Глава 35 · «Поцелуй губами и поцелуй руками»

Артем

Вечер. Подвальное помещение литературного клуба, о существовании которого я сегодня впервые услышал. Тусклый рассеянный свет, создающий теплую обстановку. А вот сводчатые потолки и стены из красного кирпича с картинами в стиле абстракционизма, наоборот, лишают атмосферу ламповости и придают ей мрачности.

«Что я здесь делаю?» – задаю сам себе вопрос, протискиваясь сквозь пока немногочисленных зрителей, выискивая взглядом свободное место на последнем ряду, занятое для меня Гордеевой.

– Не думал, что мне придется заплатить пятихатку, чтобы встретиться с тобой, – усаживаюсь в кресло, с которого Лиля убирает сумку.

– Эта была полностью твоя инициатива, так что не жалуйся, – пытается изобразить серьезность, но эта эмоция плохо маскирует то, что Гордеева все-таки рада меня видеть.

– С бедных студентов тоже содрали деньги? – наблюдаю знакомые, лениво что-то обсуждающие лица, сидящие на несколько рядов впереди нас.

– Нет, по студенческому билету вход бесплатный, – заправляет распущенные волосы за уши, визуально превращаясь в чертовски привлекательную послушную студентку-отличницу. Да еще и одежда на ней соответствующая – черные брюки и белая блузка (с пуговицами на это раз там, где надо: спереди).

Такую расстегивать – как орешки щелкать.

Чтобы немного удержать фантазию, снова пробегаюсь глазами по зрительному залу. Радует, что я не единственный невольный слушатель, переросший студенческий возраст и в связи с чем вынужденный расстаться с деньгами, купив входной билет. Рассаженные вразброс дамы, которые не удосужились снять головные уборы в помещении, это подтверждают.

Что только не придумаешь, чтобы лишний раз пересечься с Гордеевой. А то она вся такая занятая в последнее время: лекции, подготовки к семинарам, докладам и прочая учебная ерундистика. Да я и сам хорош, работы накопил, только разгребай. Вот и приперся в здравом уме на этот поэтический вечер, где будет зачитывать свои произведения Лилин преподаватель по… мировой художественной культуре, кажется.

– Неужели ты не нашла занятия поинтереснее, чем слушать какие-то стихи?

– Это добровольно-принудительно. Кто сегодня присутствует, тот получит зачет автоматом.

– Лишь бы твои стремления не пропали даром, а то обещать можно что угодно, – старательно скрываю зевоту, а это еще никто не начал выступать.

Замечаю сидящих у прохода Лилиных подружек – Карину и Машу.

Карина спит на плече у Маши.

Она же присутствует? Присутствует. А в каком состоянии – не важно.

Маша тем временем сидит вполоборота, жует жвачку и, встретившись со мной взглядом, надувает большой пузырь, но не лопает, а многозначительно захватывает губами, скрывая его во рту.

Нет, Маша меня не подцепит. Ни ртом, ни его способностями.

Я тут до сих пор от «способностей» Гордеевой отойти не могу. Что же будет, когда она наберется опыта в этом щепетильном деле? Сразу встречный вопрос: «Можно, она будет набираться опыта на мне? Пожа-а-алуйста».

«Че ты пялишься на нее? – а это я прожигаю мыслью еще одну «подружку» Гордеевой, Костика, развернувшегося в нашу сторону всем корпусом и смотрящего на меня в упор. – Со мной она сидит и че? Завидно? Я ей, может, руку на колено сейчас положу, из штанов тогда выпрыгнешь? Раньше надо было прыгать, зайка. А так, извини. Все. Зайку бросила хозяйка».

– А где Дина? – переключаюсь с Костика на Лилю.

– Дина решила провести время более продуктивно. У них с Лешей романтическое свидание.

– Вот это я понимаю досуг, – вздыхая, наблюдаю за выходящей на сцену женщиной неопределенного возраста в платье цвета детской неожиданности с леопардовым принтом.

Это платье – боль моей сетчатки, настолько безвкусное, бесформенное и накидывающее к ее годам еще лет десять. Но она поэт, «она так видит». Представляется как Агнесса Мирская.

– Ее так в реале зовут? – шуршу оберткой леденца. Голос ко мне практически вернулся. Это я так борюсь с остаточным явлением «прокашляться».

– Нет, конечно, это ее творческий псевдоним.

– А менее пафосно нельзя было назваться?

Над зрительным залом воцаряется полумрак, а весь свет устремляется на сцену, где начинается выступление.

– Здесь есть бар? – спрашиваю Гордееву минут через тридцать.

– Зачем тебе?

– По трезваку это слушать невозможно.

Реально, столько экспрессивно окрашенных слов, произносящихся заунывным голосом, от которого хочется вздернуться или выйти в окно. А это вроде как стихи о любви, может, конечно, неразделенной. Но и про неразделенную любовь можно вещать как-то пободрее.

– Нет, она точно что-то принимает, – снова наклоняюсь к Гордеевой, когда поэтесса встает на колени и эмоционально упрашивает невидимого собеседника не оставлять ее одну, дословно, «во мраке бытия».

– Она замужем?

– Вроде нет.

– Муж бы вытряс из нее всю эту дурь.

– Артем. – Лиля шикает на меня, сдерживая улыбку.

– Может, у тебя в сумке завалялись наушники? Давай видосик какой посмотрим втихушку? Я творческий человек, мне надо вдохновляться прекрасным, а от подобных рифм и словооборотов у меня вянут уши и падает все вдохновение. Как бы еще кое-что другое не упало…

Лиля смущенно улыбается, опускает голову, вертит в руках шариковую ручку.

Я задаю ей все эти бестолковые вопросы не потому, что мне действительно интересно услышать на них ответы. А для того, чтобы как можно чаще наклоняться к Гордеевой. Близко-близко. По-другому ведь разговаривать не получается, как-никак культурное мероприятие. А так появляется возможность задеть невзначай губами ее ухо, вдохнуть полной грудью запах ее волос.

Когда Лиля отвечает на мои нелепые вопросы, она поворачивается ко мне лицом. Я не вслушиваюсь в слова, смотрю на ее губы, а Лиля, кажется, смотрит на мои.

– Сколько будет длиться эта лабудень? – слежу за тем, как она медленно моргает.

– Еще часа полтора.

– Ого, – снова под предлогом что-то спросить, сокращаю расстояние между нами: – Антракт предусмотрен?

Лиля замирает от моей близости, а я, не удержавшись, скольжу дыханием по ее шее и касаюсь губами нежной, покрывшейся мурашками кожи.

– Артем, что ты делаешь? – громко шепчет, прикрыв глаза. Того гляди ручку пальцами переломает пополам.

А что я делаю? Всего лишь наглею, целуя ее в людном месте.

– Веди себя прилично, – отстраняется, выпускает заправленные за уши волосы и прикрывает ими шею. – Ты для чего сюда пришел? Культурно обогащаться? Вот сиди и обогащайся.

Ее я пришел увидеть. Скучал так, что аж скулы сводило. Даже появилась вредная привычка – зависать на ее страничке в соцсети. Видеть, что она в онлайн с ноутбука, и приходить к выводу, что, как хорошая девочка, сидит дома, учит уроки.

Лиля проводит ручкой по приоткрытым губам, прикусывает колпачок.

Как хорошо, что мой внутренний голос никто не слышит, и Лиля в том числе. Она бы точно покраснела от моих мыслей. Потому что на месте этой ручки я представляю совсем другое.

Может, до Гордеевой доходят мои фантазии, так как она резко поворачивается в мою сторону, тут же меняет положение рук, скрещивая их под грудью. Затем снова обращает взгляд на сцену и старательно делает вид, что слушает выступающего. Задумчиво хмурит брови.

Ладно, тоже посмотрю на сцену. Послушаю еще полтора часа про «холод рук, объятий кольцо, а я стояла, подставив лицо…»

Размышлял я тут на досуге о Лилиных словах, тех самых, что она сказала мне после просмотра мультфильма в моей машине. Что они могли значить? То, что она благодарна мне за мое к ней отношение? Так она его заслуживает. Лиля действительно достойна заботы, защиты, дружбы и любви. Любви…

«Так, стоп», – теперь задумчиво хмурю брови я. Медленно разворачиваюсь к Гордеевой. Осознание накрывает горячей волной.

В этот момент из Лилиных пальцев выскальзывает ручка, укатываясь мне под ноги. Мы одновременно наклоняемся, чуть не сталкиваясь лбами.

В миллиметре: взгляд, взмах ресниц, дыхание и тепло губ. В секунде: нестерпимое желание поцеловать, необъяснимое притяжение на кончике носа и кончиках пальцев коснуться друг друга.

– Артем… – слабый протест Гордеевой.

– Нас никто не видит. Мы в темноте. На последнем ряду.

Сдается. Вот и я забиваю на все приличия и неудобство позы, целую Лилю. Это даже не поцелуй, а невинные, длящиеся всего несколько мгновений, едва уловимые касания губ вперемешку с горячим, сладким дыханием.

Пульс останавливается с каждым прерывистым вдохом, а в грудной клетке что-то переворачивается, разгоняя по телу особенные, неведомые до этого момента теплые мурашки.

Это совращение какое-то… Меня. Гордеевой.

Неожиданный всплеск аплодисментов и постепенно расплывающийся по пространству свет заставляют вернуться в вертикальное положение и занять свои места.

Мои губы горят, как и щеки Гордеевой. Только состояние Лили, скорее всего, связано со стеснением, а мое – с негодованием, что любое кажущееся бесконечно долгим время заканчивается, по закону подлости, на самом интересном.

Чтобы не толпиться в проходе, ждем, когда передние ряды потянутся к гардеробу. Передаю Гордеевой шариковую ручку, которая, похоже, начала плавиться от силы сжатия моих пальцев. Лиля убирает ее в сумку, затем приглаживает волосы и поправляет блузку. Только потом решается посмотреть мне в глаза.

– Гордеева, Гордеева… – мотаю головой, вздыхая.

– Что?

Привыкаю я, вот что.

– Ни-че-го, – произношу по слогам одновременно с проскользнувшей в голове вышеупомянутой мыслью. – Пойдем? – резко встаю с места и подаю Лиле руку.

Покидаем литературный клуб, наполненный духотой зрительских эмоций и повисшими в воздухе словами о несчастной любви, которыми с нами любезно поделилась Агнесса Мирская.

На улице морозно. Ранняя темнота перемешивается с желтоватым светом уличных фонарей и белизной выпавшего тонким слоем первого снега. Ничего не поделаешь, начало ноября.

– Шапка есть? – слежу за тем, как Лиля застегивает куртку и обматывает шею шарфом в крупную вязку.

– В сумке лежит.

– Ты прям как школьница: под пристальным взглядом мамы надела шапку, а как завернула за угол, сразу сняла, так? – усмехаюсь.

– У меня шапка дурацкая.

– Надевай, не хватало еще, чтобы ты отморозила уши.

– Чего тогда свои морозишь?

– А мне поздняк метаться. Ты думаешь, почему они у меня оттопыренные? Потому что не слушал маму, в детстве ходил без шапки.

Лиля закатывает глаза, нехотя достает из сумки шапку, надевает:

– Мамочка теперь довольна? – язвительно прищуривается.

Засматриваюсь Гордеевой в этой милой шапочке, даже не скрывая улыбку.

– Довольна, – выдаю ответ, приближаюсь к ее лицу: – Знаешь, что хотел сказать? – выдерживаю паузу.

– Что? – язвительность в ее глазах сменяется растерянностью.

– Туши свет, – одним внезапным движением натягиваю шапку ей до носа.

– Артем! – а вот тут уже недовольство. Теряясь в пространстве, Лиля толкает меня в грудь. Возвращает шапку на место, поправляя пальцами спереди отворот.

А мне весело, в том числе и от того, как на нас смотрят ее друзья: кто-то с улыбкой, кто-то с интересом, а кто-то с плохо скрываемой завистью.

– Какие планы на вечер?

– С ребятами хотели посидеть в какой-нибудь кафешке, – оглядывается в сторону расписанных граффити гаражей, где устроили перекур Илья, Юра, Костик, Маша и проснувшаяся Карина. – Пошли с нами? – застенчиво топчется на месте, убирая руки в карманы.

– Не, спасибо за приглашение. Меня ждет куча необработанных съемок. Но если надо будет отвезти тебя домой после ваших посиделок, звони, я поработаю твоим личным таксистом. Но только твоим, – поправляю Гордеевой шарф, до меня и так лежащий идеально. – Тариф «Комфорт плюс».

– А что входит в ваш тариф? – склонив голову набок, бросает на меня кокетливый взгляд. Вдвойне кокетливым он становится еще и потому, что на Лилины ресницы приземляются снежинки.

– Комфортабельный салон. Красивый, не задающий лишних вопросов молчаливый водитель. И как бонус – жаркий поцелуй у подъезда.

– Отлично. Мне подходит. – Лиля вынимает руку из кармана и осторожно касается подушечками горячих пальцев моих холодных.

Наш тактильный контакт, прошибающий приятным током, по ощущениям такой же нереальный, каким был невесомый поцелуй на последнем ряду литературного клуба. Только сейчас мы целуемся не губами, а руками. Наши шалости снова никто не видит, так как обзор для лишних глаз закрыт Лилиной спиной.

– Лиль, ну ты идешь? – доносится до нас немного раздраженный голос Маши.

Гордеева вздрагивает, а вот ее рука цепенеет.

– Я вам позвоню, товарищ личный таксист, – тихо произносит, облизывая губы. В качестве «поцелуя на прощание» я сжимаю ее ладонь.

Лиля направляется в сторону гаражей, где ее заждались друзья. Оборачивается через пару метров:

– А я ведь точно позвоню.

– Я буду ждать, – подмигиваю.

Гордеева уплывает от меня в темноту с распущенными под шапкой волосами, на которые ложится крупными хлопьями снег. Скрывается за поворотом, а я ловлю себя на мысли, что, пока провожал ее взглядом, не дышал и не моргал. Моргнул и задышал только тогда, когда и на мои ресницы упала снежинка.