Часть 25

Всё, что мне помогает справиться с водоворотом мыслей, в который я раз за разом погружаюсь помимо воли, — это девочки и работа. Я не знаю, о чём говорят Лиза и Дана наедине, но вижу, как младшая старается быть ко мне ближе. И мне хочется реветь в три ручья каждый раз, когда она меня обнимает, спрашивает, как дела, и когда просто садится со мной выпить чаю.

В такие моменты мне кажется, что от любви к Диме не осталось и следа. Она заместилась чёрной ненавистью. Это чувство рождается внутри вспышкой, впрочем, так же быстро исчезает, стоит мне только напомнить себе, что он в первую очередь — отец Лизы и Даны. И это неизменно. И даже если мы с ним разойдёмся, он всё равно останется важным человеком для меня, и в первую очередь — для наших дочерей.

Это довольно странное чувство, ведь я раньше совсем не задумывалась о том, что какими бы хреновыми ни стали наши с ним отношения, мы с Димой в любом случае связаны навсегда. У нас общие дети, у нас — будут общими внуки. И даже если мы уже больше никто друг для друга, как муж и жена, всё остальное — нерушимо.

Кажется, меня эти мысли вполне бы могли успокоить, но я раз за разом понимаю, что злюсь. Злюсь очень сильно, прогоняю от себя эти мысли, но неизменно возвращаюсь к ним вновь.

А вот на работе всё совсем иначе. Это — мой личный островок безопасности, отдельная вселенная, в которую Диме нет хода. Здесь я могу спрятаться от всего, побыть наедине с собой и людьми, не имеющими никакого отношения ни к Шарапову, ни к моей семейной жизни. И это бесценно.

— Может, слетаем в Италию ещё раз? — спрашивает Дем, когда везёт меня домой после небольшого ужина, который ознаменовал окончание работы над моим проектом. Я боюсь задавать себе вопрос, что будет дальше? Хотя, уже знаю, что если на этом наше с Демьяном сотрудничество завершится, я всё равно не останусь без дела. Уже знаю, что именно привнесу в свой блог, и как стану его развивать.

— Зачем?

— Теперь просто отдохнуть.

Он пожимает плечами, как будто совместная поездка, целью которой не стоит работа — это что-то само собой разумеющееся, однако я совсем так не думаю.

— М… я не считаю, что это хорошая идея. По крайней мере, она мне сейчас не кажется таковой. Прости.

— Не за что извиняться. Нет, так нет.

Дем совершенно спокоен, по крайней мере, внешне. Наверное, нам с ним всё же стоит поговорить об этом всём, обсудить наши отношения, которые вроде как рабочие — с одной стороны. С другой же уже вышли на уровень дружеских. Или не совсем дружеских.

Но я сейчас совсем не готова к этой беседе. Наверное, это очень эгоистично с моей стороны, но разрушать тот самый островок безопасности я совсем не хочу.

И видимо, зря. Понимаю это, когда Демьян паркует машину возле моего подъезда, распахивает для меня дверцу и, едва успеваю выйти, целует. Вернее, пытается поцеловать, потому что я в последний момент успеваю отвернуться.

Меня будто окатывает ледяной водой. Ноги подгибаются, и совсем не от проснувшейся вдруг страсти. Я ошарашена, и всё, на что меня сейчас хватает — испуганно смотреть на Дема, вцепляться в его плечи пальцами с такой силой, что они немеют.

— Прости… я не должен был, — качает головой Дем, впрочем, совсем не предпринимая попытки отойти. Так и стоит напротив, вжимая меня собой в машину.

— Не должен был… и не надо так больше делать, — выдыхаю едва слышно дрожащим голосом.

— Хорошо. Прости.

Теперь уже он отходит, и я делаю то единственное, что мне нужно — бегу к двери в подъезд, чтобы только скрыться в эфемерной безопасности и попытаться понять, что же произошло. Чувствую, что Демьян смотрит мне вслед, а сама не понимаю, что именно ощущаю сейчас.

Знаю лишь, что всё это неправильно. Так не должно быть.

Когда оказываюсь в холле подъезда — мне совсем не хочется жать на кнопку вызова лифта и подниматься в квартиру. Сама не знаю, почему. Я просто опираюсь на подоконник ладонями и слепо смотрю на тёмную улицу, едва освещённую светом фонарей.

Я совершила ошибку. Позволила Демьяну думать, что между нами может быть нечто большее, чем общение в деловых рамках. Или в дружеских. И наверное, сейчас вполне могла бы окунуться в новые отношения, чтобы попытаться хоть как-то унять ту боль, которую принесла мне семейная жизнь с Димой, но я не могу. И не желаю. Это обман — прежде всего, для меня самой, не говоря уже о лжи, в которой была бы вынуждена существовать рядом с Демьяном. Потому что я его не хочу. Да, может, я дура, но я его не хочу…

Когда всё же нахожу в себе силы, чтобы подняться на свой этаж и войти в квартиру, меня снова будто бы окатывают ушатом ледяной воды. Мне знакомо это чувство, оно такое стойкое потому, что уже давно въелось в каждую клеточку моего тела. Дима дома, и я знаю это совсем не потому, что из кухни доносится его весёлый голос, а следом — смех дочерей.

Устало прислоняюсь к двери, потому что сейчас последнее, на что я способна — снова вступать с мужем в полемику. Если конечно, он всё же прибыл сюда с этой целью. Впрочем, ответ на этот вопрос очень быстро находится сам по себе. Когда стаскиваю сапоги, в прихожей появляется Шарапов собственной персоной. Он опирается плечом на стену, складывает руки на груди и выдаёт то, от чего я снова мигом закипаю:

— Прекрасное представление у подъезда. Я прям почти прослезился.