Глава 43. Ника

— Папа! — ворвалась я в палату как ураган.

Пронеслась по коридору так, что весь хоспис, наверное, перепугала.

И заплакала, когда он улыбнулся, увидев меня с чёртовым цветком в руках, а потом у папы затряслись губы. Я кинулась его обнять, поставив Цветок на тумбочку.

 — Ну чего ты, па? — вытирала я слёзы с его впалых морщинистых щёк. И его худобы не замечала.

— А ты? — пытался он улыбаться. Я скорее читала слова по губам, чем слышала.

Он пришёл в себя. Он меня узнал. Он был… господи, он был таким, каким я всегда его знала. Разве что говорил плохо и невнятно. Но я почти всё угадывала и так. Почти.

Ирина Павловна, что встретила меня на входе, предупредила, что, скорее всего это ненадолго. И что обычно такое бывает перед самым концом — резкое и невероятное улучшение. Чтобы я не обнадёживалась, а скорее наоборот: готовилась с худшему. Но сейчас, я не хотела об этом думать.

Папа пришёл в себя. Я успела. И это главное. Поседела, правда, на полголовы — шумахер за рулём моего Джима выжимал из него такие скорости, что я от страха закрывала глаза. И зажимала уши: без стекла от шума и ветра в салоне можно было оглохнуть.

Сейчас Алан ждал меня внизу. Но совершить ошибку, что я сделала прошлый раз, и уйти, даже ненадолго, не поговорив с папой, я не могла.

— Пап, ты мне однажды говорил про какую-то запись. Это с видеорегистратора? — я задавала наводящие вопросы, чтобы он не пытался говорить сам, а только кивал.

Он уверенно качнул головой.

— В тот день, когда ты попал в аварию?

Кивок снова.

— Десятого июля? Два года назад, когда у тебя был первый приступ?

И всё остальное, что я уже успела узнать, его склоняющаяся к груди голова подтвердила тоже.

Осталось узнать последнее:

— И где она? Эта запись? Ты же её сохранил?

Раньше я думала, что в нашей квартире немного укромных мест. Но что бы я сейчас ни называла: ящики письменного стола, карманы старой одежды, встроенный шкаф с его инструментами и рыбацким инвентарём, папа всё с сомнением отвергал и переживал, что не мог вспомнить точно.

— Ладно, пап. Главное, что она где-то дома. А значит, я найду.        

О том, что на записи, я не стала его спрашивать. Он не помнит. Он знал, что это важно, но почему важно — забыл. Иначе просто рассказал бы, что именно записала камера. Он пытался вспомнить это в тот день, когда я его не дослушала, и не смог. И я знала, что попытается вспомнить сейчас. Но мучить его, заставляя говорить, напрягая слабые связки, и страдать, вспоминая то, что он, возможно, хотел забыть, было бы слишком жестоко.

— Я побуду с ним до завтра, — предупредила я Ирину Павловну, снова встретившую меня в коридоре. — И внесу деньги. Не волнуйтесь, у меня есть. Только пойду куплю что-нибудь из еды и вернусь.

Всё остальное знать ей было необязательно.

— Я уже обзвонил ближайшие автосервисы, — Алан поднялся мне навстречу. Он ждал меня на лавочке в сквере у онкоцентра, в котором и находился хоспис. Назвал адрес, и ткнул в карту на своём телефоне. — Я отвезу твою машину вот сюда. 

— Скинь мне координаты, — похлопала я себя по карманам и суетливо достала телефон.

— Забрать можно будет уже сегодня вечером. Или завтра в любое время, если сегодня не успеешь, — в отличие от моего, его голос звучал ровно, сухо и по-деловому.

— Хорошо. Спасибо! — кивнула я.

Как же хотелось его обнять! Но я не рискнула. Меня и так заметно трясло. Руки ходили ходуном, и я никак не могла найти им место: то убирала за спину, то засовывала в карманы. Я перенервничала и переволновалась. Но пока не увижу своими глазами запись, Алану решила ничего не говорить. Деньги на папу потратить: всё равно Его Сиятельство не возьмёт их обратно. Ни те пятьсот тысяч, что сбросил сразу, ни те, что перевёл с утра. Да и выбора у меня особо не было. Гордость — это не для бедных. Но эта запись…

Сердце сжалось. Возможно, она всё и разрушит. Но сначала её надо найти.

— Ник! — он посмотрел на часы, словно на них была какая-то шпаргалка, с которой он сверялся. Да, меня трясло. Но и он волновался. — Мы не успели поговорить. И сейчас это вряд ли уместно, но если ты…

— Алан, пожалуйста, дай мне время, — перебила я. — Немного. Хотя бы день. Это очень важно.

— Я понимаю, — выдохнул он. — Для меня тоже. Важно.

— Я приеду. Обещаю. И не только потому, что нам надо поговорить.

Господи! Что бы ни было на той записи, пусть он узнает это от меня.

— Давай так. У тебя есть три дня. Семьдесят два часа, — он снова посмотрел на часы. — Даже чуть больше. Ровно в полдень в пятницу…

— Моя карета превратится в тыкву? — улыбнулась я.

— Ну-у-у… почти, — усмехнулся он. — Хочу избавить тебя от ненужных разговоров и объяснений. Будем вести себя как взрослые люди, способные мыслить трезво.

— Это как? — я покачала головой, ничего не понимая.

 — Если до этого времени ты не приедешь, я всё пойму. Хорошо?

— Алан! — я сделала к нему нерешительный шаг, но он сам подтянул меня к себе и обнял.

— Ника, это сейчас тебе кажется, что я тебе нужен. Важен, дорог, нравлюсь. Но это просто секс. Привычная жизнь сильно отрезвляет. Ты приедешь домой, подумаешь, взвесишь все за и против, вспомнишь всё, что случилось, снова залезешь в интернет и увидишь, что я не тот, кто тебе нужен. Я старше тебя в два раза. Я сломлен. У меня куча тараканов и невыносимый характер. Я злой, угрюмый, нервный, неуравновешенный. Со мной трудно. И это всё только верхушка айсберга.  

Его дыхание шевелило волосы. Но на его груди было так хорошо и так спокойно, что я с трудом верила в его слова.

— Ты так говоришь, словно ты чудовище. Или превратишься в него через три дня.

— Возможно, да. И раз я так говорю, значит, это действительно важно. Какие бы ни были у меня на это причины. Семьдесят два часа, Ника. Не надо звонить или писать. Не надо объяснять почему ты не приедешь. Просто не приезжай.

— Я помню, что ты никому не объясняешь своих поступков и не оправдываешься. Но я…

Он перебил:

— И это тоже. Ещё один мой минус — требовательность. И ты либо ты делаешь как я прошу, либо в этом разговоре уже нет смысла.

— Хорошо. Хорошо, Алан, — дёрнулась я, отстраняясь. — Но почему?

— Потому что, когда ты взвесишь все «за» и «против», остынешь и трезво оценишь ситуацию, скорее всего, нам уже не понадобится ни встречаться, ни что-то друг другу объяснять. Я буду ждать тебя в любой время в эти семьдесят два часа. Или не буду ждать уже никогда. 

— Алан, люди сходятся, люди расходятся. В этом нет ничего страшного. Я могу приехать в срок, могу принять тебя со всеми твоими тараканами, а потом мы не сойдёмся характерами, и ты сам меня выгонишь.

Он тяжело вздохнул. И поднял моё лицо за подбородок.

— Просто сделай так, как я прошу. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула я. — У меня есть семьдесят два часа.

— Да, — кивнул он.

— В пятницу в полдень и ни секундой позже, — улыбнулась я.

Он кивнул, но не улыбнулся.

Я надеялась, что он меня поцелует. Но он закрыл глаза, качнул головой и убрал руки, словно меня отпустил.

«Я приеду, Ваше Строгое Сиятельство!  Обязательно приеду! — смотрела я ему вслед. На его прямую спину. На лёгкую походку. Потом — как моя машинка выезжает с парковки. — Я не передумаю, как бы тебе этого ни хотелось».

Очнувшись, я поторопилась в магазин.

А когда вернулась, с букетом, пакетом грибов и парой готовых бутербродов, папа меня ждал.

Мы проговорили до позднего вечера. Хотя и говорила в основном я.

Это был такой замечательный день! Полный воспоминаний, лета и тихой грусти. Букет ромашек стоял на тумбочке рядом с Цветком. Пахли детством свежие подосиновики. В открытое окно доносился хор квакающих лягушек.

Я пожелала папе спокойной ночи, пожав сухую тёплую руку.

А когда он уснул, тоже прикорнула рядом на раскладушке.

Казалось, закрыла глаза всего на секунду.

А проснулась от того, что пожилая санитарочка тормошила меня за плечо.

— Он умер, девонька, — сказала она тихо и приложила палец к губам: — Только не шуми. Умер, — и обняла, прижав к себе узловатой рукой.

Папа умер.