Глава 8
Прошло два месяца.
Иногда кажется – прошёл год. Иногда – будто ничего не изменилось, только день слегка сместился, и бабушка вот-вот выйдет из кухни и скажет: «Ты опять не позавтракала, Лили?»
Но дом молчит.
Настолько громко, что иногда слышно, как шевелятся мои ресницы. Тишина живёт здесь, как новый постоялец – не злой, просто тяжёлый, плотный. Он садится рядом со мной за стол, ложится на диван, идёт за мной по коридору.
Я не включаю музыку. Не смотрю фильмы.
Книги… книги стали пугающе пустыми. Беру одну в руки – и отпускаю. Перелистываю страницы – словно читаю через стекло. Они пахнут ею – сандалом, жасмином и чем-то тёплым, уютным, что всегда витало в доме, когда она была рядом.
На подоконнике лежит сложенный плед, тот самый, которым она всегда накрывала мне ноги, когда я мерзла. Не прикасаюсь к нему. И к её чашке на тумбочке тоже. Она всё ещё стоит там – с еле заметным следом от кофе на дне.
Абсурдно… но если убрать бабушкину чашку, я будто подтвержу, что она не вернётся.
На кухне всё замерло.
Её очки на полке, раскрытая тетрадь со списком покупок – аккуратный почерк, пометка на субботу: «купить мёд у миссис Эванс».
Я иногда говорю в пустоту:
– Бабушка, я сварю кофе?
И в ту же секунду воздух в груди сжимается, как будто кто-то изнутри поставил стоп.
Софи звонила каждый день. Иногда по пять раз. Сначала я просто смотрела на экран и ждала, пока вызов завершится сам. Потом отключила звук, чтобы не дёргаться.
Она присылала голосовые – тревожные, растерянные:
«Лили, пожалуйста, дай знак…»
«Я просто хочу знать, что ты жива…»
На третьей неделе я ответила ей одним сообщением:
«Бабушки больше нет. Мне… правда сложно. Не могу говорить. Прости».
После этого она перестала писать. Только ставила сердечки под моими фотографиями в соцсетях. Фото дождя на стекле. Книга на коленях – старая, пахнущая пылью. Туман за окном.
Люди думают – эстетика.
Но это не эстетика. Это попытка доказать себе, что мир ещё существует.
Генри пытался помочь. Приезжал дважды – я не открыла. Не потому, что не хотела. Просто не могла подняться с дивана, где лежала часами, глядя в одну точку.
Кейси оставляла у порога пакеты с едой и записки: «Если не хочешь есть – хотя бы поставь в холодильник». Я ставила. Иногда. Чтобы она не переживала.
Ник…
Ник не появлялся.
И я была этому рада. Или пыталась быть. Он слишком отчётливо связан с тем днём – запахи больницы, мотоцикл, лилии на похоронах.
Его тень – часть той картины, на которую я пока не готова смотреть.
Я избегала даже мыслей о нём.
Иногда ночами набирала горячую ванну – и просто ложилась в воду. Чтобы почувствовать хоть что-то. Чтобы тело вспомнило, что оно живое. Чтобы остановить бесконечный внутренний шум.
Перестала открывать окна. Свежий воздух казался чужим. Как будто, если впустить его, то остатки её запаха – сандал, жасмин, ваниль – исчезнут.
Казалось, что нужно охранять дом. Чтобы память не выветрилась.
Мне звонили из клиники – мягкие, заботливые голоса:
«Мы можем предложить консультацию по утрате… ваша страховка покрывает…»
Я говорила: «Спасибо» – и больше ничего.
Письмо от семейного врача я не открыла. Электронные напоминания просто удаляла. Как будто отказ от помощи – способ удержать горе при себе.
Ведь как только начнёшь говорить – придётся признать. А я ещё не готова.
День и ночь стали одинаковыми. Просыпаюсь и не понимаю, два часа прошло или пять. Если плачу – чаще всего ещё с закрытыми глазами. Если не плачу – просто лежу, пока не начинает болеть спина.
Однажды я вышла в сад. Жасминовый куст – любимый бабушкин – стоял голый, без цвета. Я вцепилась в его ветку, как в спасательный круг… и поняла, что плачу – тихо, надсадно, так, что содрала кожу на ладонях об кору.
Магазин закрыт.
Сначала – просто потому, что я не смогла встать и выйти. Потом – потому что сердце заходилось таким острым, паническим страхом, будто там меня ждёт то, от чего невозможно выжить.
Генри сказал:
– Не волнуйся. Я улажу всё с арендой, документами, налогами.
Я лишь кивнула.
Он говорил, что может прислать Кейси или друга, чтобы магазин не стоял пустым. Я отвечала «нет». Потому что магазин без бабушки – это не магазин. Это рана, по которой приходится ходить босиком.
Я не знаю, на какой стадии горя я застряла.
Отрицание ушло.
Гнева почти не было – только тихая злость на себя, на мир, на чёртову случайность.
Переговоров – нет.
Принятие – слишком далеко, как другой берег, покрытый туманом.
Наверное, я на середине. Там, где человек не живёт и не умирает. Просто существует. Как тень, которая помнит, что когда-то умела смеяться.
И самое страшное – мысль: «А если я так и останусь здесь навсегда?»
Сижу на кухне и через силу ем овсянку. Остывшую, без сахара, без всего. Просто чтобы желудок не сжался в тугой узел. Через окно льётся мягкий свет. Листья на деревьях у дороги начинают желтеть. Уже конец лета. Почти сентябрь. Люди разъезжаются. Кейси тоже уезжает в кампус. Ник… Не знаю. Все уходят в свою новую жизнь. А я… я остаюсь.
Я не поступила. Не отправила документы. Не подала FAFSA [1] вовремя. Я не хотела уезжать от бабушки. Я выбрала остаться. А теперь… теперь даже выбора нет. Только ожидание. Год. Целый год до следующего шанса. И всё, что я чувствую – это пустота. И злость. И тошнота.
Телефон звонит так резко, что я едва не роняю кружку.
Звук разрезает вязкую тишину гостиной, где горит только торшер у дивана. За окном мелко моросит дождь, по стеклу медленно ползут капли.
Звонок не стихает. Психолог, доставка, спам – кто угодно. По идее, я должна просто сбросить. Но сейчас почему-то звук режет нерв. Будто кто-то стоит рядом и тычет пальцем в плечо, снова и снова.
На дисплее – неизвестный номер. Ни имени, ни города. Сердце делает короткий неровный удар. Пальцы вдруг становятся холодными и влажными.
Может, кто-то из больницы… Через два месяца? Серьёзно? Глупость. Но мысли всё равно скачут. Звонок уже вот-вот должен уйти на голосовую почту, когда палец сам нажимает «ответить».
– Алло, – голос звучит хрипло, словно чужой. – Кто это?
Тишина.
Не хрип, не шорох – живая, плотная тишина. Та самая, когда на том конце кто-то есть, но молчит. И от этого становится хуже, чем от любого крика.
– Алло? – повторяю я, сжав телефон сильнее. – Вы меня слышите?
И тут слышу дыхание.
Тяжёлое. Очень близкое. Как будто человек прижимает телефон прямо ко рту. Слышно, как воздух с усилием входит и выходит, с легким свистом. Никакого фонового шума – ни улицы, ни телевизора, ничего. Только дыхание.
Холодная волна пробегает по спине.
Спрашиваю ещё раз:
– Кто это?
Ответа нет. Только выдох, тяжёлый, влажный, слишком похожий на тот, что я когда-то уже слышала. В тот день, когда впервые увидела серую машину у магазина.
В висках начинает стучать.
– Очень смешно, – выдыхаю я, пытаясь, чтобы голос звучал твёрдо. – У тебя проблемы с речью, да? Или просто с головой?
Дыхание становится чуть чаще. Может, мне кажется. Может, нет.
Что-то внутри лопается.
– Слушай сюда, – слова срываются сами, быстро, как выстрелы. – Если ты думаешь, что я буду вечно терпеть эту фигню – звонки, молчание, идиотские игры, – ты очень плохо меня знаешь. Я вызову полицию, ясно? С номером несложно разобраться. Так что или говори, кто ты, или катись к чёрту. Понятно?!
Последнее слово вырывается почти криком. Голос дрожит, но уже от злости, не от страха.
На том конце – короткое, странное шипение. Или это просто дыхание перешло на срывистый, тихий смешок?
– Больной… – шиплю я и с силой нажимаю «завершить».
Телефон глухо стучит о стол, когда я бросаю его. Ладонь дрожит. Другая тянется к чашке, но пальцы соскальзывают по керамике, и я едва не опрокидываю чай.
– Спокойно, – шепчу сама себе, дыша ртом. – Просто очередной идиот. Их полно. Просто… идиот.
Экран вспыхивает.
СМС.
«Не кричи. Тебе не идёт».
Сердце пропускает удар.
Секунда. Две. Десять. Мир сужается до белых букв на сером фоне. Кажется, я даже не моргаю.
Вторая строка появляется через пару мгновений, как будто этот кто-то набирает медленно, смакуя каждую букву:
«Ты краснеешь, когда злишься. Мне нравится».
К горлу подступает то ли тошнота, то ли комок. Глухо стучит в ушах. Очень медленно поворачиваю голову к окну.
За стеклом – улица. Мокрый асфальт блестит в свете редких фонарей. Низкие дома напротив, кусты у тротуара, чья-то мусорка, чужой почтовый ящик. Всё как всегда.
И вдруг сверху, на уровне глаз, в воздухе – дрожь. Низкий, глухой звук, будто из-под земли. На самом деле – не из-под земли.
Мотор.
Гул сползает по улице, усиливается, подходит ближе. Я, не отдавая себе отчёта, поднимаюсь, почти отодвигая стол ногой, и иду к окну, зачарованно, как во сне, в котором делаешь всё против воли.
Штора отдёргивается с тихим шорохом.
У обочины напротив дома стоит машина.
Серая. Тот самый оттенок, который нельзя определить – то ли металл, то ли мокрый бетон. Окна наглухо затонированы – ни силуэтов, ни блеска приборной панели, ничего. Фары включены, свет режет глаза, превращая машину в ослепляющее пятно. Дождь моросит, крошечные капли пляшут в лучах фар.
Мотор работает. Ровно, низко, словно машина дышит.
Отступаю от окна так резко, что ударяюсь спиной о книжный шкаф. Краем глаза вижу, как чуть шатается стопка романов. Под ребрами – ледяной ком. В груди становится тесно, будто ее сжали руками.
Чтобы увидеть, как я краснею, нужно видеть меня. Через стекло. Сейчас?
Бросаю взгляд на входную дверь. Она… закрыта. Замок повернут. Но вдруг не до конца? Вдруг я забыла? Вдруг утром выходила в сад и не дожала?
– Чёрт… – шепчу и почти бегом лечу в коридор.
Пол холодный, доски чуть поскрипывают под ногами. В дом будто втягивается влажный воздух с улицы. Дверь с виду обычная, знакомая. Белая краска на некоторых участках чуть облупилась, сбоку свисает медная цепочка.
Рука тянется к замку. Проверяю раз, два, три. Верхний защёлкнут. Нижний – тоже. Цепочка застёгнута. Всё так, как должно быть. Но легче от этого не становится. Наоборот – ещё страшнее.
Поворачиваюсь обратно в сторону гостиной. Каждый шаг даётся тяжело, как во сне с замедленной съёмкой. Плечи деревянные, дыхание поверхностное, короткое, словно воздух закончился в доме, а новый я не умею втягивать.
Возвращаюсь к окну. Машина всё ещё там. Фары горят. Мотор ровно урчит, воздух чуть вибрирует. И она – неподвижна. Он сидит на улице, как зверь в засаде.
Прижимаюсь к стене рядом с окном, стараясь быть в тени. Смотрю не прямо, а краем глаза, будто от этого стану невидимкой.
Пальцы немеют.
Сердце внезапно начинает биться так быстро, что ритм сбивается. Сначала это похоже на ускоренный шаг, потом на бег, потом – на бессмысленное трепыхание. На мгновение кажется, что оно просто перепрыгивает пару ударов – и не находит дорогу обратно.
Дышать почему-то становится труднее. Вдох короткий, как у рыбы, выброшенной на берег. Грудь будто стянули широкой тугой лентой. Не могу вдохнуть до конца – воздух упирается во что-то, ломается, от этого в горле поднимается паника.
Ладони вспотели, и это пот становится ледяным – ноги, спина, виски. В ушах нарастает гул, как от самолёта, слишком близкого к земле. В глазах чуть темнеет, словно кто-то медленно крутит ручку яркости вниз.
Я сейчас умру. Инфаркт. Инсульт. Что-то с сердцем. Что-то с лёгкими. Это не просто страх. Это конец.
Ноги подкашиваются. Опускаюсь на пол рядом с окном, спиной к стене. Колени поджимаются сами, руки обхватывают их так сильно, что пальцы сводит. Дышу часто и поверхностно, воздух свистит в горле – как будто меня сдавили сверху невидимыми руками и медленно вжимают в пол.
Где-то далеко, на самом дне сознания, тихий, почти раздражённый голос: это паническая атака. Ты знаешь, что это. Ты уже переживала. Ты не умрёшь. Ты знаешь…
Но тело не слушает. Оно убеждено, что это конец.
Телефон всё ещё лежит на столе.
Встаю на четвереньки, будто ребёнок, и почти ползу к нему. Пальцы скользят по дереву, один раз роняю смартфон, он падает экраном вниз, я вслух шепчу что-то бессвязное. На второй раз всё-таки хватаю его.
Контакты размазываются перед глазами. Фамилии, имена – будто написаны чужим языком. Давлю на один и тот же значок несколько раз, пока наконец не понимаю, что это не та кнопка.
«ГЕНРИ».
Наконец попадаю.
– Возьми, – шепчу, даже до того, как пошли гудки, – возьми, возьми, пожалуйста…
Каждый гудок кажется вечностью.
На третьем слышу:
– Лилиан? – В голосе звучит усталость, хрипотца, но ещё и что-то настороженное. – Что случилось?
Голос вырывает меня из вакуума.
Слова не хотят складываться в предложения, вываливаются комом:
– Генри… тут… человек… он следит за мной… машина… – я задыхаюсь, воздух рвётся, превращаясь в хрип. – Эта серая… он звонит… смс пишет… сейчас стоит под окнами… я… я не могу… я не могу здесь… одна… пожалуйста…
– Лили, – он сразу меняет тон. Голос становится собранным, жёстким в правильном смысле. – Послушай меня. Ты дома?
– Да… – шепчу, сжимая телефон так, что костяшки белеют. – Да… двери… закрыла… но он… видит… наверное, видит…
– Хорошо. Ты сейчас в гостиной?
– Да.
– Отойди от окна. Прямо сейчас. – Голос не терпит возражений. – Вернись в центр комнаты, слышишь? Не у окна, не у двери. В самой середине стой. Дыши. Я уже еду.
– Ты… – Мир чуть смещается. – Ты приедешь?
– Конечно, приеду, – говорит он без тени сомнения. – Сейчас же. Подъеду через пятнадцать… Нет. Побудь на громкой связи, пока я буду ехать. Слышишь? Не клади трубку.
Пытаюсь встать. Ноги ватные, но я упираюсь ладонью в пол, потом в спинку кресла. Ненавижу своё тело за слабость. Оно дрожит, как в лихорадке. Коленки уже болят от того, как сильно их прижала к себе.
Делаю несколько шагов к входной двери. Коридор кажется длинным, как тоннель. Свет из гостиной тянется за мной жёлтым прямоугольником.
– Я… – глотаю слюну. – Я боюсь смотреть.
– Лили, ты не обязана, – сразу говорит Генри. – Можешь просто дождаться меня внутри. Но помни: двери закрыты. Цепочка на месте. Ты в безопасности. Ему сложно к тебе попасть. Даже если он хочет. А я скоро буду.
Так и делаю. Останавливаюсь в двух шагах от двери, смотрю на неё, но к глазку не приближаюсь. Ощущение, будто там кто-то стоит. Настолько близко, что если подойду – наши лица окажутся в нескольких сантиметрах, разделённые только тонким деревом.
Возвращаюсь в гостиную – почти бегом. Становлюсь, как сказал Генри, в центре комнаты. Ковер под ногами мягкий, но его ворс кажется зыбучим песком. Держу телефон у уха, и голос Генри – единственное, что сейчас соединяет меня с реальностью.
– Дыши со мной, ладно? – просит Генри. – Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Я знаю, ты умеешь. Память хорошая. Вдох… раз, два, три, четыре… выдох… два, три, четыре, пять, шесть…
Слушаю. Пытаюсь. Вдох получается рваный, но постепенно грудная клетка всё-таки подчиняется. Воздух входит чуть глубже. Не до конца – но уже не по верхам.
Подкрадываюсь к окну снова – не выдерживаю. Смотрю самым краем глаза.
Машина стоит.
Та же. Серая туша напротив. Фары горят. Внутри – ничего не видно. Дождь усиливается, дробит свет на тысячи крошечных бликов. Они пляшут на стекле.
– Она здесь, – шепчу я. – Всё ещё здесь.
– Хорошо. – Генри не говорит «плохо» или «отвратительно». Только «хорошо» – будто фиксирует факт. – Я уже на трассе. Постарайся не смотреть на неё. Это просто машина. Ты её уже видела. Она не стала от этого сильнее.
Она стала.
Но не спорю вслух.
Минуты тянутся, липкие, вязкие. Пульс всё ещё быстрый, но уже не рвётся в горло. Ладони всё такие же влажные, трясёт, но мысли понемногу замедляются. Я даже ловлю себя на том, что слышу тиканье настенных часов – раньше оно терялось в общей пустоте.
Машина вдруг не то дёргается, не то просто меняет уровень света. Фары чуть опускаются, затем поднимаются. Потом мигают. Да так, словно водитель специально подал какой-то знак.
В следующую секунду серый силуэт медленно отъезжает от обочины.
Замираю прямо у окна, забывая дышать. Машина плавно разворачивается, будто на замедленной съёмке, и скользит по улице, огибая лужи. Через пару секунд поворачивает за угол и исчезает.
– Она уехала, – шепчу я.
– Ещё лучше, – быстро отвечает Генри. – Но я всё равно еду за тобой. Останешься у меня. Завтра обсудим, что делать дальше.
Слова должны бы принести облегчение. Вместо этого – странное чувство ошпаренности. Будто кто-то сдернул с меня последнюю защитную оболочку, оставив голую, раздёрганную нервную систему.
Звонок в дверь раздаётся так быстро, что я отскакиваю от окна, ударяясь бедром о стол.
Прошла всего… минута? Может, две. Точно не пятнадцать.
Телефон выскальзывает из руки, падает на ковёр экраном вверх. Имя Генри светится белым прямоугольником.
Звонок повторяется – дольше, настойчивее. Потом – стук. Сначала вежливый, потом чуть сильнее, с паузой, как будто человек снаружи не привык ждать.
Глаза сами тянутся к двери. Горло пересыхает почти мгновенно.
Он вернулся. Он не уехал. Он просто объехал квартал. Он сейчас за дверью. Он знает, что я одна. Он слышал, что я боюсь!
Медленно подкрадываюсь к глазку, чувствуя, как скрипит каждая доска под ногами. Сердце снова ускоряется. В висках отдает тупой болью.
Прижимаюсь к крохотному глазку.
На крыльце стоит Ник.
В джинсах, чёрных ботинках, кожаной куртке. Куртка полностью сухая, как будто он только что снял её с вешалки в прихожей. Волосы тоже сухие, аккуратно откинуты назад. В одной руке – матовый чёрный шлем. В другой – телефон, который он убирает в карман.
Ни следа капель на шлеме, ни тёмных пятен на плечах. А на улице по-прежнему моросит. Капли дробят свет уличного фонаря, стекают по лобовому стеклу соседской машины, блестят на перилах крыльца.
Чтобы приехать сюда сухим на мотоцикле, нужно… не выходить из машины.
Серый кузов вспыхивает в голове, как фотография.
Звонок повторяется. Ник поворачивает голову к двери, приподнимает бровь – слегка, нетерпеливо. В его позе нет суеты, только это знакомое ленивое раздражение, будто мир опять заставил его подождать лишние десять секунд.
Отстраняюсь от глазка, не веря, что действительно его вижу. Сердце ещё бьётся слишком быстро, и это мешает думать.
Поднимаю телефон с пола. Генри всё ещё на линии.
– Лили? – его голос полон тревоги. – Я слышал звонок. Это он?
Смотрю на дверь. Глотаю.
– Это Ник, – шепчу я. – Стоит на крыльце. Генри…
Он мгновенно понимает подтекст.
– Хочешь, чтобы я сказал ему уйти? – спрашивает он на секунду позже. – Или?..
Звонок в дверь сменяется коротким, но уверенным стуком – три ровных, чётких удара.
– Лилиан, я знаю, что ты дома, – голос Ника из-за двери звучит глухо. – Открывай. Нам нужно поговорить.
Важное слово – «нам».
Проглатываю слюну, которая почти не двигается в горле.
– Ты… давно решился на этот уровень драматичности? – пытаюсь хоть чуть-чуть прикрыть сарказмом страх.
– С рождения, – отвечает он. – Открывай уже. Я мокну.
Смотрю на дверь. Потом – на своё отражение в стекле ближайшего шкафа: бледное лицо, расширенные зрачки, мокрые от пота волосы. Взгляд встревоженный, но не сломленный.
– Генри, – говорю тихо. – Ты говорил Нику приехать ко мне?
– Нет, – отвечает он. Слышу, как на фоне шумит мотор его машины. – Если хочешь, поговорю с ним сам. Я уже близко к твоему дому.
Делаю вдох. И второй. Замок щёлкает громче обычного. Цепочка звякает, когда снимаю её.
Дверь тяжёлая, но руки сами тянут её на себя.
Ник стоит на пороге, высокий, чуть заслоняющий собой свет фонаря. Капли дождя падают за его спиной.
Глаза – светлые, очень светлые, почти ледяные на этом фоне. Он скользит по моему лицу взглядом, задерживается на дрожащих руках, потом на телефоне.
– Ты, похоже, не рада меня видеть, – констатирует он, чуть наклоняя голову набок.
Смотрю на его куртку ещё раз. На шлем. На волосы. На абсолютно сухие ботинки.
– Ты… приехал на мотоцикле? – спрашиваю, будто между делом.
– Ага, – отзывается он, даже не задумавшись. – Как всегда.
Наклоняет голову к улице, где в темноте действительно виднеется силуэт байка у тротуара. Фара выключена, но контуры узнаваемы. Только вот от того места до дома – несколько шагов. Этого достаточно, чтобы намокнуть хотя бы немного.
Внутри поднимается холодная волна подозрения, смешанная с бессилием. Усталость за эти два месяца словно сгустилась и превратилась в бетонный блок, который тянет вниз.
Ник приподнимает бровь.
– Будешь стоять и изучать мою куртку до вечера или впустишь?
– Ты странно сухой, – говорю прямо, – для человека, который приехал в дождь.
Он опускает взгляд на свою куртку, как будто сам впервые это замечает. Чуть криво усмехается.
– Может, я ехал в дождевике? – бросает в ответ.
Молчу.
Он чуть сужает глаза, изучая меня внимательнее. Взгляд цепляет тень от штор, стопку книг, валяющийся на полу плед. Потом возвращается к телефону в моей руке.
– С кем болтаем? – интересуется парень, качнув подбородком.
– С Генри, – отвечаю я. Сознательно – достаточно громко, чтобы тот слышал и его, и меня. – Он едет сюда. Я попросила забрать меня. Не хочу оставаться в доме одна.
Ник на долю секунды замирает. Лицо меняется так быстро, что почти не успеваю поймать: раздражение, что-то вроде усталой жалости, вспышка короткого гнева – не на меня. Уголки губ дергаются, но он держит себя в руках.
– Удобный момент, чтобы сообщить, – говорит он наконец. – Я как раз за этим приехал.
– В смысле? – Я хмурюсь.
Он почесывает шею, отводя взгляд, как будто ему физически неприятно озвучивать следующую фразу:
– Генри сказал, что ты не выходишь из дома, что ты… ну… – Взгляд скользит по моему лицу, плечам. – Не очень.
– Прекрасная формулировка, – бурчу я.
– Я обеими руками за честность, – фыркает Ник. – Но… – Он поднимает взгляд. – Прежде чем отвезти тебя к нему, мне нужно показать тебе одно место.
Сердце делает странный рывок.
– Одно место? – повторяю. – Утро. Дождь. Мой психолог сейчас бы восхитился сюжетностью.
Он слегка усмехается.
– Можешь назвать это терапией. Бесплатной, кстати. – И добавляет, уже серьёзнее: – Я не шучу, Лили. Ты за эти два месяца превратилась в тень. Если у тебя под ногами не будет ничего, кроме этого дома, ты так и останешься здесь – внутри себя. Есть место, куда я езжу, когда мир хочет меня добить. Думаю, тебе оно тоже пригодится.
Из телефона доносится голос Генри, чуть приглушённый ухудшившейся связью:
– Лили, я слышал. Решать тебе. Если поедешь с Ником – пусть он потом привезёт тебя ко мне. Я буду ждать. Если не хочешь – я скоро буду у дома и заберу тебя.
Смотрю то на телефон, то на Ника. Две опоры, такие разные.
Какая-то трезвая часть меня тихо, настойчиво говорит оставаться здесь одной – больше нельзя. Но другая предостерегает: ехать с Ником в неизвестность – с человеком, который ведёт себя странно и загадочно, – абсолютно безумно.
А самая честная часть шепчет: мне почти всё равно, куда. Лишь бы не оставаться наедине с этими стенами, запахом её духов и пустым креслом.
– Поеду, – говорю наконец, чувствуя, как во рту пересохло. И добавляю, глядя Нику прямо в глаза: – Но сначала…
Прижимаю телефон ближе к губам.
– Генри, ты слышал. Ник говорит, что отвезёт меня к тебе, но по дороге мы заедем в одно место. Просто… чтобы ты знал. На всякий случай.
Ник коротко хмыкает, но не перебивает.
– Я слышал, Лили, – отвечает Генри. – И… дай-ка мне Ника.
Протягиваю телефон. Ник, подняв бровь, всё-таки берёт его. Прикладывает к уху.
– Да, – бросает коротко.
Пауза. Слушает. Лицо не меняется, только челюсть чуть напрягается, морщинка прорезается между бровей.
– Понял. Привезу целой. Насколько это возможно в её состоянии.
Слышу, как Генри тихо выдыхает.
– Со мной ей ничего не грозит, – добавляет Ник уже заметно жёстче. – Я не дебил.
Сбрасывает звонок и отдаёт мне телефон.
– Мне нравится, как вы с Генри обсуждаете мою жизнь без меня, – ворчу я, машинально проверяя, не прервалась ли связь. Всё в порядке.
– Тебе сейчас не нравится вообще всё, – парирует он. – Собирайся. Теплее оденься. На байке в одной кофте ты через десять минут проклянёшь все свои романтические представления о свободе.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, как вдруг ловлю себя на мысли: а ведь у меня нет никаких романтических представлений о свободе. Свобода – это просто слово, пока ты не сидишь два месяца в доме, как в аквариуме.
Разворачиваюсь и иду в свою комнату. Шаги по коридору звучат иначе – более уверенно, но внутри всё равно дрожь. Открываю шкаф, достаю теплый свитер, джинсы поплотнее, шерстяные носки. Куртка бабушки висит рядом – тёмно-синяя, с оторвавшейся пуговицей. Пальцы на секунду задерживаются на рукаве. Вдыхаю запах – чуть выветрившийся, но ещё узнаваемый. Потом отбрасываю её обратно. Надеваю свою – чёрную, с капюшоном.
Возвращаюсь к двери. Ник стоит там же, опершись плечом о косяк, шлем в руках. Взгляд скользит по мне сверху вниз, быстро, без лишних комментариев.
– Нормально, – констатирует он наконец. – Шарф есть?
– Нет.
Он морщится, снимает с шеи тонкий чёрный бафф и протягивает мне.
– Не спорь, – предупреждает парень, когда я открываю рот. – Потом спасибо скажешь, когда не отморозишь всё, что можно.
Молчу. Придвигаюсь ближе, закрываю баффом шею. От него пахнет тем самым запахом – смесь древесного, немного табачного и чего-то свежего, как холодный воздух после грозы.
На улице воздух влажный, но прохладный. Дождь уже почти не слышен – мелкая изморось, от которой кожа покрывается липкими точками.
Байк стоит напротив – чёрный, тяжёлый, с матовым баком и знакомым рисунком, похожим на змеиную чешую. Металл блестит под фонарём, на баке и руле собираются мелкие капли.
Ник наклоняется к кофру, отщёлкивает крышку и достаёт сложенную тёмную тряпку. В пару движений протирает сиденье – жёстко, по-деловому.
Только после этого легко закидывает ногу через байк, устраивается, не торопясь. Потом берёт второй шлем – протягивает его мне.
– В этот раз ремень затяну нормально, – говорит он чуть насмешливо. – Чтобы ты снова не жаловалась, что у тебя шея как у жертвы удушения.
– Я вообще-то так не говорила, – огрызаюсь, но шлем всё равно надеваю.
Ник пальцами проверяет застёжку. Касание лёгкое, уверенное. На секунду его глаза оказываются совсем близко – светлые, внимательные. Как будто он проверяет не только ремень. Тихо произносит:
– Держись крепко, книжная королева.
Садиться на байк во второй раз легче – тело помнит. Одна нога на подножке, другая – перекидывается через сиденье. Устраиваюсь сзади, чуть ниже Ника. Руки сами тянутся вперёд, хватают его за куртку. Ткань под пальцами плотная, тёплая. Чувствую, как под ней двигаются мышцы, когда парень наклоняется, запуская двигатель.
Мотор оживает низким рыком. Вибрация проходит по всему байку, отдаётся в ступнях, в коленях, в груди. Внутри что-то тоже откликается – не страх, а какое-то вязкое, тугое ожидание.
Мы трогаемся. Сначала медленно, выруливая от бордюра, потом Ник чуть сильнее поворачивает ручку газа, и всё вокруг начинает смещаться. Дом, в котором я провела два месяца, отодвигается назад, растворяется в тумане, как декорация после спектакля.
Ветер сразу ударяет в шлем. Он не сильный, но цепкий, лезет под куртку, пробирается к шее, к запястьям. Мокрый воздух хлещет по перчаткам, по джинсам. Дорога блестит от воды, фары редких машин расчерчивают её полосами света.
Сначала каждая кочка отдаётся в позвоночнике, и я вцепляюсь в Ника так, что сводит пальцы. Страх плотный, знакомый – как в первый раз. Мозг убеждает: если он решит свернуть не туда, если случайно или неслучайно врежется в отбойник, ты ничего не сможешь сделать.
Но через несколько минут происходит странное.
Город постепенно отступает. Появляются небольшие домики, газоны, чьи-то почтовые ящики, тёмные силуэты деревьев. Потом и они исчезают, уступая место трассе. Дорога тянется нитью, вдоль неё – чернота полей.
Скорость чуть увеличивается. Воздух становится плотнее, но дыхание – свободнее. Руки перестают судорожно цепляться за куртку. Я всё ещё держусь крепко, но уже не так, будто боюсь сорваться в пропасть.
Под коленями – упругая ширина сиденья. Грудь упирается в спину Ника. Чувствую, как его тело немного подаётся вперёд на поворотах, как он почти невидимо компенсирует каждую неровность. Мотоцикл слушается его.
Где-то в глубине живота появляется странное чувство – смесь адреналина и лёгкости. Ещё страшно, но уже не только. Чуть-чуть… по-настоящему… радостно?
Мир вокруг превращается в размазанные линии света. Есть только дорога, ветер, рёв двигателя и тепло под ладонями. Бабушкин дом, больница, похороны, пустые дни – всё это как будто отодвигается, становится маленьким. Я не забываю – но на какое-то время оно перестаёт давить.
Это напоминает свободу.
Не ту, о которой пишут в романах, где героиня разрывает старое платье и бежит по полю навстречу солнцу. Настоящую – немного грубую, пахнущую бензином, мокрым воздухом и мужским парфюмом. Свободу, в которой страшно, но в этот страх вплетено ощущение, что хотя бы в этот момент ты точно не мертва.
Сколько мы едем – не знаю. Время течёт по-другому. Минуты смешиваются с километрами, и мысль перестаёт цепляться за стрелки часов.
Наконец Ник сбрасывает скорость. Свет фонарей совсем исчезает. Вокруг – туман, в котором лишь местами угадываются силуэты деревьев. Дорога под колесами становится более неровной, шуршит гравий.
– Всё норм? – кричит он через плечо, чтобы перекричать двигатель.
Смеюсь – неожиданно. Понимаю, что да, мне страшно. И да, мне… нравится.
Киваю – он, может, и не видит этого через шлем, но, похоже, чувствует. Стоит Нику чуть повернуть голову, как взгляд у него меняется: становится внимательнее, цепляет краем глаза, будто считывает мою реакцию по мельчайшему движению воздуха между нами.
Это почему-то пугает сильнее, чем скорость.
Он сворачивает с асфальта. Под колёсами – полевая дорога. Байк подскакивает на кочках, я инстинктивно прижимаюсь к Нику плотнее. Трава хлещет по ботинкам, ветки шуршат где-то по бокам. Воздух становится гуще, пахнет листвой, влажной землёй, костром где-то вдалеке.
– Ты уверен, что это вообще… дорога? – кричу, ощущая, как голос слегка дрожит.
Ник не отвечает. Только бросает через плечо короткий взгляд. Но руки лежат на руле уверенно. Ни одного резкого движения, всё плавно, будто он ездил здесь тысячу раз.
И вдруг тьма расступается.
Мы вылетаем из лесной полосы на вершину холма так резко, что на секунду захватывает дух. Мотоцикл замедляется, двигатель переходит с рыка на довольное урчание. Ветер здесь другой – открытый, свободный, с примесью холодка.
Внизу – целый мир.
Эшфилд лежит в долине, как карта. Огни домов, улиц, витрин складываются в мерцающее одеяло. Дороги пересекаются линиями фар, река блестит темной лентой, отражая редкие фонари на мостах. Всё кажется маленьким, игрушечным, как миниатюра в витрине магазина.
Ник глушит мотор. Гул постепенно стихает, и тишина – не такая тяжёлая, как дома, – накрывает нас мягким куполом. Снимаю шлем, волосы тут же вырываются, треплются на ветру. Делаю шаг – ноги немного подкашиваются от выброса адреналина и от того, насколько красиво и… незаслуженно спокойно здесь.
– Ох… – само вырывается из груди.
Ник ничего не говорит. Просто слезает с байка, ставит его на подножку. Потом кивает в сторону большого камня у края холма.
Камень грубый, срезанный, передняя грань отполирована. Подхожу ближе, чувствуя, как внутри всё медленно стихает – не до конца, но достаточно, чтобы слова на камне остались четкими.
Буквы выбиты ровно:
«РАЙАН КАРТРАЙТ
1969–2010».
Та же фамилия, что и у Ника.
Сглатываю слюну.
– Это твой… – у меня не получается договорить.
– Отец, – отвечает он, присаживаясь рядом с камнем на плоский выступ. Проводит ладонью по холодному камню легко, как будто касается плеча живого человека. – Он всегда возил меня сюда, когда я был ребёнком. Мы сидели здесь, ели сэндвичи с ветчиной и сыром, слушали его старый проигрыватель… – Ник усмехается. – Не спрашивай, как он умудрялся тащить всё это на байке.
Сажусь рядом. Обнимаю руками колени. Ветер тянет волосы назад, лезет за воротник. В груди всё ещё щемит, но уже без той панической остроты.
– Он погиб? – спрашиваю тихо.
– Сел за руль пьяным, – отвечает Ник так просто, будто говорит о погоде. – Летел, как в последний раз. Кричал, что не боится смерти, что «если уж падать, то красиво». – Он стискивает пальцы, костяшки белеют. – Вот и… упал. Красиво. Только я почему-то до сих пор расплачиваюсь за его «красоту».
Мы молчим. Ветер шуршит в сухой траве, где-то далеко в лесу кричит птица. Город внизу живёт своей жизнью – там люди сейчас завтракают, ругаются, смотрят фильмы, целуются у машин, кто-то моет посуду, кто-то ссорится, кто-то просыпается. Здесь, на холме, всё это кажется чем-то, существующим отдельно.
– После… мама просто выключилась, – продолжает Ник. Голос становится ниже. – Сначала плакала. Сутками. Потом пила. Потом таблетки. Потом всё вместе. Мы с Кейси выбивали дверь ванной, когда она не открывала. Мы голодали. Соседи вызывали службу опеки. Они пришли в дом, который вонял спиртом и был завален пустыми бутылками. Мама сидела на полу в ванной и смеялась. – Он хмыкает. – Типичная семейная идиллия.
Молчу. Слушаю. Внутри всё чуть сжимается – словно кто-то невидимой рукой касается давно знакомой боли. Потери, от которой тоже не знаешь, как дышать.
– Нас передали дяде Генри, – говорит Ник, проводя пальцами по краю камня. – Сначала просто на время. Потом… навсегда. Он плакал на кухне, когда думал, что мы не видим. Но маму это не вернуло. Она жива. Технически. Там… – Он кивает куда-то в сторону города. – И на препаратах. Стабильна, так они говорят. Не плачет. Не кричит. Но и не живёт. Я иногда думаю, что умерли все четверо. Он – в тот день. Она – через неделю. А мы с Кейси – постепенно.
Смотрю на его руки. Ник сжимает камень так, словно тот может ответить.
– Я много раз находил её на полу, – тихо добавляет он. – Вызывал 911. Кричал на неё. Просил. Угрожал. – Улыбка получается кривой, злой. – Не помогло. В какой-то момент я просто перестал стараться.
– Сколько тебе было? – спрашиваю я.
– Пятнадцать, – отвечает он. – Кейси – двенадцать. Но это неважно. – Ник откидывается назад, ложится на спину, смотрит в небо. – Важно то, что мы выжили. Не благодаря, а вопреки. Генри нас вытащил. А это место… – Он кивает на камень. – Я поставил, когда мне исполнилось шестнадцать. На свои деньги. Нашёл людей, которые выбили надпись. Тащил плиту сюда вместе с парнями из сервиса. Генри потом чуть не убил меня за это, но смирился. Сказал, что мёртвым уже всё равно, а живым, похоже, это нужнее.
Повисает пауза. Ветер обдувает лицо, сушит и без того сухие глаза. Всматриваюсь в буквы. В даты.
«Вечный путь под небом».
– Мне жаль, – говорю я, и это звучит банально, но других слов не нахожу.
– Мне тоже, – отвечает Ник. – Но жалость не то чувство, которое что-то меняет.
Смотрю вниз, на город. Внутри неожиданно становится… ровнее. Не светлее, нет. Но то, что жгло изнутри уже два месяца, чуть-чуть ослабляет хватку.
– Думаешь, я не знаю, как это – когда всё рушится? – Он поворачивает голову ко мне, взгляд становится серьёзным, без колючей насмешки. – Сначала мне казалось, что ты просто… потерялась. Как будто смотришь на мир через стекло и надеешься, что день сам как-то проживётся. – Он тихо вздыхает. – Ты просто… застряла. В той точке, где всё оборвалось.
Отворачиваюсь, чтобы он не видел, как на секунду дрогнули губы.
– Я не застряла нарочно, – выдыхаю я. – Я просто… не знаю, как дальше.
– Никто не знает, – спокойно говорит он. – Как жить дальше, что делать, куда идти. Это не приходит внезапно. Но если прятаться в доме, где каждая вещь цепляет за живое… «дальше» не появится. Ты останешься в том же дне, снова и снова. Не живя – просто существуя. И это хуже любого горя.
Опускаю взгляд. Камень под ладонью холодный, неровный.
– Я… стараюсь, – шепчу в ответ. – Но всё время чувствую, будто меня тянет назад. В ту минуту. В последний день. Я как будто… застряла между тем, что было, и тем, чего больше нет.
Он молчит пару секунд. Только ветер шевелит его волосы.
– Значит, нужно сделать шаг. Маленький, кривой… но свой. – Он смотрит в сторону города. – Иначе это место – её дом, магазин, её запах – всё это будет держать тебя так же крепко, как держало раньше. Только теперь не любовью, а болью.
Горло перехватывает.
– Спасибо, что… привёз меня сюда, – тихо произношу я. – И что рассказал. Это… – медленно выдыхаю. – Это больше похоже на правду, чем всё, что я слышала за последние два месяца.
Он хмыкает.
– Мой стиль – делать вид, что мне всё равно. Не путай.
– Почему тогда не сделал вид и сегодня? – я поворачиваюсь к нему.
Взгляд Ника становится темнее. Он поднимается, вытягивает ноги, опирается спиной о камень.
– Потому что твой голос звучал так, будто ты уже стоишь на краю. – Он говорит спокойно, без пафоса. – А я слишком хорошо знаю состояние, когда человеку больше не за что держаться.
В груди что-то тихо ломается – но не в плохом смысле. Скорее, как ледяная корка на лужах весной.
– Я не… – начинаю я.
– Знаю, что ты не собиралась, – перебивает он. – Но я слишком много раз видел похожую пустоту в глазах матери. И этого мне достаточно.
Мы сидим ещё немного в молчании. Ветер шумит в кронах, снизу тянет влажным запахом травы и земли. Город мерцает, как далёкая галактика.
Ник поднимается первым.
– Поехали, – говорит он. – Иначе Генри решит, что я тебя действительно похитил.
– Ты же не планировал? – спрашиваю, вставая, чувствуя лёгкую слабость в коленях.
– Сегодня – нет, – отвечает он с привычной ленцой, но на губах мелькает тень настоящей улыбки.
Ник протягивает руку, чтобы помочь подняться. Я берусь за его ладонь. Пальцы крепкие, тёплые. На секунду наши взгляды встречаются почти на одном уровне. Внутри что-то странно вздрагивает, как от электрического разряда.
Отворачиваюсь первой.
– Ты точно никогда не читал ни одной книги? – спрашиваю, не зная, куда девать эту дрожь.
– Ни одной, – серьёзно отвечает он. – Всё, что я знаю, – из инструкций к мотоциклам и долговых расписок.
– Врёшь, – фыркаю я.
– Возможно, – признаётся Ник.
Обратная дорога ощущается иначе – не легче, не безопаснее, просто… иначе. Страх всё ещё здесь. Он сидит где-то под рёбрами, как заноза, которую невозможно вытащить. Но теперь в него вплетается что-то другое – хриплый ветер, вибрация байка, скорость, от которой невозможно думать о доме с пустой кроватью и серой машине с включёнными фарами.
Я всё ещё напряжена, пальцы цепляются за куртку Ника так, что побаливают суставы. Но внутри уже нет первобытной паники, из-за которой сбивалось дыхание. Этот страх другой – он не про смерть, не про угрозу. Скорее… про неизвестность.
И от этой неизвестности мне, как ни странно, легче.
Но это не значит, что я ему доверяю. Совсем нет.
Каждый раз, когда он наклоняется на повороте, мелькает мысль: «А если он действительно тот, кто следил за мной? Если эта история про отца – просто удобная маска?»
Мозг цепляется за каждую такую мысль, как за спасательный круг. Но тело… тело прижимается к нему ближе, чем нужно, – от страха, от холода, от одиночества, которое я тащу за собой последние два месяца.
Ветер бьёт по шлему, холодный воздух вырывает остатки слёз. Дорога блестит под фарами – тонкие полосы света, мокрый асфальт, редкие машины.
И всё же – байк не боится этих полос. И Ник не боится.
Иногда он чуть поворачивает голову – проверяет, не слетела ли я с сиденья. Это мельчайшее движение – короткое, резкое, почти машинальное. В нём нет нежности. Нет театральности. Просто… контроль ситуации. Он всегда такой – угловатый, прямой, как удар кулаком. И почему-то сейчас эта прямота – единственное, что не вызывает у меня отвращения.
Но доверие?
Нет. Ни капли.
Его рассказ ничего не меняет. Чужая беда не алиби. У многих травмы. У многих тени в прошлом. Это не делает никого автоматически хорошим человеком.
Я не забываю ни серую машину, ни звонки, ни СМС, ни сухую куртку под дождём.
Не забываю. Просто на эти несколько километров дорога глушит тревогу лучше, чем стены дома.
Мы выезжаем на трассу, и скорость слегка возрастает.
Свобода – это всё ещё не про счастье. Свобода не обещает, что станет легче.
Свобода – это пауза.
Свобода – это когда хотя бы на пару часов перестаёшь винить себя за счастье. Но не перестаёшь быть осторожной.
И уж точно не перестаёшь подозревать.