Глава 7

Сознание возвращается не рывком – волной. Тягучей и тяжёлой, как будто меня выталкивает из глубины. Сначала – запах. Резкий, стерильный, обжигающий ноздри. Хлорка, спирт, что-то кислое, больничное. Непрошибаемое.

Глаза распахиваются сами. Свет больничных ламп бьёт в зрачки, словно лезвие. На мгновение перед глазами всё расплывается, двоится. Мир кажется не настоящим – слишком белым, слишком ровным.

Голоса где-то рядом звучат приглушённо, будто за стеклом. Щелчки приборов, шаги, тихие команды.

Медсестра склоняется надо мной, её лицо спокойно, но в глазах – усталое сочувствие.

– Тише, милая. Вы в безопасности. Всё хорошо… – Голос мягкий, но дрожит, будто она знает, что говорит неправду.

Хочу вдохнуть – и воздух обрывается изнутри. Тошнота поднимается резко, больно. Меня наклоняют, подставляя пластиковый лоток. Тело изгибается само. Слёзы текут по щекам – от бессилия, от стыда, от того, что всё в мире стало невозможным.

Когда судорога проходит, я падаю обратно на подушку. Голова гудит. Кажется, что тело – чужое. Слышу, как медсестра шепчет что-то коллеге и закрывает за мной ширму.

В дверях появляется мужчина в строгом костюме, тщательно выглаженном, будто только что с заседания. Он садится на корточки рядом, голос ровный, профессионально сочувственный:

– Лилиан, я доктор Марш, клинический психолог. Я здесь помочь вам пережить…

– Помочь? – голос Ника режет воздух резко, без предупреждения. – Ей нужно прийти в себя, а не разговаривать по методичке. Выйдите.

Доктор Марш моргает, но уходит без возражений.

И тут в проёме появляется Генри.

Он выглядит так, будто постарел за одну ночь. Костюм помят, галстук сбит на сторону, глаза красные – словно он всё это время не моргал. Но стоит он прямо, плечи расправлены. Держится.

Он произносит моё имя тихо:

– Лилиан.

Поднимаю взгляд – и мир словно отзывается пустотой. Лицо Генри – будто из камня, но сквозь эту неподвижность просвечивает боль.

– Ты поедешь со мной, – говорит он. – С этого дня ты будешь под моим присмотром.

– Я… не могу, – выдыхаю, и голос срывается почти на шёпот.

– Можешь, – спокойно отвечает он. – Я обещал твоей бабушке, что позабочусь о тебе. И я своё слово держу.

От его слов внутри что-то хрупкое надламывается, но слёз нет. Пустота слишком тяжёлая.

Сажусь, пытаюсь встать – и тут же проваливаюсь обратно, как будто тело заполнено песком. Пот скатывается по вискам, по коже пробегает дрожь.

– Лилиан. – Генри делает шаг. – Тебе надо немного полежать…

– Нет… мне надо домой… – Голос странно глухой, будто не мой.

Снова пытаюсь подняться. Мир плывёт. Пол под ногами мягкий, как резина.

– Чёрт, – тихо бросает Ник.

Он оказывается рядом так быстро, что я даже не успеваю понять, откуда он появился. Его руки подхватывают меня – уверенно, без резких движений. Обвисаю у него на руках, едва удерживая голову.

– Ты на машине? – бросает он Генри. – Тогда веди. Я понесу её.

Я не сопротивляюсь. Нет сил. Нет мыслей.

Только гул.

Мы идём по коридору – мимо палат, мимо медсестёр, мимо людей, которые живут своими жизнями. Прячу лицо на его груди, пытаясь не чувствовать, не видеть, не слышать. Куртка пахнет кожей, дорогим шампунем и пылью дороги. Ощущение странно безопасное. И пугающее.

На подземной парковке прохладно. Генри открывает дверь чёрного седана. Ник осторожно усаживает меня на заднее сиденье, пристёгивает ремень. Один рывок – щёлк. Его пальцы едва касаются моей груди, ключицы, но этого достаточно, чтобы я вздрогнула.

– Держись, – тихо говорит он, так тихо, будто это не слова, а выдох. И закрывает дверь.

Генри садится за руль, заводит двигатель. Машина начинает катиться вперёд.

И через секунду – низкий, ровный рёв мотоцикла.

Резко поднимаю голову.

У въезда в паркинг, на полосе разметки, стоит байк. Чёрный, матовый, с рисунком, напоминающим змеиные чешуйки. Ник надевает шлем быстрым уверенным движением, закидывает ногу через сиденье – и в следующее мгновение уже вырывается вперёд, как порыв ветра.

Машина едет за ним, но он не отрывается далеко. Наоборот – будто следит, контролирует дистанцию. Иногда он исчезает из поля зрения, а через несколько секунд снова оказывается рядом – как тёмная тень, скользящая вдоль машины.

Ветер поднимает его волосы, когда он на мгновение приподнимает забрало. Его светлые глаза на долю секунды ловят мой взгляд через стекло.

И мне становится странно не по себе. Будто он проверяет – дышу ли я. Будто ищет что-то в моём лице.

Отворачиваюсь к окну. Огни улиц тянутся размытыми линиями. Всё вокруг двоится – от слёз, от усталости, от боли.

Но звук мотора не исчезает. Он держится рядом. Иногда обгоняет машину, иногда идёт чуть позади, будто сопровождает.

И в какой-то момент я понимаю: даже сейчас, даже так, он не уехал.

Мы выезжаем на улицу с домами, где деревья выстроены в ровную линию. Впереди – высокий белый дом, аккуратный, строгий, почти безукоризненный.

Генри нажимает на пульт, и ворота открываются. Машина плавно въезжает во двор.

А мотоцикл сворачивает следом. Ник глушит двигатель первым.

Тишина падает резко, как будто воздух схлопнулся.

Ник снимает шлем, встряхивает волосы – и смотрит на меня. Не доброжелательно. Просто так, будто оценивает.

Потом открывает заднюю дверь машины. Его рука – холодная, но уверенная – касается моего локтя.

– Пойдём, – говорит он тихо.

Я слишком устала, чтобы спорить. Держусь за его плечо, позволяя поднять меня.

В доме пахнет деревом, кофе, старой бумагой и чем-то, что я не успеваю распознать. Голова гудит. Движения вокруг – как будто под водой.

Какая-то девушка бежит из кухни, но я ничего не слышу. Только шаги Ника. И странное чувство, что он всё это время держал меня в поле зрения – как бы далеко ни ехал.

– Ник? Что… – женский голос в холле прерывается, и я поворачиваю голову.

Девушка в кардигане, с мягкими рыжими волосами. Тёплые глаза. Тревога на лице.

Кейси?

Она подбегает ближе.

– Что случилось? Кто она?

Генри тихо отвечает:

– Лилиан. Внучка Элеонор.

И добавляет уже еле слышно:

– Элеонор умерла сегодня.

Кейси чуть открывает рот, но ничего не говорит. Она кивает и проходит в сторону, давая нам дорогу.

Мне кажется, что проснулась – но тело подсказывает другое. Не сон, не явь – что-то посредине, в том страшном промежутке, куда падаешь без спроса.

Сначала приходит ощущение чуждости собственного тела: руки тяжёлые, будто залитые свинцом; ноги будто не мои; грудь – словно придавило плитой.

Попытка вдохнуть – и дыхание ломается, как стекло. Воздуха мало, и он скользит внутрь через узкую, болезненную щель.

Сердце бьётся у самого горла – быстро, сбивчиво, будто пытается выскочить наружу.

Паралич сна.

Осознаю это – и всё равно страх поднимается, как ледяная вода. Внутри гул, как будто лежу под огромным мостом, а над головой грохочет транспорт.

Тело не реагирует.

И именно в такой неподвижности – в этой беззащитности – тишина начинает меняться. Как будто в комнате, за границей моего зрения, кто-то стоит.

Присутствие. Чужое.

И туман внутри этого паралича тут же превращается во мрак.

Собираю всю волю, пытаюсь шевельнуть хоть кончиком пальца. Ещё. Ещё!

Боль. И – рывок, как будто меня отпустили.

Вскакиваю слишком резко, будто от удара током. Одеяло сбивается, как сброшенная кожа. Волосы липнут к вискам, футболка мокрая от пота. Дыхание рваное, неровное, в груди хлюпает паника.

В комнате темно, только из коридора под дверью видна узкая полоска света. Она дрожит – то ли от моей тряски, то ли так кажется.

Пальцы дрожат так сильно, будто в них спрятали маленькие моторы. Сердце больно колотится, отдавая в уши.

Мне хочется закричать – не от боли. От ужаса, от осознания, что я одна, совсем одна, и бабушки нет, и тень у окна была, и звонки… и всё это накладывается одно на другое, как чёрные прозрачные слои.

В этот момент дверь распахивается.

– Лил? – голос хриплый, сонный, но неожиданно живой.

Силуэт в дверном проёме – высокий, широкоплечий, взъерошенные тёмные волосы падают ему на лоб. Он босой, в мягких трикотажных брюках, обнажённый торс, на коже отблески от коридорного света. Ник выглядит как человек, которого вырвали из глубокого сна.

Парень резко останавливается, будто ударяется о стену воздуха. Смотрит. Долго, сосредоточенно. Будто оценивает опасность.

Мой дрожащий силуэт отражается в его глазах – и он будто сжимает челюсть сильнее, как если бы что-то разозлило его, но злость направлена не на меня. Он подходит медленно, осторожно, словно к раненому зверю, который может сорваться.

Опускается на корточки рядом с кроватью, так близко, что я чувствую тепло от его кожи, но достаточно далеко, чтобы не коснуться.

– Слушай, – голос низкий, мягкий, утробный. Тише, чем обычно. – Всё нормально. Ты здесь. Дыши.

Пытаюсь вдохнуть, но горло перехватывает. Пальцы сами тянутся к шее, как будто её всё ещё что-то сжимает.

Ник медленно делает глубокий вдох – так демонстративно, так нарочито громко, что я волей-неволей начинаю следовать его ритму.

– Вдох… медленно. Ещё. Выдох. Хорошо. Ещё.

Секунда. Две. Три.

Моя грудь постепенно наполняется воздухом, уже не так рвано.

– Почему ты… пришёл? – выдыхаю шёпотом. Голос дрожит и ломается.

Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё больше.

– Моя спальня – через коридор. – Он поднимает глаза, задерживает на мне взгляд. – Ты плакала. Я подумал… – он замолкает, отводя взгляд, – что это не просто сон.

Меня бросает в дрожь. Стыдно. Тревожно.

И эта странная смесь эмоций сливается в одно ощущение – я не хочу, чтобы он видел меня слабой. Он – последний человек в мире, перед кем я хочу плакать.

– Спасибо… – говорю тихо, почти не слышно.

Ник поднимается, разворачивается и закрывает за собой дверь – но вдруг снова открывает. Возвращается. Уже в футболке, худи, на ногах – мягкие носки. Волосы приглажены рукой.

– Подвинься, – спокойно говорит он.

– Нет, – резко отвечаю я. – Я в порядке.

Он опирается о косяк, скрестив руки. Свет из коридора падает на его скулы, делая лицо резче.

– Тебя снова накроет, как только я уйду.

Губы сами поджимаются в тонкую линию.

Парень проходит ближе, но всё ещё держит расстояние – почти уважительно, что странно для него.

– Я просто посижу рядом. Пока ты не уснёшь.

– Зачем? – спрашиваю тихо, как будто сама боюсь ответа.

Он хмыкает, смотрит в сторону, на стену.

– Не люблю, когда людей накрывает так. – Он медленно сжимает и разжимает пальцы, будто вспоминает что-то своё. – И… – он запинается, – и ты кричала. Я подумал… чёрт. Да какая разница, почему. Просто я здесь.

Замираю.

Ник садится на край кровати – на расстоянии вытянутой руки. Не ближе. Дышит тихо, размеренно. Иногда двигает плечами, будто что-то внутри него само по себе сжимается.

Его присутствие сначала давит, потом – становится якорем. Я сама не понимаю как. В тишине, в полумраке, среди теней – его дыхание оказывается самым настоящим звуком.

– Я… – начинаю, сама не зная, зачем. – Раньше думала, что… что бабушка будет всегда. Что мы будем пить чай каждый вечер. Что магазин будет жить. Что я не останусь одна. Никогда.

Голос дрожит. Пальцы стискивают край одеяла.

– А теперь… – сглатываю, в горле пересохло. – Теперь мир слишком большой. И я в нём одна.

Он смотрит вниз, на свои руки, будто не знает, куда деть взгляд.

– Ты сильнее, чем тебе кажется, – тихо говорит он. – Просто пока не знаешь, насколько.

Разворачиваюсь к стене, потому что чувствую: если он посмотрит ещё – я заплачу.

Он остаётся. Молчит. Сидит ровно, как тень, но тёплая – не пугающая.

И под его размеренное дыхание – наконец – начинается сон. Первый сон без кошмара. И перед тем, как провалиться полностью, успеваю подумать: «Кто-то преследует меня. Он опасен. И я обязана понять, кто был в серой машине прежде, чем тот человек вернётся».

Утро начинается так медленно, словно сам мир осторожно перебирает шаги, чтобы не разбудить меня слишком резко. Словно знает – этот день не должен наступать громко.

Просыпаюсь в доме Генри – и первые секунды не понимаю, где нахожусь. Потолок высокий, белый, что-то мягко тянется за окном – туман, плотный, как молочная вуаль. Серый свет касается подоконника робко, будто сам стесняется вторгаться внутрь.

Сажусь. Движение даётся тяжело, голову тянет вниз, будто внутри мокрый песок. Сердце бьётся ровно, но каждый удар отдаётся глухим эхом.

Я не плачу – слёзы словно закончились. Есть только усталость. Глубокая, как колодец.

Ванную нахожу почти вслепую. Холодная вода обжигает руки, потом лицо, шею – резкость этого холода возвращает мне форму, границы. В зеркале – не я. Волосы пушатся после сна, под глазами фиолетовые тени, губы сухие. Выгляжу так, будто пережила бурю где-то внутри, без возможности укрыться.

На кресле – аккуратно сложенный пакет. Бумага мягкая, плотная. Открываю его – и замираю. Чёрное платье. Простое, сдержанное, чуть ниже колена. Спокойное и уместное. На пакете – стикер с маленьким, кривовато нарисованным сердцем.

Сначала хочется расплакаться – от того, что кто-то подумал обо мне заранее. Но я просто вздыхаю и надеваю платье. Оно садится идеально, как будто кто-то знал мои мерки лучше меня самой.

Тихий стук. Дверь приоткрывается.

Кейси стоит на пороге – волосы убраны в аккуратный пучок, под глазами лёгкая краснота, как от недосыпа или слёз. В руках – кружка кофе и тарелка с тостом, на котором блестит немного джема.

– Доброе утро… – Она смягчает голос, будто боится слишком громко говорить. – Если этот день вообще подходит под определение «доброго».

Смотрит на меня внимательно, не оценивая – просто проверяя, держусь ли я.

– Поешь хотя бы немного, Лили. И выпей кофе. Он сладкий.

Беру. Или скорее позволяю ей вложить тарелку в мои руки. Ем медленно, маленькими кусками. Глотки идут тяжело, но тело благодарно за еду.

Внизу все уже ждут.

На Генри – строгий чёрный костюм, белая рубашка, галстук идеально затянут. Лицо осунувшееся, глаза покрасневшие. Но вся его фигура – выверенная, собранная. Он держится, потому что иначе не сможет.

Ник – в тёмно-серой рубашке, чёрных брюках, поверх – кожаная куртка. Лицо хмурое, напряжённое. Он выглядит не чужим – скорее человеком, который пытается сдержать что-то внутри и не знает, что с этим делать.

Он смотрит на меня мельком – коротко, быстро – и отводит взгляд. Между нами тянется тонкая нить настороженности. И что-то ещё – то, чего ни он, ни я пока не называем.

По дороге в церковь никто не включает радио. Шум шин по мокрому асфальту – единственный звук.

Генри ведёт аккуратно, будто боится нарушить тишину мира. Смотрю в окно – серые дома, деревья, мокрый блеск дороги.

Ник сидит справа от меня, но кажется отстранённым, словно он – часть дороги снаружи, а не человека внутри машины.

Я чувствую его взгляд на себе – иногда, коротко. Но он сразу отводит глаза, словно боится быть пойманным.

Церковь маленькая, деревянная, с витражами, через которые туман делает свет почти серебряным. У входа нас встречает отец Мэттьюс, морщинистый старик с мягким взглядом.

Внутри пахнет ладаном и свежими лилиями.

Гроб стоит у алтаря. Светлое дерево. Белое покрывало. Венок с жасмином, белым и хрупким, как дыхание.

Фотография бабушки – тёплая, живая. То самое выражение, когда она смотрела на меня, будто видела сразу и маленькую, и взрослую.

Люди приходят. Покупатели из магазина, соседи, кто-то из старых друзей. Я узнаю лица, которые видела много раз – и словно вижу их впервые.

Каждый подходит ко мне. Каждый приносит свою маленькую печаль.

Кейси стоит рядом – ровная, тёплая. Иногда её рука едва касается моей – словно говорит: я тут, если надо.

Генри несколько раз вытирал глаза, каждый раз будто ненавидя себя за это.

Ник сидит сбоку. Неподвижный. Лицо жёсткое, но взгляд – самый живой, что я сегодня видела. Он смотрит на меня так, будто пытается удержать на краю этого мира, пока я не провалилась.

Служба мягко разливается по церкви. Голос отца Мэттьюса спокойный, ровный, как море до шторма.

Гимн.

Слова застревают в горле. Пение становится шёпотом.

В какой-то момент Ник кладёт руку мне между лопатками – осторожно, почти не касаясь. Просто якорь, чтобы я не уплыла.

На секунду.

И убирает её так же тихо, как и положил.

Подхожу к гробу первой. Жасмин в моих руках дрожит. Или это я дрожу. Кладу веточку на покрывало. Белый лепесток падает сбоку.

– Люблю тебя… – выдыхаю почти беззвучно. И этого достаточно.

Следом подходит Генри. Его пальцы долго лежат на крышке – так долго, что кажется, словно он разговаривает с ней без слов. Когда крышка закрывается, звук глухой, будто камень опустился в воду.

На кладбище сыро.

Воздух пахнет землёй, свежей, мокрой. Гроб опускают. Верёвки скользят. Земля под ногами мягкая.

Кейси держит Генри под руку – он едва стоит.

Ник стоит чуть позади меня, руки в карманах, взгляд опущен. Но я чувствую его – спиной, кожей, дыханием.

– Прощай, бабушка… – говорю шёпотом.

Сердце внутри трескается – тихо. Но всё ещё бьётся.

И это значит – я ещё здесь.