Эпилог

Пять лет спустя. Замок «Мираж».

— Госпожа, прибыла почта, — дворецкий с поклоном протянул поднос, на котором лежало не меньше десятка писем и несколько газет.

Первым я взяла изящный бледно-зелёный конверт, уже зная, от кого письмо. С улыбкой вскрыла и принялась читать.

'Рокси, дорогая, — писала Гортензия Вайл, — не могу не поделиться с тобой прелестью, которую обнародовала моя обожаемая жёлтая пресса. Каюсь, есть за мной грешок — люблю почитать ядовитые сплетни и гадкие новости. Но мне простительно. Я женщина старенькая, мои вкусы извратились так давно, что я уже не рискую заняться их улучшением — как бы хуже не стало.

Но речь не обо мне, а о некой знакомой тебе персоне. Вырезку из газетки прилагаю. Ещё делюсь слухом, что с этой персоной и его семьёй отказались иметь дело все аристократы в его королевстве. Даже родственники начали делать вид, что знать их не знают и в родстве никогда не состояли.

Читай, наслаждайся, дорогая, и позволь своему доброму сердечку немного порадоваться, что кара настигла мерзавца.

Мои поцелуйчики дорогой Амели и твоему красавцу-мужу. Жду вас в воскресенье в своём доме — у меня день рождения. Мне исполнится одно Небо знает сколько лет, и по этому поводу я устраиваю грандиозную гулянку!

Обнимаю нежно.

Твоя Гори.

PS: Удивительно только, почему эта статья и снимок так долго ждали своего часа, а не вышли раньше?'.

Я встряхнула конверт, и на колени спланировала вырезка из газеты. С магоснимка на листке желтоватой бумаги на меня смотрела знакомая персона. Мой бывший жених Филипп Бардольский, одетый в щегольский костюм, был заснят в кондитерской мадам Бовур. Лицо у него было бледным и потерянным. В глазах плескался ужас, а по дорогим светлым брюкам расплывалось большое желто-бурое пятно… Подпись под портретом гласила: «Бывший жених супруги наследника Эдварда Лагосского обделался от ужаса и расстройства».

Да, непонятно, почему эта статья вышла только сейчас? Может, потому, что по слухам Филипп снова собрался жениться?

— Что там, Роксанка? Что за выражение гадливости на твоем свежем личике? — Кусарик, до этого спокойно дремавший на мягком подлокотнике моего кресла, приподнял голову.

— Гадость, написанная про другую гадость, — я скомкала газетный листок и бросила в топку камина, возле которого сидела. — Ты мне совершенно не интересен, Филипп. Несколько секунд смотрела, как пламя пожирает бумагу, затем взяла следующее письмо.

На конверте стоял изящный вензель, извещающий, что послание отправлено из салона «модистки королевского двора Арабеллы Вукс». Не распечатывая, я отправила его вслед за портретом Бардольского в огонь. Так я делала уже не первый раз, однако модистка не понимала намёков и упорно продолжала забрасывать меня предложениями купить платье в её салоне, «лучшем в городе и всем королевстве», обещая огромную скидку.

При этом дама старательно поливала грязью салон своей конкурентки Зукии Мерц. Дела швеи с деревянной ногой шли лучше некуда, вызывая жуткую злобу «королевской модистки». И дама никак не могла понять почему принцесса Роксана Лагосская каждый раз демонстративно проезжает мимо ее салона, даже не поворачивая в его сторону голову. Еще госпожа Вукс не могла уразуметь, что ее статус «королевской модистки» давным давно стал фикцией, сохранившейся лишь в ее воображении.

Что же, видимо, придётся посетить «лучший во всем королевстве» салон и прилюдно сообщить хамке, что её платья — не то, что я когда-либо надену. Хотя на её месте я бы до такого не доводила, а вспомнила историю кондитерши Бовур и сделала правильные выводы.

Да, судьба заведения мадам оказалась плачевна. Вскоре после нашего с Эдвардом памятного визита число посетителей кондитерской стало стремительно сокращаться. Аристократия столицы объявила Бовур и ее эклерам бойкот.

Первой это сделала Гортензия Вайл. А Гори — это реальная сила. Подруга принца Эдварда, владелица крупного увеселительного бизнеса, имеющая компромат чуть ли не на каждого аристократа страны, Гортензия была леди, с которой считался даже король Тайлан. Поэтому немудрено, что ее войну против Бовур подхватила вся столица. И как мадам ни пыталась выпросить прощения у нас с Эдвардом и склонить на свою сторону Гортензию, дела у неё шли всё хуже и хуже. Не прошло и года, как на дверях прославленной кондитерской появилась табличка «Продается».

Конечно, столица осталась без знаменитых десертов Бовур… Но меня лично это нисколько не огорчило, потому что кондитерскую купила гнома Маруша, пироги которой обожал Эдвард. Маленькая, но решительная гнома пригласила к себе кое-кого из бывших работников Бовур. Начала производство и вскоре пустила в продажу и эклеры, и корзиночки с фруктами, даже расширив ассортимент. По моему мнению, её пирожные ничем не уступали изделиям мадам Бовур, а в чём-то даже превзошли их.

А уж пироги у Маруши — сплошной восторг! И, кстати, это не только моё мнение. Наш почтмейстер Элвис так впечатлился их вкусом, что стал регулярно наведываться в столицу, в каждую поездку заглядывая в трактир гномы. Через год Элвис уволился из нашего почтового отделения и перевелся в столицу, поближе к волшебнице и красавице Маруше, незамужней на тот момент леди, между прочим. Сейчас у Элвиса с Марушей уже две дочки-близняшки, и на подходе третий ребенок…

Что касается няньки Гвены… Узнав, что Амели выжила, она хотела вернуться в поместье. Но я не позволила ей это сделать, даже на порог не пустила. Не стоило волновать сестру, которая и так еле оправилась после поступка няньки. Сама поговорила с Гвеной, попыталась спросить, для чего она поступила так подло. Никакого ответа, кроме брезгливого «ты недостойна господина Филиппа», не получила. На этом и расстались.

Сейчас Гвена жила в небольшом домике в провинции, который для нее купил Эдвард. Он же выплачивал ей денежное пособие, достаточное для скромной жизни. Его об этом попросили мы с сестрой в благодарность за то, что в трудные годы нянька не бросила нас. Но видеться с ней ни одна из нас не хотела.

— Рокси, смотри, что мне подарил Фамориэль! — в гостиную забежала Амели, раскрасневшаяся после уличной осенней прохлады.

Глядя на её румяные щёки и сияющие глаза, я в который уже раз возблагодарила своего мужа за совершённое им чудо. Недавно консилиум целителей и магов подтвердил, что сестра полностью и окончательно освободилась от проклятия. И в отношении Эдварда было вынесено точно такое же заключение!

— Что же тебе подарил твой друг, Амели? — спросила я с улыбкой.

— Вот!

Она разжала ладошку, на которой лежало украшение. Алое сердце на витой цепочке, обрамлённое изящной оправой.

— Очень красивое, — произнесла я, растерянно глядя на ладошку сестры и лежащее на ней знакомое украшение. — Он что-то сказал про свой подарок?

— Написал мне, как он всегда делает, — кивнула Амели, — написал, что это его сердце. И что оно — моё. Как ты думаешь, что это значит?

— Как сама думаешь? — спросила я, с любовью глядя на свою малышку: почти пятнадцать лет, совсем скоро станет взрослой. Невестой…

Амели вдруг начала смущённо краснеть. Пискнула:

— Мне кажется, я нравлюсь Фамориэлю.

— А он тебе?

— Ты же знаешь, Рокси, он мне очень нравится… Я уже сказала Лохматику, что выйду за него замуж через три года.

— Но… Но он живёт за стенкой, — растерялась я. Да, Фамориэль давно начал общаться с Амели через записки, но в остальном мало что поменялось, он по-прежнему оставался нелюдимым чудовищем.

Сестра пожала плечами.

— Ну и что, я тоже могу жить за стенкой. Лохматик рассказывал, что там много места. Думаю, мне хватит.

«Много места… Много… Амели хватит…» — радостно зашелестели под потолком шейды.

— Но… он монстр, — произнесла я беззвучно, одними губами.

Глаза Амели гневно сверкнули.

— Никакой он не монстр, он самый красивый! Даже лучше твоего милого Эдварда. Я его люблю, Роксана! Много лет, с самого первого дня, как увидела! — воскликнула сестра. Прижала к груди ладошку с подарком Фамора, повернулась на каблуках и умчалась из комнаты.

— Ах, любовь, любовь… — мечтательно протянул фафлик. Смешливо зафыркал, снова умостил голову на лапки и закрыл глаза. Проворчал: — Знакомое украшеньице подарил Фамор нашей девочке. Как думаешь, Рокси, это что-то значит?

Несколько минут я смотрела на закрывшуюся за Амели дверь и обдумывала вопрос фафлика. Потом поднялась на ноги и, придерживая круглый живот, пошла к лестнице на верхний этаж.

Подниматься так высоко было тяжеловато, всё-таки до родов оставалось совсем немного — наш с Эдвардом второй сын должен был появиться на свет со дня на день. Старший, Эйван, сейчас был с отцом в столице. В королевском дворце проходила церемония официального назначения наследника трона, и им становился не старший принц Лагосский, а мой муж.

Увы, мерзкий Корнель оказался преступником, много лет строящим планы по свержению с трона своего отца. К тому же он занимался запрещённой магией, проводя кровавые ритуалы с человеческими жертвами. И даже напал на Эдварда, пытаясь убить его! Когда всё это вскрылось, Корнеля отправили в тюрьму на пожизненное заключение и лишили права наследования.

Конечно, мне было жаль свекра, короля Тайлана, который был в шоке от преступных делишек старшего сына. Но для будущего нашей страны лишение мерзавца Корнеля прав на трон было большим счастьем…

Резная голубая дверь легко поддалась, когда я толкнула её. В комнате всё было по-прежнему: кровать под синим бархатным балдахином, светлые занавески трепал тёплый ветерок, солнечные зайчики прыгали по мягкому ковру. И портрет дамы в старинном платье висел на своём месте на стене. Только украшение в виде алого сердца на витой цепочке исчезло с её шеи.

Встав напротив картины, я долго всматривалась в черты лица своей прабабушки Эльсианы Черноковской. Великой ведьмы и несчастной женщины, вместе с любовью потерявшей смысл жизни. Своей местью лишившей счастья и жизни стольких ни в чём не повинных людей, в том числе собственного сына.

Я смотрела на её лицо и думала о величайшей магии, которая перешла от Эльсианы ко мне, о власти, которую она даёт…

Да, власть — это обман, тень на стене. Но даже маленький человек способен отбрасывать большую тень. Что уж говорить о тех, кто получил такую силу, как когда-то Эльсиана? Жаль, что моя прабабушка забыла об ответственности, которая приходит к нам вместе с силой и властью…

— Как освободить Фамориэля? — спросила я у портрета. — Где искать то, что снимет с него твоё колдовство?

Конечно, Эльсиана молчала, невозмутимо глядя на меня нарисованными глазами, — портреты не разговаривают.

Я ещё постояла, рассматривая её лицо. Потом отвернулась и пошла к двери — скоро прилетят Эдвард и Эйван, и я хотела сама приготовить ужин к их возвращению. «Мираж» давно пропустил в дом прислугу, и домашними делами я почти не занималась, но время от времени вставала к плите и готовила для своих любимых…

Я дошла до двери, и в этот момент до меня донесся тихий шёпот. Чей-то голос, тоскливый, похожий на плач раненой птицы, простонал: «Всё здесь, в „Мираже“… Любовь всё исправит…».

Я резко обернулась к портрету, и мне показалось, что из уголка нарисованного глаза сползла блестящая капля. Или это игра света и моё воображение?

«Всё здесь… Прощай, моя девочка, и не совершай моих ошибок…» — прошептал тот же тоскливый голос, и меня вдруг сильно качнуло. Я вскрикнула, в глазах потемнело. В следующее мгновение я уже стояла в коридоре и растерянно смотрела на потемневшую от времени каменную стену. Голубая резная дверь бесследно исчезла…

Не знаю, сколько я так простояла, глядя в одну точку и думая о словах Эльсианы… Очнулась от шума во дворе.

— Мама, мама, мы с папой уже прилетели, скорее встречай нас! Только тут с Амели какой-то чужой мальчик разговаривает! Папа говорит, что это Фамор! Но Амели моя девочка, а не его! — послышался басовитый и очень возмущённый голос моего четырехлетнего сына. Да, он у нас жуткий собственник, и всех девочек от трех до восемнадцати лет в нашей округе считает своими…

Улыбаясь от радости, я, переваливаясь как уточка, поспешила на первый этаж. Но не добежала — на середине лестницы меня подхватили сильные мужские руки. Подняли в воздух, прижали к широкой груди, и любимый голос с нежностью прошептал:

— Роксана, мы дома… А ты снова совершила чудо — Фамор больше не чудовище!

Я крепко обняла своего мужа за шею, прижалась к нему и засмеялась от накрывшего меня с головой счастья.

— Не я, Эдвард. Мне такое не под силу. Это сделала любовь…

Мои дорогие, книга подошла к финалу. Наши герои нашли счастье, враги получили наказание разной степени тяжести — всё по справедливости.