Глава 48. Алан

Я посмотрел на экран телефона.

Прилетело сообщение от пилота Федэ, подтвердившего время вылета.

Зачем я ждал сообщения от той, которой сам запретил и писать, и звонить — кто бы мне сказал? Но я необъяснимо надеялся, что она нарушит запрет.

А ещё больше, что не нарушит, а приедет.

Я ждал её так мучительно, что буквально заставлял себя не смотреть в окно.

Нет, нет, нет, девочка моя! Пожалуйста! Не заставляй меня забывать тебя! Не заставляй, умоляю! Знаю, что должен. Знаю, что так будет лучше для всех, если ты не приедешь. И так надо.

Надо, чёрт побери! Но, если ты не приедешь мне придётся сказать «да» не тебе и назад пути уже не будет.

Если ты не приедешь… я просто умру.

Надо. Я дал нам время ровно до самолёта.

 Поставил условия. Определил координаты. Задал параметры: себе, ей, судьбе.

 Да, я странный, жёсткий и требовательный. С прихотями, с придурью, с дурацкими принципами. Но никогда мне не было так тяжело принять решение: разум тянул в одну сторону, заставляя гнать её от себя, а сердце рвалось в другую — к ней.

Только она опять меня удивила. Никак я не ожидал, что пойдут третьи сутки, а она так и не вернётся. И совсем не ожидал, что буду настолько по ней скучать.

Что ночью я пойду в её комнату и упаду на кровать, чтобы вдохнуть её запах, оставшийся на простынях. Что буду слепо пялиться в потолок, сжимая в руках её подушку и буквально умолять, чтобы она вернулась.

Я не просто скучал. Я надеялся, ждал, верил. Тосковал. Невыносимо.

И боялся себе признаться, что не могу без неё. И уже не хочу.

Во мне поселилась совершенно новая для меня тоска — тоска по живой женщине, юной и прекрасной.

Да, это всё чёртово одиночество.

Это её молодость и непосредственность.

Это всё секс.

И я мог назвать сотни причин почему мне с ней так хорошо, но не мог назвать ни одной почему с ней я не чувствовал жажды.  

С ней не чувствовал, а вот без неё...

Чёртова жажда к началу третьего дня подняла голову как голодный дракон. И к моим душевным страданиям добавились физические.

Меня мутило. Голова раскалывалась. Желудок то и дело поднимался к горлу. Волнами накатывала усталость и слабость. Но я боролся, заставляя себя нырять в работу.  

Я потёр виски. Сглотнул. И вновь открыл снимки электронного микроскопа.

За два дня я поднял свои записи и освежил в памяти результаты пятилетней работы. Я прочитал наблюдения и более ранние. Особенно те, что уже забыл и вёл с семнадцати лет.

Теперь мне казалось, что меня тошнит от самого себя.

Но то, что происходило в последнюю неделю, странное чувство, будто я излечился — такого не было со мной никогда. Даже когда донорской крови было в избытке. Даже когда рядом всегда была Кира. Это было совсем другое.

И что происходит занимало меня сейчас больше всего.

Зря я легкомысленно отмахнулся, что мне неинтересна анемия Ники. Проблема анемий для меня правда всегда была скучна и пресна, как еда без соли. Но, может быть, дело именно в ней? Должна же быть причина, по которой я вдруг чувствовал себя с Никой настолько здоровым, что мне ни разу даже в голову не пришло глотнуть из той пробирки, в которой была её кровь.

Я снова уставился в экран.

Компьютерный мозг сравнивал всю имеющуюся в моей базе данных кровь. Во всей красе микробных таксонов, большинство из которых принадлежало бактериям. За пять лет я исключил их почти все. И сейчас меня интересовали не бактерии — археи.

Именно археи, одноклеточные безъядерные микроорганизмы, подавляющее большинство которых никогда не выращивались в лабораторных условиях, казались мне самыми перспективными в решении задачи, что я себе поставил.

И они меня завораживали.

С латыни домен живых организмов «археи» переводился как «извечные», «древние» и «первозданные». Они имели свою независимую эволюционную историю и сильно отличались от других форм жизни уникальными биохимическими особенностями. А ещё всегда считались экстремофилами, то есть живыми организмами, живущими в самых суровых экстремальных условиях — горячих источниках, солёных озёрах, болотах, вулканических котлах. Они могли выжить в щелочи, и в кислоте, не гибли при самых высоких температурах. И при этом ни один вид архей не являлся ни паразитом, ни патогеном, то есть никому не приносил вреда.

 Эти мирные и дружественные микроорганизмы отвечали за переработку серы и азота на Земле. И единственное, что им инкриминировали учёные — это разложение органики с образованием метана, а метан — один из газов земной атмосферы, вызывающих парниковый эффект. Говорят, глобальным потеплением человечество обязано именно археям. Но это можно понять, всё же большинство из них — термофилы, любящие потеплее, поэтому неудивительно, что археи сами того не подозревая, старались создать комфортную для их жизни среду.

Всё это, конечно, была лирика. Существовали среди «древних» и те, что любили холод и жили в вечной мерзлоте, просто меня интересовали именно термофильные.

Те, которых в моей крови почти не было. Зато были в крови обоих блондинов и Ники.

Микробиом блондинов, что и следовало ожидать, был практически идентичен. Это подтвердили и мазки из ротовой полости и кровь. И пусть одна пара доноров — это не результат, но никогда не мешает убедиться лично, что микробиом действительно передаётся по наследству.

Ещё одно откровение я получил, когда появилась жажда. Именно аммиак и сера были в избытке в моём организме, когда я чувствовал себя так плохо.

Аммиак — это азот, сера — это болота и геотермальные источники. Всё, что так любят археи. То есть именно археи, возможно, и были тем «волшебным веществом» крови, что снимало «жажду». Они не погибали в кислой среде желудка и, попадая в кишечник, убирали последствия жизнедеятельности каких-то колоний, или изъян в их жизнедеятельности, что приводил к избытку серы и аммиака.

Но чёртовы археи, что я выделил ещё из крови Киры, не хотели размножаться и жить вне её организма. Они гибли даже при остывании своей естественной среды обитания — при остывании крови. Из них невозможно было получить ни живую культуру, ни лиофизат. И причины почему их невозможно было подселить в другой организм, например, в мой, тоже пока оставались за гранью моего понимания и возможностей.

Всё это требовало работы. Долгой и упорной.

Но на то, чтобы понять то, что я сейчас мог уместить в две фразы, даже в одно слово — археи, у меня ушла вся жизнь. И, возможно, я даже не прав. Сколько времени у меня уйдёт на остальное? Но если бы дело было только во времени. Кроме него мне катастрофически нужен был постоянный и добровольный донор, чтобы продолжить свои исследования.

Зои. Для этой работы мне нужна была Зои.

Как мой донор мне нужна была Зои.

Как человек, что меня понимает и поддерживает — Зои.

Зои, что я вырву из рук Федэ, чего бы мне это ни стоило.   

Но чего мне будет это стоит — сейчас я не хотел об этом думать.

Как и о том, что теперь мне придётся выбирать между Зои и Никой.

Между перспективой будущих исследований и страхом потерять ту, что стала мне куда дороже работы. Но выбирать придётся.

Зои не согласиться быть всего лишь лабораторной крысой. И если я с ней, то я должен быть с ней. Именно поэтому я дал нам эти семьдесят два часа.

А Ника… я боялся и думать, что будет, если она не вернётся.

А если вернётся, то как воспримет мою жажду? Отвернётся и уйдёт? А если останется? Когда я захочу сделать на её коже первый надрез? Ведь, чёрт побери, сейчас я этого не хочу. Категорически не хочу видеть на её спине шрамы и чувствовать боль, что ей доставляет скальпель. Не хочу ничем омрачать эти отношения. Не хочу повторения того, что уже было. Хочу видеть в ней любимую женщину, а не еду. Хочу, чтобы она была рядом, потому что я ей важен и дорог, а не потому, что она готова жертвовать собой ради меня. Хочу, чтобы поддерживала, верила в меня, слушала весь тот бред, что я порой несу, увлечённый своими исследованиями, но не участвовала в них.

Дьявол! Как же многого я хочу!

И как же донимала меня чёртова жажда!

А жажда плохой советчик. Очень плохой. Она мешала трезво мыслить и принимать адекватные решения. Она заставляла совершать глупейшие поступки и говорить ужасные вещи. Я пытался её глушить как мог и снова погружался в работу.

Почему?

Я расхаживал по лаборатории, раскидывая распечатанные листы.

Почему с Никой я чувствовал себя здоровым?   

Получив очередной результат с принтера, я хватался за новую зацепку.

Мне казалось я близко, я так близко к отгадке. Словно все кусочки этой головоломки у меня в руках. Но я никак не могу их правильно сложить, и она… снова ускользала.

Я посмотрел на часы.

Полночь. Осталось ровно двенадцать часов.

Всего двенадцать часов.

Если утром она не приедет…

Острый приступ слабости заставил меня закрыть глаза.

Дьявол! Почти неделю с того дня как Ника оказалась в моём доме, целую неделю я был нормальным человеком. И вот её третий день нет и всё повторяется. Опять. Даже хуже, чем всегда. Словно я уже пару месяцев «в завязке» и близок к кризису, когда рухнет иммунитет и без крови я не смогу.    

Меня уже потряхивало. Я уже сходил с ума и еле таскал ноги.

Почему?!

Мне нужен был перерыв и хотя бы алкоголь. Слабое утешение, но иногда помогало.

— Вставай! — толкнул я Шерлока, уснувшего в гостиной на диване. — Пошли выпьем!