Часть 42

Когда он упал вниз и внутренности прострелило острой болью, первой мыслью, влетевшей в сознание, было: «Это наказание». Наверное, подспудно ожидал чего-то подобного, хотя, чем дольше лежал, боясь пошевелиться, тем острее было понимание — он и так себя наказал. Давно. Когда только погрузился в отношения с другой женщиной, когда забыл о жене и детях. Когда солгал сам себе, что не они — самое бесценное, что у него есть.

А потом были их испуганные лица, какая-то безумная радость от того, что не только жив, но ещё и относительно цел. И знание, что теперь всё будет иначе.

Когда Дима проснулся на следующее утро, оказалось, что всё совсем неплохо, и его совсем скоро выпишут домой. Вот только дома у него теперь не было. Имелось жилище, куда он возвращался после работы, а дома — не было. Впрочем, это он тоже заслужил.

— Папа! — в палату ворвалась Дана, как раз в тот момент, когда он доедал противную запеканку, невольно сравнивая её с тем, что обычно готовила дома Надя. Но ему нужны были силы, а значит, приходилось заставлять себя есть.

— Маленькая моя…

Дима отложил пустую тарелку, поморщился, когда дочь крепко его обняла, и улыбнулся, когда вошедшая следом Надя одёрнула Дану.

— Привет, — тихо поздоровалась она, улыбнувшись. — Мы тут тебе еды принесли.

— Отлично. А то я уже думал просить политического убежища в буфете.

Он тоже мягко улыбнулся в ответ, прижал к себе Лизу, которая устроилась рядом с ним. На душе было хорошо и спокойно, хотя, далеко не всё было между ними выяснено и сказано. И это исправить Дима сейчас и собирался.

— Надь, присядь тоже, пожалуйста, — указал он кивком на стул, когда жена разложила принесённые с собой контейнеры с едой в холодильнике.

Она, кажется, сразу поняла, о чём пойдёт речь. Нахмурилась, сделала глубокий вдох, будто это ей предстояло объясняться, а не ему. Уточнила дрогнувшим голосом:

— Может, не здесь и не сейчас?

— Нет. — Он помотал головой, поморщился, когда в грудной клетке прострелило болью. — Именно здесь и сейчас.

Надя помедлила, как будто сомневалась в том, что стоит всё же соглашаться, после чего присела и отвела взгляд.

— Девочки… в общем, в том, что с нашей семьёй случилось то, что случилось… и в том, к чему всё это привело, виноват я. Маму винить совершенно не в чем, потому что…

— Есть в чём…

Надя перебила его. Вскинула на Диму и дочерей взгляд, в котором явственно читалось, что высказанное ею мнение неоспоримо. И добавила:

— В том, что происходило и происходит, виноваты мы оба.

— И всё же. Именно я сделал вашей маме очень больно. Я… начал отношения с женщиной, позабыв о вас всех. И погрузился в эти отношения с головой.

Он почувствовал, как рядом напряглась Дана, словно бы окаменела. И как вздрогнула Лиза. Мог ли он уберечь их ото всего этого? Вполне. Нужно ли было молчать? Теперь Дима был уверен, что нет. Потому что они уже разгребали последствия их молчания и попыток оградить дочерей от реальности. Реальности, в которой он был виноват, реальности, в которую их всех втянул. Просто чудом было то, что они все трое до сих пор были рядом с ним.

— Ты уйдёшь от нас к другой? — тихо спросила Дана. Она не отсаживалась, не делала попыток отстраниться, просто так и продолжала сидеть каменным изваянием.

— Нет. Я не уйду никуда. Точнее, если ваша мама не захочет снова быть со мной — я всё равно останусь вашим отцом, что бы ни было. Но ни к кому другому я уходить не собираюсь.

— Так получилось, что этой женщиной и была я, — выдохнула Надя, после чего закрыла глаза, откинула голову назад и невесело рассмеялась.

— Как так — ты? — удивлённо уточнила Дана и даже отстранилась. Села так, чтобы видеть и его, и маму. На лице — самая настоящая смесь разнообразных эмоций — от неверия, до восторга, который свойственен только детям. Всё же она ещё была ребёнком, хоть и вытворяла порой попытки показать, что уже повзрослела.

— Так получилось. — Дима растёр лицо ладонью. Оказалось, что этот разговор был в разы тяжелее того, каким он его представлял. Слишком многое нужно было обнажить, но при этом сделать это аккуратно, опасаясь навредить девочкам ещё больше.

— Однажды я разместил анкету на сайте знакомств. Сначала это казалось шуткой. А когда мама узнала, что я так… поступил, стала моей собеседницей на этом сайте. У нас завязался виртуальный роман. Я не знал, что это ваша мама. Просто погрузился в это всё, хотел большего. Встречи в реальности, семьи.

— Ну? Так это же здорово, что за этой женщиной скрывалась мама!

Дана вскочила и заходила туда и обратно. Нет, наверное, зря он это всё затеял. Зря рассказал настолько много.

— Дан, не мельтеши, — окрикнула сестру Лиза. — Представь только, что мама чувствовала.

— Да. То, что она пережила… я в этом виноват, и мне это уже не исправить. И то, что я стал делать дальше, всё было тоже неправильным. То, что вы считали маму виноватой в случившемся — кардинально неверно. Виноват только я. И мне очень жаль, что всё так вышло. Но…

Дима снова поморщился. Но на этот раз не от физической боли, а от той, которая затаилась так глубоко, что казалось, будто не сможет исчезнуть никогда.

— Но я очень вас люблю. И как бы дальше ни было — я буду вас любить всегда. И впредь обещаю быть честным со всеми вами, что бы ни случилось.

Он замолчал. В воздухе разлилась тишина — почти что осязаемая, когда можно было слышать даже то, как стучит сердце. А Димино ведь колотилось — сильно, громко, срываясь на хаотичный ритм.

— И я тоже вас всех очень люблю. И у меня тоже есть для вас всех новости, которые, как я надеюсь, вы воспримете нормально.

Надя поднялась со стула, подошла к подоконнику, повернулась к ним спиной и оперлась на него, словно ей нужна была поддержка.

— Меня позвали в Италию. Пока по работе, потом — будет видно. Я могу забрать и тебя, Лиза, и тебя, Дана, с собой. И пока не знаю, что решить. Точнее… я не знаю, есть ли повод оставаться.

— Я не хочу…

Дана выдохнула эти три слова, и у Димы всё внутри оборвалось. Имел ли он право препятствовать девочкам, если бы они пожелали уехать? Сейчас считал, что нет.

— И я не хочу…

Это уже голос Лизы, от которого тоже внутри дрожь появилась. Даже представлять, что они все втроём от него бы захотели уехать, было невыносимо горько и больно.

— А ты, мам? Действительно не знаешь или не хочешь уезжать?

Надя повернулась к ним, и Дима пристально всмотрелся в лицо жены. Знал ведь, что это наверняка идея её этого Демьяна. Но и знал, что если она действительно захочет уехать, он уже ничего не сможет сделать. Не приковывать же её к себе наручниками, в самом-то деле.

— Похоже, что не хочу, — шепнула Надя в ответ, и Дана тут же задала следующий вопрос:

— А если папу сможешь простить, может, снова станем жить, как и раньше?

Теперь Дима не просто смотрел на жену, он вцепился в её лицо взглядом. И в противовес желанию сказать, что торопить её не будет, просто промолчал. Потому что ему было очень важно услышать то, что она ответит.

А потом выдохнул с облегчением, когда Надя проговорила одно-единственное слово. В нём не было ни «да», ни «нет». В нём и его судьба, и судьба их семьи казалась туманной и расплывчатой. И всё же это было лучшее из того, что он слышал за последнее время. Одно короткое слово:

— Посмотрим…