подкрашиваю губы блеском, отчего они кажутся чуть полнее, и аккуратно расчёсываю брови. Лицо в зеркале улыбается мне – бледное, но живое.

Натягиваю светлые джинсы, и с удивлением замечаю, что они сидят свободнее, чем раньше. Беру розовую рубашку – она такая же мятая, как и я, но мягкая и знакомая. Застёгиваю пуговицы, оставляя верхнюю расстёгнутой. Из ящика достаю маленький флакон духов с ароматом апельсина и ванили – бабушка подарила его мне на день рождения, сказала, что он пахнет летом. Распыляю немного на запястья и за уши.

Сумку – тканевую, с вышивкой полевых цветов, – накидываю на плечо. Телефон, ключи, блокнот, ручка. Всё на месте. Я готова.

Стою у порога на секунду дольше, чем нужно, смотрю на дверь – и делаю шаг в новый день.

Подхожу к двери книжного магазина, втыкаю ключ в замок и проворачиваю его, слыша щелчок. Включаю электричество. Свет медленно вспыхивает в зале, заставляя пыльные частицы закружиться в воздухе. Щёлкаю выключателем над кофейной машиной – она начинает гудеть, нагреваясь. Компьютер на кассе загружается, экран мигает. Подключаю карточный терминал. Поднимаю жалюзи на витрине и распахиваю дверь, переворачивая табличку: OPEN.

Колокольчик звенит над дверью почти дружелюбно. Первые клиенты – двое школьников, они заходят в магазин, рассматривают комиксы, тихо шепчутся между собой, иногда посмеиваются. Потом появляется мужчина лет сорока с бейсболкой на затылке – молча берёт книгу по садоводству и так же молча расплачивается. В этой рутине есть нечто утешительное, почти обыденное спокойствие.

Колокольчик звенит так тихо, будто кто-то провёл пальцами по хрупкому стеклу. Звук невесомый – но меня будто ударяет током. Внутри всё сжимается. Сердце делает глухой скачок – больно, почти оглушительно.

Поворачиваюсь резко, слишком резко – позвоночник щёлкает. Пальцы сильнее сжимают книгу, обложка потрескивает под давлением.

И вижу его.

Ник. С той же ленивой размазанной тенью улыбки. С чуть влажными волосами, будто он стоял под утренним туманом… или под дождём, которого не было. В кожаной куртке, как будто ему плевать на жару. С белым стаканчиком кофе в руках, который смотрится в его ладонях совсем несочетаемо – слишком «домашне», слишком «мирно» для того, как он выглядит.

Он просто стоит в дверях. Высокий. Темноволосый.

И всё во мне кричит: беги.

– Утро, книжная королева, – тихо произносит Ник, растягивая гласные, будто пробует звук на вкус. Опирается плечом о дверной косяк – непринуждённо, но слишком уверенно.

Застываю, не дыша. Под ложечкой – холодный провал. Пальцы немеют, потому что мозг на секунду рисует картинку: именно такой силуэт стоял у витрины, именно такие плечи, такой угол наклона головы, такая тень.

За долю секунды успеваю подумать: «Это он. Это был он!»

Он следил. Он звонил. Он дышал в трубку. Он…

Горло перехватывает.

Ник делает шаг внутрь.

– Держи. – Он протягивает стаканчик, будто подаёт предложение мира. – Твой любимый: ванильный сахар, корица, молоко. Без пенки. Ты пенку ненавидишь.

Сердце покрывается льдом.

Откуда?!

Пальцы сжимаются так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Слова вылетают изо рта рваными, не моими:

– Откуда знаешь?

Он медленно моргает. Настолько медленно, что кажется – это жест хищника, который не спешит.

– Догадался. – Пожимает плечами, будто это не имеет значения. – Ты похожа на человека, который выбирает сладкое, чтобы утро казалось мягче, чем оно есть на самом деле.

Слова скользят по коже, как холодное лезвие.

Ник смотрит на меня, не отводя взгляда. Глаза светлые, хищно-спокойные. В них нет тёплого блеска – только внимательность.

– Что ты тут делаешь? – стараюсь говорить ровно, но голос дрожит. – Ты же… ненавидишь книги.

Он губами повторяет: «книги», будто пробует слово на вкус – и тихо усмехается.

– Генри позвонил, – наконец отвечает парень. – Сказал прийти. Потому что ты одна.

Это «одна» – слишком точное, слишком прицельное. Он будто проговаривает вслух то, что я скрываю от всех.

Мои ладони становятся влажными. Плечи поднимаются сами собой – защитная реакция, почти незаметная, но я её ощущаю.

– Странно, – выдыхаю. – Меня… он не предупредил.

Ник мягко наклоняет голову, взгляд цепляется за меня с неожиданной остротой:

– Элемент неожиданности. – И улыбка. Не добрая. Совсем.

Он проходит мимо меня – слишком близко. Чувствую запах холодного ночного воздуха, мотоциклетной кожи и чего-то ещё… железного.

Замираю. Ник идёт дальше, но мне кажется, что его взгляд остаётся на коже, как след.

Сажусь на корточки, будто собираю что-то с пола, хотя там пусто – просто нужно опуститься, чтобы вернуть дыхание.

Ник идёт вглубь магазина и садится в кресло у окна – развалившись, будто он дома. Закидывает ногу за ногу, руки – за голову. Есть что-то расслабленно-наглое в его движениях. Но расслабленность – это маска, я чувствую кожей: под ней что-то острое, непредсказуемое.

Он закрывает глаза. Но я знаю, что он меня видит – по напряжению в его плечах, по тому, как пальцы легко постукивают по креслу.

Ощущаю взгляд даже сквозь его опущенные веки.

Поворачиваюсь к прилавку. Ставлю стакан подальше от себя, будто это опасный предмет.

Сердце всё ещё бьётся слишком сильно, слишком быстро. Густой страх поднимается по позвоночнику – липкий, вязкий.

И только одно крутится в голове: зачем он вернулся?

Заходит миссис Вэстбрук. Как всегда, в пестром кардигане и с огромной сумкой на плече.

– Доброе утро, Лилиан. Сегодня хочется чего-то солнечного. Но без глупостей. – Она подмигивает, и я киваю, провожая её к полке с лёгкими романами.

– У нас как раз новое поступление, миссис Вэстбрук. Думаю, вам подойдёт «Летний дневник Джун» – там и тепло, и немного грусти.

– Идеально, – отвечает она, листая страницы. – Беру.

Пробиваю покупку, принимаю оплату, улыбаюсь – и краем глаза вижу, как Ник, полулежа в кресле, наблюдает за мной. Его взгляд цепкий, и, хотя он ничего не говорит, в нём всё же читается раздражение.

Следом заходят двое студентов – парень с рюкзаком и девушка с синими волосами. Они смеются, тычут друг друга в бок, а потом подходят к стенду с фэнтези. Я советую им несколько книг – «Войны акации», «Девятую жизнь Блэка» – и они, заулыбавшись, уносят по экземпляру к кассе.

– Видишь, – не удержавшись, киваю в сторону Ника. – Книжный бизнес не такой мёртвый, как ты думал.

Он даже не удостаивает прилавок взглядом, только фыркает, коротко, с насмешливым выдохом:

– О, прости. Должно быть, ошибся.

– Ну, не у всех есть сердце, – вылетает прежде, чем успеваю прикусить язык.

Его губы чуть дёргаются – то ли в усмешке, то ли в предупреждении. Светлые глаза поднимаются на секунду, цепляют взгляд, и в них что-то холодно-оценивающее, без тени раздражения или боли. Только факт: услышал, отметил.

Но он ничего не говорит. Закрывает глаза и откидывается в кресле, заложив руки за голову, словно решил, что я больше не достойна ответа.

Глубоко вздыхаю и отворачиваюсь. Так даже легче. Клиенты идут один за другим: кто-то ищет кулинарные рецепты, кто-то – подарки для внуков, кто-то просто спрашивает, как пройти к автобусной остановке.

Улыбка наклеена на лицо, голос ровный, движения отточены. Помогаю, советую, упаковываю, пробиваю покупки. В голове стучит одно: держись в ритме, не думай, что он сидит за спиной и всё видит.

В какой-то момент чувствую затылком, что кресло у окна опустело. Оборачиваюсь: куртка висит на спинке, Ника нет.

Грудь на секунду сжимает. Слишком резкий провал – будто кто-то дёрнул ковёр из-под ног.

Отгоняю мысль, возвращаюсь к миссис Беннет – она выбирает подарок уже почти сорок минут, всё переспрашивает, смущённо смеётся над собственной забывчивостью.

– Вот этот, с розовой обложкой, пожалуйста… Да, и в подарочную упаковку, милая. Праздник у нас, – говорит она, мягко трогая пальцем корешок.

Киваю, беру книгу, достаю бумагу с лавандовым принтом, аккуратно заворачиваю. Ленты, бантик – машинальные движения рук.

Часы на стене тикают слишком громко. Смотрю на дверь. Ника нет уже почти двадцать пять минут.

Может, ушёл насовсем. Может, и к лучшему.

И в этот момент дверь распахивается так резко, что колокольчик визжит, а у меня сердце падает в пятки.

Ник входит стремительно, как будто его швырнуло внутрь ветром. В руках – бумажный пакет из забегаловки за углом. Почти врезается в миссис Беннет.

– Ох! Молодой человек, вы меня чуть не сбили! – Она хватается за сумочку.

Ник ловит её за локоть, удерживает, и делает это так быстро и точно, будто его тело действует раньше, чем это осознает разум.

– Простите, мэм. Моё невнимание, – коротко бросает парень, чуть наклоняя голову. – Осторожнее на ступеньках.

Голос ровный, без улыбки, без нарочитой вежливости. Просто факт: он должен это сказать.

Смотрю, как Ник помогает миссис Беннет выйти, а внутри растёт странное чувство – будто наблюдаю за человеком, который сосредоточенно контролирует каждый свой жест. Как будто играет роль, которую помнит наизусть.

Он возвращается и оборачивается ко мне. Лицо сразу каменеет, словно кто-то выключил в нём всё человеческое.

– Закрывай, – говорит Ник, бросая пакет на столик у окна. – Перерыв.

– Что? – моргаю, всё ещё держась за край прилавка. – Зачем?

– Потому что ты сейчас рухнешь, – отвечает он без тени шутки. – И вкусно упадёшь лицом в кассу. Но это плохо для бизнеса. Так что переворачивай табличку и запирай дверь.

– У меня нет времени на… – начинаю я, но он даже не даёт договорить.

– Лилиан, – он произносит моё имя спокойно, но в голосе появляется сталь. – Закрывай. Или сам выключу свет, выгоню всех и повешу замок. Выбирай.

Взгляд – твёрдый, без насмешки. Что-то в нём заставляет горло пересохнуть.

С недовольным вздохом и откуда-то взявшейся дрожью в пальцах иду к двери, переворачиваю табличку на CLOSED, поворачиваю ключ. Сзади слышится шелест пакетов. Ник достаёт два контейнера, ставит на стол. Открывает. Запах лосося и тёплого риса бьёт в нос.

– Вот. – Парень толкает один контейнер ближе ко мне. – Лосось терияки, рис, немного овощей. Без сахара, без соуса поверх, без всего, что делает жизнь чуть приятнее. Как раз в твоём стиле.

Глотаю воздух. Это слишком точно. Настолько, что становится не по себе.

– Я не просила, – слова выходят сухими, как щебёнка на языке.

– Знаю. – Он даже не поднимает взгляда. – Ты вообще ничего не просишь. Тебе легче упасть. Но меня дядя убьёт, если ты свалишься в голодный обморок посреди смены. Так что ешь.

– Ты не мой брат, не друг и не врач, – отвечаю я резко.

И слава Богу.

– Нет. – Он наконец смотрит прямо на меня. Светлые глаза холодные, но внимательные. – Но я сейчас здесь. А все остальные – нет. Так что у тебя не особо большой выбор, книжная королева.

Неожиданно становится холодно, хотя в магазине жарко. Тот, кто сейчас здесь, как будто напоминает: я действительно одна.

Контейнер открыт, запах дразнит, желудок сводит от голода. Я ела в последний раз вчера утром. Невидимая петля вокруг грудной клетки затягивается туже.

Открываю вилку, тычу ей в еду, будто она – спасательный круг. Лосось мягкий, тёплый, привкус соевого соуса, чуть подпечённые овощи. Каждый укус – как глоток воздуха после задержки дыхания.

Ник сидит на стуле рядом, чуть в стороне, ковыряет свою порцию, делая вид, что ему вкусно. Челюсть напряжена, пальцы иногда сжимают вилку так, что костяшки белеют. Периодически он смотрит в окно, словно проверяет, всё ли на месте снаружи. Взгляд быстрый, изломанный, непривычно тревожный для человека, который презирает всё вокруг.

– Мог бы не приходить, – тихо произношу я, глядя в контейнер, чтобы не встретить его взгляд. – Генри бы понял.

Он коротко, почти глухо усмехается. Не смешно – скорее хищно.

– И смотреть, как ты медленно сгораешь от собственной тревоги? – Поворачивает голову чуть вбок, как будто лучше рассматривает мою реакцию. – Поначалу было даже занятно.

Пауза. Мгновение.

– Потом стало раздражать.

Кожа поднимается мурашками. Он это сказал слишком спокойно. Слишком честно.

На языке вертится вопрос: «Давно? Как долго ты наблюдал? Почему?»

Но вцепляюсь пальцами в вилку и проглатываю его вместе с воздухом.

Не хочу слышать ответ. Не уверена, что выдержу.

Он доедает быстрее, чем я, собирает пустой контейнер, мой тоже забирает, хотя там осталась ещё половина порции.

– Эй…

– Дальше не влезет, – спокойно отрезает он.

Уходит к мусорке, выбрасывает остатки. Возвращается уже со стаканом – высоким, с крышкой, с фиолетовым напитком внутри. Ставит передо мной.

– Это что ещё? – спрашиваю я недоверчиво.

– Коктейль, – отвечает Ник скучающим тоном. – Лаванда, молоко, немного сиропа. Без сахара.

Смотрит прямо.

Коктейль пахнет странно: сладко и тревожно. Делаю маленький глоток – и лаванда мягкой волной накрывает язык, сливки оставляют тонкий шлейф на нёбе. Слишком уютно. Непривычно уютно – от человека, которого боюсь.

И именно в этот момент телефон на стойке вибрирует так резко, что у меня выскакивает сердце.

На экране высвечивается: Мемориальная больница Сент-Джозефа.

Внутри всё обрывается.

Берусь за трубку обеими руками – слишком крепко.

– Алло? – голос глухой, едва слышный.

– Доброе утро, это больница Сент-Джозефа, я говорю с Лилиан Холлоуэй? – звучит ровный профессиональный голос с лёгким металлом тревоги.

– Да… это… я.

Слова дальше слышатся как сквозь воду:

– У вашей бабушки, Элеонор Холлоуэй, произошла острая дыхательная недостаточность с эпизодом остановки дыхания. Её немедленно перевели в отделение интенсивной терапии. Сейчас она в тяжёлом состоянии, но в сознании. Мы уже начали комплексную стабилизацию: интубация, подключение к ИВЛ, мониторинг в динамике. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Мы делаем всё возможное…

Фразы падают одна за другой, как железные гири. Острая дыхательная… остановка дыхания… реанимация… тяжёлое состояние…

Пальцы немеют. Телефон становится слишком тяжёлым. Пространство вокруг сужается до тонкого туннеля, где звуки глохнут.

Не сразу понимаю, что трубка выскальзывает из руки. Кто-то ловит её раньше, чем она падает. Резкий рывок – Ник оказывается рядом, пальцы стискивают мой локоть, удерживая меня вертикально.

– Лили? – голос более низкий, чем обычно. Без насмешки. – Что они сказали?

Пытаюсь сфокусировать взгляд, но всё расплывается.

– Бабушка… остановка дыхания… реанимация… ИВЛ… – Слова выдыхаются рваными обрывками. Грудь сжимает так, будто это моё дыхание остановилось.

Телефон уже в руке Ника. Он коротко, холодно говорит в трубку:

– Да. Да, она рядом. Да, мы скоро будем. – Он сбрасывает вызов, даже не подняв на меня глаз. – Одевайся.

– Мне… нужно… – Пальцы ищут опору на краю стойки. – Магазин… я не могу просто закрыть.

Голос звучит чужим. Тонущим.

Его взгляд вспыхивает. Светлые глаза темнеют, зрачки расширяются.

– С ума сошла? – спрашивает он тихо. Опасно тихо. – Ты сейчас серьёзно?

– Магазин – её жизнь, – выдыхаю в ответ. – Она всегда говорила… нельзя просто закрыть двери…

Слова путаются. Может, это от страха, а может, от привычки держаться за полки, как за спасательный круг.

Ник делает шаг ближе. Очень близко. Так, что его тень падает на меня.

– Ты и есть её жизнь, – произносит он медленно, отчётливо, будто проталкивая каждое слово мне под кожу. – Не касса, не полки и не распродажа старых романов. Ты.

Ладонь сжимает моё плечо – сильно, но не больно.

– Либо сейчас выходишь отсюда, либо я выключаю свет, запираю магазин и выношу тебя, ясно?

За его спокойствием есть что-то такое, что не позволяет спорить. Но страх всё равно рвётся наружу.

– Ник, останься здесь, – шепчу я, хватаясь за прилавок, словно за якорь. – Я доеду на автобусе. Магазин не может быть пустым…

– Лилиан, – впервые за день он произносит моё имя так, будто это последнее предупреждение. – Магазин может. Ты – нет.

Пауза.

– Выйди из-за стойки. Сейчас же.

Стою, вцепившись в край прилавка. Ноги не слушаются.

Ник резко щёлкает выключателем – один, второй. Магазин тонет в полумраке. Только полосы света из окна ложатся на стеллажи.

– Всё. Официально закрыто, – бросает парень. Подходит к двери, переворачивает табличку на CLOSED, поворачивает ключ, проверяет замок. Всё это делает быстрыми, отточенными движениями, словно закрывает не книжный, а оружейный шкаф. Возвращается ко мне.

– Идём, – говорит он и даже не ждёт согласия – берёт за запястье и тянет к боковой двери.

Холодный воздух с параллельной улицы обрушивается на кожу ушатом ледяной воды.

На мгновение застываю на пороге. Из полумрака магазина – вдруг в яркий дневной свет. Трещины на асфальте, дрожащий от жары воздух. И – мотоцикл.

Чёрный, матовый, будто проглатывающий свет. На баке – узор, похожий на змеиные чешуйки. Глухо поблёскивает металл, пока Ник выуживает из кофра второй шлем.

– Нет, – вырывается у меня раньше любых разумных аргументов. – Я… я не сяду на это.

– У тебя есть лучше идея? – он смотрит прямо. – Автобус через двадцать минут. На перекладных будешь ехать минут сорок. У тебя есть столько времени?

Лёгкие сжимаются. Не знаю, сколько у меня есть времени. Не знаю, сколько есть у бабушки.

Голос едва слышен:

– Я боюсь.

Он пару секунд просто смотрит. Внимательно. Будто решает, что с этим делать.

– Боишься меня или дороги? – спрашивает Ник спокойно.

Ответ застревает в горле. Потому что я боюсь и того и другого.

– Слушай. – Он опускает шлем чуть ниже. – Я не собираюсь разбивать байк вместе с тобой. Он мне дороже, чем твои панические атаки. Так что постараюсь не убить нас по дороге.

Кривой намёк на шутку, но голос звучит сухо.

– Надень.

Накидывает шлем мне на голову, натягивает ремешок. Слишком туго.

– Ай, – вырывается шепотом.

– Лучше так, чем твой мозг на обочине, – бурчит ник. Снимает с себя кожаную куртку, кидает мне. – Это тоже.

Куртка тяжёлая, с чужим теплом внутри, пахнет бензином, ночным воздухом и чем-то острым, едва уловимо металлическим.

– Ник, я…

– Никаких «я», – отрезает он. – Левая нога сюда, – показывает на подножку. – Потом перекидывай правую и садись вплотную. Если начнёшь держаться за сиденье – слетишь к чёрту. Держись за меня.

Мир сужается до его спины и блика на баке. Делать шаг страшно. Но ноги всё равно подчиняются. Ставлю ногу на подножку, перекидываю другую через сиденье. Сажусь. Пальцы сами вцепляются в его футболку. Ткань тёплая, под ней чувствуются напряженные мышцы.

– Крепче. – Он оборачивается на секунду. Светлые глаза чуть прищурены. – Не отпускай.

Пальцы сжимаются в кулаки. Обнимаю его за талию, прижимаясь сильнее, чем хотелось бы. Стыд смешивается с паникой, но это лучше, чем лететь на асфальт.

Двигатель оживает низким рыком, вибрация проходит по телу. Асфальт под колёсами дрожит. Байк трогается. Сначала медленно, потом быстрее. Ветер тут же бьёт в шлем, забирается под ворот куртки, обжигает шею.

Город превращается в полосы – вывески, окна, машины. Всё смазывается.

Сильнее прижимаясь к Нику, впечатываюсь в его спину, будто от этого зависит, доедем мы или нет. Сердце колотится в ритм с оборотами двигателя. На поворотах байк наклоняется, и кажется, ещё чуть-чуть – и мы просто рухнем.

Вырывается короткий всхлип, но его глушит ветер.

Через несколько минут – или вечность – байк резко замедляется. Передняя вилка клюёт, меня почти выкидывает вперёд, но рука Ника на секунду удерживает за колено.

– Жива? – спрашивает он, не глядя.

Не отвечаю. Киваю, забывая, что он этого не видит.

Он глушит двигатель. Тишина после рёва мотора кажется неправдоподобной. Перед нами – стеклянный фасад Мемориальной больницы Сент-Джозефа. Холодный, безликий, сияющий.

Пытаюсь стянуть шлем сама, но ремешок застегнут так туго, что пальцы не слушаются.

Ник встаёт рядом, одним движением отщёлкивает застёжку и аккуратно снимает шлем. Волосы рассыпаются по плечам, электризуясь и цепляясь за щёки.

Его пальцы на секунду задерживаются у подбородка.

Сдёргиваю с себя куртку – она горячая от моего тела. Бросаю в сторону Ника, и он ловит её одной рукой. Но я уже отворачиваюсь, даже не смотря, попала ли.

Влетаю в приёмное отделение. Холод от кондиционеров бьёт по лицу, пахнет антисептиком, лекарствами, чем-то металлическим. Пол блестит, свет слепит. Грудь стягивает так, будто воздух здесь плотнее воды.

Но одно знаю точно: дальше останавливаться нельзя. Бабушка там.

А возле входа, в дверях, Ник остаётся на секунду, задержавшись, будто проверяет пространство взглядом. Потом тихо заходит следом – тенью позади.

У стойки ресепшен – женщина лет пятидесяти, в голубой форме, с бейджиком на груди: «Сьюзен, RN». Я хватаюсь за край стойки, почти повисаю на ней, дыхание рвётся наружу с хрипами.

– Простите, – выдыхаю судорожно. – Мне нужно в отделение интенсивной терапии. Элеонор Холлоуэй. Она моя бабушка. Я её внучка!

Голос дрожит, и я слышу, как он срывается, становится высоким и беспомощным.

Сьюзен поднимает глаза от монитора, в её взгляде появляется сочувствие, но она качает головой:

– Мэм, я понимаю, насколько вам тяжело. Но в данный момент в палате проводятся процедуры. Доступ временно ограничен.

– Но… я её родственница! Я каждый день здесь! Почему я не могу войти сейчас?! – голос срывается в отчаянии.

– Я вижу ваше имя в системе, Лилиан. Вы действительно указаны как ближайший родственник и имеете право на информацию. Но прямо сейчас… доктор Сандерс просил не беспокоить. Он обязательно сам сообщит, как только можно будет зайти. Я обещаю вам. – Её голос звучит мягко, но с профессиональной уверенностью.

Слёзы сами текут по щекам. Быстро отворачиваюсь, чтобы она не видела, как мне больно. Ком в груди не отпускает. Не думая, резко разворачиваюсь и бегу в сторону коридора.

– Мэм! Пожалуйста, остановитесь! – кричит Сьюзен.

Позади стучат шаги. Кто-то уже зовёт охрану. Но я не останавливаюсь. Я знаю, где палата. Я просто должна её увидеть.

Ник где-то позади, я чувствую его присутствие. Он бежит за мной. У входа в блок интенсивной терапии кто-то в медицинском халате пытается меня остановить, но Ник резко хватает этого человека за запястье.

– Оставьте, – произносит он глухо, и в его голосе слышен скрежет металла. – Она просто испугана.

Врываюсь в палату 346 и останавливаюсь как вкопанная.

Пусто.

Постель аккуратно заправлена. Нет ни капельниц, ни экранов, ни звуков мониторов. Только тишина. Гулкая и страшная.

– Нет… – выдыхаю сдавленно. – Нет, нет, нет…

Ноги подкашиваются. Хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть. Мимо проходит молодой санитар, и я бросаюсь к нему.

– Элеонор Холлоуэй! Где она?! С палаты 346!

– Простите, мисс, но информация о пациентке может быть предоставлена только авторизованным лицам через врача, – он произносит стандартную фразу, даже не глядя на меня.

Оборачиваюсь – охранник уже приближается. Но Ник снова встаёт между нами, словно щит.

– Она не нарушитель. Она просто боится. Не трогайте её. Пожалуйста, – его голос по-прежнему звучит твёрдо, но уже без агрессии.

Вижу белый халат. Доктор Сандерс. Он выходит из другого коридора, усталый, с тенью на лице. Бросаюсь к нему и хватаю за рукав.

– Доктор Сандерс… где она?! Где моя бабушка? С ней всё в порядке?!

Он смотрит на меня, на секунду кажется, что его губы дрогнули. Потом он мягко обнимает меня за плечи.

– Лилиан. Пройдёмте, пожалуйста. У нас есть отдельная переговорная. Мы… мы всё обсудим там.

– Она жива?! Скажите! Пожалуйста! – Я едва держусь на ногах.

Доктор Сандерс не отвечает прямо. Он только смотрит в глаза, чуть кивает и повторяет:

– Пойдёмте.

К нам подходит женщина в сиреневом скрабе. Её зовут Кэрол – успеваю разглядеть имя на бейджике. Она машет мне рукой, приглашая идти за ней.

Следую за ней, чувствуя, как ноги не слушаются. Ник всё ещё рядом. Его шаги ровные, тяжёлые. Внутри у меня – сплошной гул, как будто сердце барабанит внутри грудной клетки. Всё остальное – как в тумане.

Когда мы входим в переговорную, в воздухе стоит тревожная, почти гнетущая тишина. Свет мягкий, приглушённый, но в этой стерильной комнате с белыми стенами, круглым столом, кожаными стульями и кувшином воды в углу даже уют кажется фальшивым.

Генри уже здесь. Он сидит, опустив голову, пальцы сцеплены в замок, ладони побелели от напряжения. Его плечи дрожат, хоть он и пытается держать спину прямо. Когда мы заходим, он медленно встаёт, пожимает Нику руку, – крепко, молча, с кратким кивком – а мне просто кивает. Его взгляд ищет что-то в моих глазах: ответ, подтверждение, что это не страшный сон, что я тоже чувствую, как всё рушится.

Опускаюсь на стул, словно кто-то выключил гравитацию и тело перестало быть моим. Ник стоит рядом, не торопясь садиться. Его руки сжаты в кулаки, взгляд – острый, сосредоточенный, как будто он не хочет, но обязан быть здесь.

Дверь открывается, и в комнату входит доктор Сандерс. Он всё тот же – собранный, уставший, в белом халате. Его лицо серьёзное, но не безучастное. Он садится напротив нас, кладёт на стол папку, раскрывает её так бережно, будто боится, что внутри – не бумаги, а наша жизнь, разрезанная по швам.

– Я знаю, как вам тяжело, – говорит он ровным, но тёплым голосом. – Элеонор поступила в реанимацию с острым приступом респираторной недостаточности. После перенесённого инфаркта и недавней операции её организм оказался крайне ослаблен. Мы действовали быстро: подключили аппараты ИВЛ, дали препараты для поддержания давления, сделали всё, что могли…

Он делает паузу, и моё сердце сжимается. Я перестаю дышать, боюсь услышать то, что уже понимаю.

– Несмотря на все усилия, её сердце остановилось. Она скончалась во сне. Мирно. Без боли. Время смерти – 14:42.

Голова тяжелеет так резко, будто в неё вставили бетонный блок. Не боль – пустота. Звон в ушах растёт, и слова… просто исчезают. Они есть, я их слышу – но словно через стекло, через несколько слоёв льда.

Сижу неподвижно. Пальцы автоматически сжимаются в кулаки, но я почти не чувствую кожу, не чувствую ногтей, не чувствую ничего.

Генри опускает глаза. Медленно. Осторожно. Как будто боится причинить мне лишнюю боль одним движением.

– Лили… – тихо говорит он.

Киваю. Не понимаю зачем. Просто кивок. Механический.

Мир не рушится – он затихает. Как будто звук выключили. Бледнеет, будто кто-то взял и убрал все цвета.

Я коротко выдыхаю. Сглатываю – челюсть судорожно дёргается. Горло сжимается не от слёз – от какой-то тягучей, чудовищной пустоты, которую даже не назовёшь болью.

Стул падает не от того, что я резко встаю, – я просто отодвигаю его ногой, и у него не хватает сил стоять. Он грохочет, а я – нет.

Я не кричу. Не плачу. Не хватаюсь за голову театральным жестом. Просто смотрю в одну точку.

Бабушки нет.

Эти слова проходят насквозь, как холодный ветер, и оставляют после себя боль.

Ник стоит рядом. Он не двигается. Лицо застыло, челюсть сведена до боли. Плечи подняты – защитная реакция, привычная. Он будто сам не понимает, что должен делать.

Потом – одно резкое, неровное движение. Он оказывается рядом быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Его рука ложится мне на плечо – твёрдо, чуть грубовато. Он не обнимает сразу. Он просто удерживает.

– Лилиан, – говорит он низким, хрипловатым голосом. Без пафоса. Без попытки «успокоить». Словно просто называет моё имя, чтобы я не исчезла вместе с этой тишиной внутри.

Я вдыхаю – едва слышно. Грудь подаётся вперёд – будто пытается вспомнить, как дышать.

– Дыши, – говорит он коротко, тихо, почти с раздражением. Так говорят люди, которые боятся сильнее, чем показывают.

Делаю вдох. Точный, глухой. Воздух будто царапает изнутри.

Он подходит ближе. Его ладонь ложится на мою лопатку – неловко, как будто он никогда этого раньше не делал. Не гладит. Не сжимает. Просто держит.

И эта простая опора – единственное, что сейчас не кажется чужим.

Мир всё ещё размытый, глухой, похожий на пустой коридор без дверей. Слова Генри повторяются в голове, но бессмысленно, как буквы на стенде в аэропорту, когда ты слишком устал, чтобы их читать.

Бабушки. Нет.

Я не падаю. Не кричу. Даже слёзы не приходят.

Только одна мысль: «Я теперь одна. Совсем».

Ник чуть наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. Его брови сведены, глаза – острые, светлые, но в них что-то едва уловимое… какое-то сдержанное, чужое, но настоящее участие.

– Я здесь, – произносит он. Коротко. Жёстко. Как обещание, от которого он сам не в восторге.

Мой взгляд дрожит, а небо наклоняется слишком быстро.

Темнота поднимается без предупреждения – как вода, в которую шагнул не глядя.

Последнее, что ощущаю, – его рука, крепко удерживающая меня за плечо. Чтобы не упала.