Глава 47. Ника
Как же хотелось ему позвонить.
Каждый раз, когда накипали слёзы. Каждый раз, когда сердце обрывалось: ну вот и всё, папа умер. Каждый раз рука тянулась к телефону. Но он сказал не звонить и не писать. Просил поверить, что так будет лучше и сделать так, как он просит, и я старалась.
Да и не с чем мне было ему звонить. Собирая папе в морг одежду, я перетрясла каждую его вещь, залезла в каждый карман, заглянула в каждый ящик и засунула свой нос под каждую газету, которыми были застелены полки старого, ещё бабушкиного шифоньера. Нашла старую пожелтевшую фотографию, где папа ещё босоногий сорванец, нашла давно потерянную мамину серёжку, нашла заначку: целую тысячу рублей. Но карту памяти так и не нашла.
Я обзвонила всех папиных друзей и знакомых, сообщить что прощание в траурном зале при крематории. И прокаталась весь день. Вроде и похоронами занималась менеджер ритуального агентства, что курировала хоспис, и всё заранее было обговорено, но на деле оказалось, что нужно успеть за день в столько мест, что хоть разорвись.
Весь день прошёл в жуткой суете. Карту искать я начала только к ночи. И это было как искать иголку в стоге сена: такой маленькой казалась вещица и таким огромным наш дом.
Теперь мне надеяться было не на кого. Никто не подскажет. Папа умер. Но я твёрдо решила заглянуть в каждый уголок и найти чёртову запись до похорон. И отпустить папу с миром, что бы там ни было.
Я дала себе обещание не ложится спать, пока не найду. И не ложилась.
— Где же ты, чёрт тебя подери? — засунула я тяжеленный старый портфель с каким-то давно забытым хламом обратно в шкаф.
Конечно, трудно предположить, что папа приложил бы столько усилий, чтобы спрятать карту с записью в чемодан на антресолях. Но перед тем как совсем слечь, он стал страдать провалами в памяти и мог сделать это неосознанно. Поэтому я старалась не пропустить ничего. И словно ходила по раскалённым углям, ведь с каждой вещью, что я доставала, с каждой мелочью, что замечала, были связаны воспоминания. И это было очень тяжело.
Папа умер. Эта мысль свербела, ныла, звучала фоном в голове и не отпускала ни на минуту, когда я перебирала его вещи.
Папа умер.
— Всё! Надо передохнуть, — сказала я Цветку, захлопнув дверцы антресолей, и спрыгнула с табуретки.
Цветок стоял на окне в кухне. И как никогда сейчас касался живым: сквозняк из открытого окна шевелил листья. И свет кухонной лампочки поблёскивал на их глянцевой поверхности. Да, его я тоже помыла, заодно. Разбор вещей невольно совместился с уборкой. Но выкинуть папины вещи, какими бы ненужными те ни казались, у меня рука не поднялась. Поэтому я всё сложила обратно, как было, и пошла налить кружку чая и хоть что-нибудь за день съесть.
Села с куском хлеба и кружкой чая к окну.
— Папа умер, — сказала я своему тощему лимону. — У меня такая куча денег, а он умер. И что мы с тобой вдвоём будем с ними делать? Хочешь куплю тебе подружку? — улыбнулась я. — Или две? Гулять так гулять. Или какую-нибудь мощную подкормку, на которой ты попрёшь как на дрожжах? Нет?! Что нет? Не хочешь быть жирным? Ну и ладно. Тогда куплю тебе самый красивый горшок. Настоящий, глиняный. Хочешь? Будешь модным, стильным, молодёжным. Нарядным. Соглашайся хотя бы на горшок, пока я не передумала… — я резко развернулась.
А в этих разговорах вслух оказывается была польза. Потому что я вспомнила...
На холодильнике стояла хрустальная вазочка. В неё бросали, не задумываясь, всякую ерунду: оторванные пуговицы, открытые упаковки таблеток, какие-то винтики, что казались нужными, батарейки, что казались не до конца использованными.
И вазочку с окисленными и прикипевшими ко дну копейками я вытрясла в первую очередь. Но… салфетка! Она же стоит на салфетке, что я связала крючком в третьем классе. Мне её снизу не видно. Но папа был намного выше меня.
Не знаю какими странными путями разговоры о горшке вывели меня на эту салфетку. Но я приставила табурет к холодильнику, с замиранием сердца приподняла розовое мулине и…
Да!
Вот я дура! Весь дом перебрала, перемыла, а она… вот где.
Не желая в такой волнительный момент оставаться одной, я поставила Цветок в комнате у ноутбука.
— Обещай мне не падать в обморок и не орать, что бы мы с тобой ни увидели, — пригрозила я, вставляя картридер в разъём. — Нет, я тебе такого пообещать не могу, я же девочка. И не смотри на меня так. Не могу.
Я щёлкнула мышкой. И совершила самое нелогичное действие в своей жизни — закрыла глаза.
— Ш-ш-ш… Хр! Хр-р-р-р...— звучало и правда убедительно, как и сказал Рыжий.
Я открыла один глаз. Что-то невнятное, похожее на коврик на полу. Гул двигателя.
Открыла второй. Мелькнула рука, наверное, папина. Потом долго ничего не происходило. А потом картинка вздрогнула и всё потухло. Стихло и потухло.
Всё? И это всё?!
— Но записи ещё на час! — разочарованно вела я стрелкой мыши по длинной шкале. Но где бы ни включала, видела только тёмный мёртвый экран пустой карты и всё.
Я перекрутила запись на начало. Увидела съезд на просёлочную дорогу. Вернее, догадалась, что это он, по белому предмету далеко на обочине дороге. Дальше обзор был обрезан, так что даже если там и шла женщина, в кадр она всё равно не попала.
— Ничего не понимаю. Чем же тогда папе была так важна эта запись?
Не видя другого выхода, я просто включила запись в окошке видео, сдвинув его в угол экрана, надеясь увидеть, если там будет что-то происходить. И чтобы скоротать этот час, открыла браузер и набрала запрос «Алан Арье».
Сноб, циник, социофоб… бла-бла-бла, всё это я уже видела. Хотелось бы что-то новенькое, а не бред про то, что где-то в подземном бункере граф Арье хранит обескровленное тело своей жены, надеясь оживить. Что-то такое, о чём говорил Ярик. Не может же быть в интернете одна чепуха. Обычно в довесок к ней сообщают и настоящие факты.
— Магистр тайного культа… Бессмертный как Дракула… Новое обличие графа Сен-Жермена в наше время, — лениво пролистывала я заголовки, проговаривая вслух. И дошла, наверное, до пятой или шестой страницы поиска, когда вдруг стали попадаться ссылки на научные статьи и новые слова: микробиом, секвенирование, сангвинары.
Вот это уже было похоже на настоящего Алана Арье, объясняющего мне в постели про какие-то там бугорки, от которых произошли и пенис, и клитор. Кстати, гомологи — любезно подсказал мне сайт «ШкольныеЗнания.ком» — это вещества, которые имеют разный состав, но схожие строение и свойства. Как метан и этан.
Понятнее не стало. Но в этом весь Алан Арье. И теперь я последовательно открывала запросы на каждое незнакомое слово в статье о нём.
— Микробиом, Цветик мой, это совокупность всех бактерий нашего организма. О, как! Коллективные геномы резидентных микроорганизмов. Я это выговорила, святая инквизиция! Жесть! — закрыла я вкладку. С чувством лёгкого стыда, конечно. — Но в два часа ночи разбираться кто такой мутуалист, — закрыла я ещё одну, — а кто из бактерий комменсал, — снова щёлкнула крестиком. — Простите! О, а тут про людей! — вытаращила я глаза на запрос «сангвинары».
И первая же фраза убедила меня в том, что это именно то, что я искала.
«Они работают с нами в одном офисе, стоят рядом в очереди в «Пятёрочке», а ещё раз в несколько месяцев вместо утреннего кофе хотят выпить человеческой крови… В России, как и во всём мире, существует целое сообщество настоящих вампиров, которые ищут доноров, встречаются с ними за закрытыми шторами отельных комнат, пьют кровь и часто стесняются рассказывать об этом родным… сангвинары…»
«Я считал, что они настоящие психи, начитавшиеся «Вампирских хроник», но это не так…»
«Они утверждают, что поражены странной хворью, излечить которую может только человеческая кровь…»
«Поведение этих людей и проявляющиеся у них симптомы — настоящая тайна…»
«Для многих людей тема вампиризма близка к непристойной. Это явление стало ассоциироваться с жуткими убийствами, например, в США подросток, вдохновлённый ролевой игрой и вообразивший себя вампиром, убил супружескую пару во Флориде…»
«Такие люди живут замкнуто и с подозрением относятся к чужакам…»
«Эти люди не хотят, чтобы о них знали…»
«Их называют "медицинскими вампирами". И они убеждены: потребность в крови у них чисто физиологическая…»
«Образ вампира для нас ничего не значит… Но, если ты пьёшь кровь - особенно человеческую, - от этого ярлыка никуда не деться…»
«"Когда я "голодная", у меня больше недели может не быть стула, и что бы я ни ела, кроме своей "целебной пищи", меня сразу начинает тошнить… А после приёма крови сразу становится легче. Мозг работает быстрее. Я могу есть всё что захочу, не бегая в ванную каждые пять минут; проходят раздражительность, слабость, мышечные и суставные боли…»
«Мы не испытываем удовольствия от приёма крови и рады бы бросить это занятие, но врачи пока так и не придумали другого способа облегчить симптомы этой болезни… Если можно было бы найти причину, я, разумеется, предпочла бы лечиться таблетками…»
Я вздрогнула от резкого звука. И не сразу поняла откуда он раздался. Но характерное бляканье, словно что-то воткнули в розетку, повторилось, и я скосила глаза на экран внизу.
Пришлось положить голову на плечо — камера валялась на приборной панели у лобового стекла и снимала боком. Но она снимала. И спустя десяток секунд, когда глаза привыкли, я разобрала что.
Большая безобразная машина, похожая чёрт знает на что: на бульдозер с огромными колёсами, стояла на обочине дороги и в свете её фар ссорились две женщины. Две женщины, ни одну из которых я не знала, размахивали руками и явно что-то выясняли.
Холодок пробежал у меня по спине, когда в руке одной из них блеснула бутылка. Кира! Вторая женщина была чуть ниже, но тоже стройная, темноволосая. И, судя по напору и жестам, претензии к Кире были именно у неё.
Наверное, они кричали друг на друга, но из звуков раздавалось только негромкое папино кряхтение да тяжёлое дыхание. Я физически чувствовала, как ему плохо, с каким трудом он дышит. И снова сфокусировалась на сцене, что записывала камера, когда женщины разошлись.
Вторая села в машину, зло хлопнув дверью. Машина тронулась с места и уехала. Стало темно. Ничего не видно. Но через недолгое время темнота снова взорвалась светом фар. Я вскрикнула…
Безобразная машина на полном ходу сбила Киру и, не останавливаясь, уехала.
На это ушло не больше секунды. Страшной секунды, унёсшей жизнь жены Алана.
И камера в машине моего папы это засняла.
Господи, помилуй!
Я зажала руками рот, когда папа в машине выругался. Потом зажглась единственная фара. И я поняла, где стоял Сурф — на той самой просёлочной дороге.
Сколько раз ещё я пересматривала видео и не сосчитать. И каждый раз открывала для себя что-то новое, пока картинка не сложилась для меня полностью.
Папину машину, когда ему стало плохо, понесло на встречную полосу и бетонный блок, когда, завалившись на сиденье, он схватился за руль и потянул его влево. Уже теряя сознание, он успел повернуть ключ в замке зажигания, поэтому машина врезалась в блок и заглохла. Машину развернуло и по отвесной насыпи, задними колёсами она сползла вниз.
Камера долго снимала темноту под ногами. Но потом папа очнулся, кинул камеру на лобовое стекло. И она сняла всё, что происходило на дороге, пока он приходил в себя. Киру уже сбили, когда он открыл стёкла, выпил воды, завёл машину. Вылез, не подозревая, что метрах в ста от него умирает женщина, осмотрел повреждения — камера сняла его силуэт в светлой рубашке в свете единственной фары. Потом снова сел в машину и поехал — его ждали на объекте.
А Кира… Кира смотрела прямо на машину, что неслась на неё.
Это был не несчастный случай, это было самое настоящее убийство.
Кира кинула бутылку в лобовое стекло и отлетела в темноту обочины. Бутылка разбилась вдребезги. Стекло пошло трещинами. А чёртова уродина на огромных колёсах понеслась в сторону «Пит-Стопа».
Когда папа увидел запись, я не знаю. Но, думаю, спустя много дней, а может, даже месяцев после происшествия. Возможно, нечаянно нашёл карту в кармане или в машине, когда увольнялся. Зачем пересматривал и почему никому ничего не сказал — я уже никогда не узнаю. Могу только предположить, что это было выше его возможностей: он был так болен, что жил в каком-то среднем времени, ни в прошлом, ни в настоящем. Ему трудно было адекватно оценивать даже свои физиологические потребности, что уже говорить про запись. Но он запомнил, что это важно. И он сделал даже больше, чем мог: теперь человек, который мне так дорог, узнает правду.
Этот странный, с кучей тараканов, но очень важный для меня человек.
За окном уже светало, когда голова моя коснулась подушки.
Но прежде чем закрыть глаза, я всё же нарушила запрет и написала сообщение.
«Алан, папа умер. Сегодня прощание. Завтра мне выдадут урну с прахом. Я похороню её на маминой могиле. И сразу приеду.
Дождись меня, пожалуйста! Это очень важно».