Глава 2

Глава 2

Я шагнула за порог, и гул голосов накрыл меня с головой. Малая гостиная оказалась вовсе не такой уж малой – просторный зал с высокими сводчатыми потолками, расписанными сценами из древних мифов. Всё это в тяжёлых золотых рамах лепнины, которая, казалось, давила сверху своей вековой торжественностью. Стены были обиты тканью глубокого винного цвета, и при свете свечей эта ткань отливала пурпуром, создавая ощущение, что ты находишься внутри огромной драгоценной шкатулки. В нишах мерцали канделябры с сотнями свечей – их пламя дрожало от сквозняков, бросая на лица гостей подвижные тени, отчего каждый человек казался немного актёром на сцене, а паркет блестел так, что в нём отражались огни, и я на мгновение залюбовалась этим двойным миром – верхним, живым, и нижним, перевёрнутым, скользящим под ногами.

Народу уже собралось довольно много. Я оценила число на глаз – человек шестьдесят, не меньше, и это только в одной гостиной, а ведь были ещё соседние залы, куда то и дело выходили гости и откуда доносились новые голоса. Дамы в пышных платьях всех мыслимых оттенков, с высокими причёсками и веерами в руках – веера двигались непрерывно, то раскрываясь, то закрываясь, и это мелькание напоминало мне стаю пёстрых бабочек, застывших в замедленном полёте. Мужчины в тёмных камзолах, расшитых золотом и серебром, при шпагах и с орденами на груди, держались более сдержанно, но я замечала, как их взгляды скользят по залу – так же, как мой, оценивающе и цепко. Воздух был густым от смеси дорогих духов, воска и лёгкого аромата закусок, доносившегося из соседнего зала. В этой духоте чувствовалось напряжение – то особенное, предпраздничное напряжение, когда каждый помнит, что его видят и оценивают, и старается выглядеть естественно, хотя естественность здесь была такой же искусственной, как завитые локоны и припудренные лица.

Я остановилась на пороге, позволяя себе короткую паузу, чтобы осмотреться и привыкнуть. Мой взгляд скользнул по толпе, отмечая группы, пары, одиночек. Вот стайка молодых девиц, хихикающих за веерами и бросающих взгляды на проходящих офицеров – их смех был слишком громким, движения слишком порывистыми, и я подумала, что они, наверное, впервые на таком балу и ещё не научились скрывать волнение. Вот пожилая пара, чопорно восседающая на диване у стены: он с медалью на отставном камзоле, она в тёмном, немодном платье, – видно, что приехали по обязанности, не столько веселиться, сколько обозначить своё присутствие. Вот группа мужчин в деловых костюмах, явно купцов или банкиров – они говорили оживлённо, жестикулируя, и явно не о погоде. Я заметила, как один из них, пожилой, с цепким взглядом, обернулся на меня, и наши глаза встретились на мгновение, прежде чем я отвела взгляд.

Ни одного знакомого лица. Что, впрочем, ожидаемо. Я не ждала, что здесь окажется кто-то из моих поставщиков или партнёров – их место на ярмарках и в конторах, а не среди императорских придворных. Но это отсутствие знакомых лиц имело и свою выгоду: я могла смотреть на всех как на незнакомцев, не отвлекаясь на необходимость приветствий и светских любезностей.

Я двинулась вдоль стены, лавируя между гостями. Платье моё, тяжёлое и пышное, задевало края кресел, и я то и дело придерживала подол, чтобы не зацепить что-нибудь. По пути я заметила свободное кресло у высокого окна, выходящего в тёмный дворцовый сад. Идеальное место. Не в центре внимания – сюда не долетали самые оживлённые разговоры, и немногие гости, проходя мимо, бросали лишь беглые взгляды, – но с хорошим обзором. Отсюда была видна большая часть зала: и группа у камина, и те, кто толпился у входа, и даже угол, где слуги расставляли новые подносы с закусками. Можно посидеть, понаблюдать, понять расклад, прежде чем вступать в разговоры.

Я опустилась в кресло, расправив юбки, и на мгновение позволила себе расслабиться. Кресло оказалось глубже, чем я ожидала, – мягкое, с высокой спинкой, и, откинувшись на неё, я почувствовала, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. За спиной, за толстым стеклом, угадывались очертания деревьев и кустов, подсвеченных редкими фонарями. Сад был стар, я успела заметить это, когда шла к окну: мощные стволы, раскидистые кроны, в которых уже начали желтеть листья. Осенний вечер за окном казался тихим и спокойным, разительно контрастируя с нарядной суетой внутри. Где-то там, в этом саду, должно быть, стояла тишина, слышался лишь шорох опавших листьев, и я на миг позавидовала этой тишине.

Взгляд снова вернулся к залу. Я мысленно раскладывала гостей по категориям: влиятельные, просто богатые, ищущие выгоды, скучающие. Вот те, к кому стоит подойти позже – купцы, я насчитала их уже пятерых, объединённых в небольшую группу у дальней стены; пара военных высокого ранга – я узнала их по орденским лентам, которые носили поверх камзолов, и по тому, как другие гости расступались перед ними, давая дорогу; несколько дам, чьи платья говорили о хорошем вкусе и достатке, но не о кричащей роскоши нуворишей. Одна из них, в тёмно-синем бархате с жемчужной нитью на шее, держалась особенно спокойно, почти отстранённо, и я подумала, что с такой стоило бы заговорить – она явно умела слушать.

Я взяла с проплывавшего мимо подноса бокал с лёгким игристым, скорее для вида. Стекло было тонким, почти невесомым, и я держала его осторожно, боясь сжать слишком сильно. Напиток оказался холодным и сухим, с едва уловимой горчинкой – не тот приторный мускат, что подавали на ярмарочных обедах, а что-то более изысканное, предназначенное для тех, кто умеет различать оттенки вкуса. Я сделала маленький глоток и откинулась на спинку кресла. Первые полчаса можно просто смотреть и слушать. Информация – самый ценный товар на любом рынке. А императорский бал – это огромная ярмарка, где торгуют не зерном и тканями, а связями, слухами и влиянием. Я смотрела, как мужчины обмениваются рукопожатиями, которые длились дольше обычного, как женщины, наклоняясь друг к другу с веерами, шептали что-то, прикрывая губы, как слуги появлялись в нужных местах в нужное время, словно по невидимому сигналу.

Я сделала ещё один маленький глоток, почти символический. Начало положено.

Я делала вид, что разглядываю сад, но на самом деле внимательно вслушивалась в то, что говорили вокруг. Гул голосов в гостиной был достаточно громким, чтобы отдельные разговоры сливались в сплошной шум, похожий на дальний прибой, но если сосредоточиться, можно было уловить обрывки. Вот женский голос, чуть выше других, жаловался на то, что «эти новые налоги разорят поместья», и кто-то ей отвечал, успокаивающе и снисходительно. Вот мужской смех – громкий, неестественный, явно рассчитанный на то, чтобы его заметили. Вот шёпот, почти неразличимый, в котором я разобрала только слова «контракт» и «северные рудники». Я замерла, вытягивая шею, но источник разговора скрывался за спинами двух высоких господ, и мне оставалось только досадливо вздохнуть. Ничего, терпение. Вечер только начинался, и нужные разговоры обязательно окажутся в пределах слышимости. Я снова откинулась в кресле, чувствуя, как привычное, деловое спокойствие возвращается ко мне. За окном всё так же темнел сад, а в зале всё так же кружились, смеялись и притворялись люди, и я была среди них – пока что наблюдателем, но уже готовая стать участницей.

Слева от меня, у небольшого столика, заставленного чашками с недопитым чаем и тарелками с крошечными пирожными, две пожилые дамы обсуждали чью-то свадьбу. Я мельком взглянула на них: обе в тёмных, добротных, но немодных платьях, с кружевными воротничками, которые, должно быть, носили ещё их матери. Говорили они вполголоса, но возраст и привычка к сплетням делали своё – голоса у них оказались пронзительными, и каждое слово долетало до меня с удивительной чёткостью.

– …и представляешь, она выходит за него, а у него за душой ни медяка! Только титул и старый замок, который вот-вот развалится, – первая дама покачала головой, и я заметила, как её пальцы нервно теребят кружевной платок.

– Бедная девочка. – Вторая вздохнула с той особой, почти сладострастной жалостью, которую я не раз слышала в усадьбах соседок, когда речь заходила о неудачной партии. – Но что поделаешь, мать настояла. Говорят, он получит наследство от дяди, но когда это ещё будет…

Я опустила взгляд на свой бокал, скрывая лёгкую усмешку. Мир не менялся: браки по расчёту, материнские амбиции, надежды на туманное наследство – всё то же самое, что и в провинции, только титулы погромче да замки постарше.

Чуть дальше, группа мужчин в военных мундирах говорила о политике. Их голоса звучали глубже, увереннее, и я различила в их речи ту особую отрывистую интонацию, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. Один из них, с густыми бакенбардами и орденом на шее, стоял, широко расставив ноги, словно на палубе корабля.

– Император опять собирает совет по северным провинциям. – Он понизил голос, но недостаточно, чтобы я перестала слышать. – Говорят, беспорядки там не утихают.

Молодой офицер рядом с ним, совсем ещё мальчик с едва пробивающимися усами, попытался возразить:

– Да какие беспорядки? Так, мелкие стычки. Патрулей бы побольше, и всё успокоится.

– Ты недооцениваешь ситуацию. – Старший, подполковник или полковник, судя по выправке, бросил на него короткий, почти презрительный взгляд. – Барон с южных границ мне писал, что у него людей снимают для северного гарнизона. Это уже серьёзно.

Я сделала ещё один маленький глоток, запоминая услышанное. Северные провинции, беспорядки, гарнизоны – это могло иметь значение для поставок, для торговых путей. Веланд говорил что-то о неспокойной обстановке, но я не придала значения тогда, погружённая в свои усадебные заботы. Возможно, стоило расспросить его подробнее после возвращения.

Мимо меня прошли две молодые женщины, хихикая за веерами. Одна из них была в платье цвета увядшей розы, с чересчур глубоким декольте, вторая – в ярко-жёлтом, которое, казалось, светилось в полумраке зала. Они шли так быстро, что подолы их платьев шуршали, как осенняя листва, и я едва успела отвернуться, чтобы не встретиться с ними взглядом.

– А ты видела платье графини Торнской? – жёлтое платье наклонилось к розовому, и веер взметнулся вверх, скрывая смех. – Этот цвет ей категорически не идёт, она же бледная, как смерть!

– Тише, она рядом! – вторая, в розовом, оглянулась с испугом, но в голосе её слышалось скорее удовольствие от опасности быть пойманной. – Но да, ужасный выбор. Надо же, какие деньги, а вкуса ни на грош.

Они скрылись в толпе, и я поймала себя на мысли, что в их словах, при всей их незрелой жестокости, было зерно истины. Платье на женщине, которую я успела заметить у камина – высокая, худая, в бледно-лиловом, – действительно делало её лицо болезненно-серым. Но кто я такая, чтобы судить? Моё собственное изумрудное сидело на мне, слава богам, хорошо, но я помнила, как всего несколько дней назад сомневалась в выборе фасона и боялась, что мастерицы не успеют.

Из другой группы, где собрались купцы, долетали обрывки деловых разговоров. Их я слушала особенно внимательно, чуть подавшись вперёд в кресле, чтобы не упустить ни слова. Их было пятеро, я насчитала, и стояли они плотным кружком, почти спинами к остальным гостям, словно боялись, что кто-то посторонний вмешается в их разговор.

– Цены на шерсть в этом году упадут, я вам говорю. – Говоривший был низеньким, плотным, с короткими пальцами, унизанными перстнями. – Северные пастбища дали отличный приплод, будет много сырья.

– А мне доставили партию восточных специй – качество отменное, но пошлина выросла. – Второй, высокий, с длинным, лошадиным лицом, развёл руками. – Если так пойдёт дальше, придётся поднимать цены.

– Ты бы поговорил с главой таможни. – Третий, помоложе, с острым, цепким взглядом, кивнул в сторону одного из дальних углов зала. – Он на балу, кажется, в синем камзоле. Такие вопросы на приёмах решаются быстрее, чем через бумаги.

Я проследила за его взглядом и заметила фигуру в тёмно-синем камзоле с золотым шитьём – грузный мужчина с багровым лицом, окружённый тремя льстивыми собеседниками. Таможня. Я взяла это имя на заметку, хотя не знала, пригодится ли оно мне. В торговле связи с таможенными чиновниками никогда не бывают лишними.

Рядом со мной, на соседнем диванчике, примостились две девушки, явно провинциалки, как и я. Я заметила их ещё раньше – по тому, как они держались: чуть скованно, с опаской поглядывая по сторонам, словно боялись сделать неверное движение. Они говорили тихо, но я сидела достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, и в их разговоре было столько знакомого, что я невольно задержала на них взгляд.

– …думаешь, он на нас посмотрит? – шептала одна, светловолосая, с круглым, ещё по-детски пухлым лицом. – Он же сын герцога, а мы…

– А мы дочери обычных дворян. – Вторая, постарше, с более тонкими чертами, поправила складку на платье, и я заметила, что ткань у них была добротная, но недорогая – явно шили к этому балу в спешке, экономя на отделке. – Но мама сказала, что на балу все равны. Ну, почти.

Она усмехнулась – невесело, с той горькой иронией, которая приходит с первыми разочарованиями. Я узнала эту интонацию, потому что сама когда-то, в их возрасте, говорила так же, стоя в углу на первом в своей жизни балу, где оказалась такой же чужой.

– Ой, смотри, кто идёт! – светловолосая вдруг подалась вперёд, и её лицо вспыхнуло румянцем. – Это же лорд Эверетт! Говорят, он недавно развёлся и ищет новую жену…

Я чуть усмехнулась про себя, отводя взгляд. Юные надежды и материнские амбиции были везде одинаковы, от провинциальных усадеб до императорского дворца. Мне захотелось сказать им что-то ободряющее – или, наоборот, предостерегающее, – но я понимала, что это было бы неуместно. Они должны были пройти свой путь сами, как прошла его я когда-то.

Из центра зала донёсся более громкий разговор – видимо, кто-то из важных персон не стеснялся в выражениях, и я услышала это прежде, чем увидела говорившего. Голос был густым, раскатистым, с той особой, привычной повелительностью, которая не терпит возражений.

– Я требую аудиенции! – Голос прокатился над головами, и несколько человек обернулись. Я вытянула шею и увидела высокого, грузного мужчину в богато расшитом камзоле, с красным, налитым кровью лицом и трясущимися от гнева руками. – Мои земли разоряют эти… эти выскочки с севера, а императорский двор даже пальцем не пошевелит!

Собеседник его, невысокий, сухой человек в чёрном, положил руку ему на плечо с таким видом, будто успокаивал припадочного.

– Успокойтесь, барон. Здесь не место для таких разговоров. Подайте прошение, как все.

– Прошение! – Барон почти выкрикнул это слово, и я заметила, как несколько гостей поспешно отвернулись, делая вид, что ничего не слышат.

– Я уже три подал! Ответа нет!

Кто-то шикнул на говорившего – коротко, резко, как щёлкают кнутом, – и голос стих так же внезапно, как и возник. Барон, кажется, спохватился, одёрнул камзол и, бросив последний гневный взгляд на собеседника, направился к выходу, тяжело ступая по блестящему паркету. Я проводила его взглядом, чувствуя неловкость – ту особую неловкость, которую испытываешь, когда невольно становишься свидетелем чужого унижения. Впрочем, барон вряд ли нуждался в моей жалости: его земли разоряли, его прошения игнорировали, а он стоял здесь, в этом нарядном зале, и его крик утонул в гуле голосов, как камень в болоте.

Я перевела взгляд на другую сторону зала, где у камина собралась группа дам постарше. Камин был сложен из тёмного, почти чёрного мрамора, и пламя в нём плясало ярко и жарко, отбрасывая на их лица золотисто-красные блики, которые делали возрастные морщины глубже, а глаза – более живыми и цепкими. Их было пятеро, они сидели в креслах, сдвинутых полукругом, с той особой, давней привычкой к сплетням, которая не требует ни вина, ни закусок – только уютные кресла и добрый огонь. Разговор их был тише, чем у дам за столиком, но в этой тишине слышалась особая, заговорщицкая интонация, и я поневоле насторожила слух.

– …эта Карантар, слышали? – спросила одна из них, дама в платье цвета тёмной вишни, с высокой причёской, в которую были вплетены искусственные цветы. Она говорила с той лёгкой, небрежной интонацией, какая бывает у людей, уверенных, что их слова не предназначены для чужих ушей. – Говорят, она нашла какой-то древний клад на своих землях. Теперь деньги рекой текут.

– Да что вы! – вторая, в сером шёлке, подала голос с тем особым любопытством, которое невозможно скрыть. – А я слышала, она магов наняла, и они ей не то рудник открыли, не то завод какой-то…

Я замерла в кресле, стараясь не выдать себя ни движением, ни взглядом. Бокал в моей руке казался вдруг слишком заметным, и я поставила его на маленький столик рядом, делая вид, что поправляю складки платья. Говорили обо мне, и я слушала, как слушают о себе за спиной – с замиранием сердца и странным, двойственным чувством: и любопытно, и неприятно, и полезно одновременно.

– Интересно, она здесь? – продолжала дама в вишнёвом, обводя зал взглядом. – Надо бы посмотреть, что за женщина. Говорят, она так и не вышла замуж, живёт одна в своём замке и всем заправляет.

– Скандал! – Дама в сером покачала головой, и её искусственные локоны колыхнулись. Но в голосе её, помимо осуждения, слышалось что-то ещё – любопытство, почти зависть. – Но, говорят, богата невероятно. И умна, как мужчина.

Последние слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как в груди шевельнулось что-то – не гордость, нет, скорее удовлетворение человека, чья репутация работает на него, даже когда он сам не прилагает к этому усилий. «Умна, как мужчина» – я услышала это прежде, чем узнать о себе саму. В провинции это звучало как упрёк, здесь – как нечто среднее между комплиментом и предостережением. Я сделала ещё один маленький глоток, скрывая улыбку. Слухи обо мне уже добрались до столицы. Это хорошо. Значит, меня будут рассматривать как потенциального партнёра, а не просто провинциальную чудачку, приехавшую поглазеть на императорскую роскошь. Клад, рудник, маги – пусть думают что хотят. Главное, чтобы в этих выдумках было достаточно правды, чтобы заинтересовать тех, чьё внимание мне действительно нужно.

Я уже собиралась отвести взгляд, когда одна из дам – та, что до сих пор молчала, высокая, сухая, в строгом тёмно-зелёном платье, – наклонилась к остальным и сказала что-то, чего я не расслышала. Её лицо, припудренное до белизны, было непроницаемо, но жест – короткий, в мою сторону – выдал её с головой. Я почувствовала, как взгляды всех пятерых скрестились на мне – быстрые, оценивающие, почти профессиональные, словно они разглядывали не женщину в изумрудном платье, а товар, о достоинствах которого уже наслышаны, но хотят убедиться сами. Я не отвела глаз, не опустила взгляд. Вместо этого я спокойно, чуть приподняв подбородок, встретила их любопытство ровным, ничего не выражающим взглядом, давая понять, что мне известно об их разговоре, но я не намерена ни оправдываться, ни прятаться. На мгновение повисло то особое, почти осязаемое напряжение, которое возникает, когда застигнутый врасплох сплетник встречается с предметом своих сплетен. Затем дама в вишнёвом отвернулась первой, поднесла веер к лицу и что-то быстро зашептала своим соседкам. Я снова сделала вид, что рассматриваю сад за окном, но в душе отметила: теперь они знают, как я выгляжу. И если слухи обо мне продолжатся, они будут подкреплены живым образом – женщиной в изумрудном, которая не опускает глаз.

Из соседнего зала донёсся звук фанфар – серебристый, пронзительный, он разлился над гостиной, заставляя голоса стихать один за другим, как волны, набегающие на берег и отступающие перед ветром. Фанфары прозвучали трижды – так, что последний аккорд, казалось, завис под высокими сводами, дрожа в воздухе, прежде чем медленно растаять среди гобеленов и хрусталя. Официальное начало бала приближалось. Гости начали постепенно перемещаться в сторону бального зала – медленно, с той неторопливой грацией, которая не допускала суеты. Дамы поправляли причёски, мужчины одёргивали камзолы, слуги в ливреях возникали то тут, то там, направляя поток, подсказывая дорогу, убирая опустевшие бокалы. Я смотрела, как зал постепенно пустеет, как огни канделябров остаются позади, уступая место новому, более яркому освещению, доносившемуся из распахнутых дверей бального зала.

Я допила игристое – последний глоток показался мне чуть горьковатым, – поставила бокал на поднос проходящего слуги, который появился рядом так вовремя, словно следил за мной, и медленно поднялась. Бархат платья тяжело колыхнулся, серебряная вышивка блеснула при свете, и я на мгновение задержалась, поправляя браслет на запястье – тонкое серебро, холодное и надёжное, напомнило мне, кто я и зачем здесь.

Пора было включаться в игру.