10

Паша

— Болит? — Спрашиваю у Бори, когда парень, сморщившись, прижимает перебинтованную руку к своей груди.

— А? — Вдруг пугается он. Вижу это по его глазам. Отмахивается, натягивая улыбку. — Нет, все в порядке.

Киваю, делая вид, что поверил. Мне искренне хочется, чтобы парень выздоровел: это больно и несправедливо — лишаться любимого дела по такой глупости. Хорошо, что он бодрится, но его восстановление после травмы, кажется, будет долгим и непростым. Даже если это мне выгодно, в первую очередь думаю о нем, как о музыканте, которому нужна поддержка. Нелегко, наверное, Боре видеть сейчас меня на месте, которое по праву принадлежит ему.

Продолжаю месить горячий песок ногами, любуясь золотом солнца, расплывающимся большим огненным шаром над линией горизонта. Не сумев-таки удержаться, отделяюсь от нашей маленькой банды и быстро направляюсь к воде. Море кажется безграничным. Гостеприимным, теплым и чистым. На самом деле, я нигде и не бывал еще за свою жизнь. Почти никуда не выезжал. И внутри меня сейчас рождается какой-то дикий, безумный восторг, просто вихрь эмоций.

Когда голые ступни в первый раз касаются прохладной влаги моря, а нос вдыхает густой запах соли и ветра, я уже знаю, где мы с Аней проведем отпуск в следующем году. Мне хочется привезти ее сюда, чтобы она увидела все своими глазами. Даже если для этого мне придется адски пахать весь год. Достаю телефон, хочу сделать фото заката на память, но сзади на меня вдруг кто-то запрыгивает. Не нужно даже догадываться кто: звонкий смех, сладкий запах духов, повисший туманом перед моим лицом, полное отсутствие каких-либо комплексов.

Леся.

Телефон выпрыгивает из моих рук, будто живой, и камнем падает в песок. Останавливаюсь, чтобы дать ей понять, что со мной лучше такие номера не выкидывать. Просто стою и жду, когда она отцепится потому, что освобождаться от ее рук было бы откровенной грубостью. Мне, конечно, хочется сказать ей пару ласковых, но ругаться на девчонок тоже не в моих правилах.

— Ой, прости, — наконец, говорит она, спрыгивая с меня.

Приседаю на корточки, откапываю свой телефон и осторожно продуваю. Песчинки взлетают в воздух светловатой янтарной пылью. Похлопываю по корпусу, пытаясь вытрясти мелкие частички, забившиеся между швов.

— Я не хотела, прости.

Мне даже отвечать ничего не хочется. Она присаживается рядом и пытается заглянуть в глаза. Делаю вид, что не замечаю, проверяю телефон.

— Работает? — Интересуется Леся.

— Ага, — резко встаю, бросаю на нее сдержанный взгляд, как бы говорящий, что я не сержусь, и направляюсь к парням.

Девчонка семенит за мной.

На пляже, несмотря на вечер, толпы отдыхающих. Многочисленные кафе на набережной гремят зажигательной музыкой и манят запахом шашлыков, люди продолжают резвиться в воде и мирно дремать на лежаках. Кажется, что само лето отдыхает здесь вместе со всеми. Мы берем холодного пива, идем все вместе вдоль берега и болтаем.

Стараюсь держаться подальше от Леси. Не то, чтобы она мне не нравилась: в двадцать лет парню трудно не замечать красивых женщин вокруг себя. Кровь бурлит, глаза фиксируют неприкрытые тканью части тела, фантазия моментально додумывает все за тебя. Но не сейчас. Сейчас мне не хочется отвлекаться на что-то мимолетное, у меня есть мое, и оно лучше всего того, что крутится вокруг, каким бы прекрасным оно ни было.

Мне самому странно. Никогда не ощущал ничего подобного прежде. Любая мысль о том, что может произойти между мной и другой женщиной, вызывает какое-то бессознательное отторжение, неприятие. Словно гадкий пошлый анекдот, настолько мерзкий, что не только не хочется смеяться, а хочется блевать, такой, после которого испытываешь лишь неприязнь и разочарование к его рассказчику.

Неужели можно променять все то, что у тебя есть, на интрижку? На несколько минут потной возни на скрипучей кровати с человеком, к которому ничего не испытываешь. Это ведь обесценивает все, что ты чувствуешь. Это предательство самого себя, своего выбора. Неуважение к себе в первую очередь. Я так не могу. Нет.

Чем больше думаю об Ане, тем яснее сейчас понимаю, чего хочу от жизни. Тем сильнее дорожу теми редкими минутами блаженства, которые посылает жизнь. Видеть ее сонную улыбку по утрам, расставаться ненадолго и с нетерпением ждать встречи, вновь ощущать кайф от близости и как ребенок радоваться каждой минуте, проведенной вместе. Это и есть сама жизнь. В этом ее смысл.

Вижу, как пристально Леся смотрит на меня, когда мы сидим на летней веранде кафе. Понимаю, что нужно с ней поговорить, чтобы поскорей прекратить это. Я старомоден и считаю, что мужчина сам должен добиваться внимания женщины, но дело сейчас даже совсем не в этом. Они все перестали для меня существовать. Все женщины мира потеряли для меня запах и вкус, растворились, стали прозрачными, бесцветными, бесполыми. Пустыми. Я их не вижу, как пристально ни смотрю. Не замечаю.

У меня есть свой свет. Свое Солнце.

Анна

Я отворачиваюсь от окна. Не хочу больше на них смотреть. Мне становится все равно. Так пусто, так одиноко, так противно. Прежняя Солнцева побежала бы сейчас, отдергала эту гадину за ее лохмы, посмотрела бы в бесстыжие глаза (может, даже плюнула бы в лицо, иногда мне бывает трудно себя контролировать). А Сурикову точно прописала бы хук правой, чтоб знал, как дурить мне голову. Высказала бы все и на прощание выдала бы поджопник. Обоим.

А сейчас…

Просто захотелось улыбнуться.

Понимаешь, что нужно убежать, разрыдаться, убить кого-нибудь, а сам просто стоишь и улыбаешься. И ничего не можешь с собой поделать. Потому что нет ничего более хрупкого в мире, чем доверие. Ты обретаешь его долгим путем стараний, возлагаешь на него определенные надежды. А потом раз, и все. В один миг. Конец.

Разочарование даже страшнее ненависти или обиды — оно уничтожает все, оставляя после себя лишь пустоту. Выжженное поле, мертвое, бесплодное. На котором почти невозможно взрастить что-то новое. И очень трудно сохранить способность верить и любить.

Это сильнее любой боли.

Возмущенный мужчина с полотенцем на бедрах собирается набрать какой-то номер на своем телефоне и вдруг застывает на месте. Смотрит на меня, и я вижу, как медленно опускаются его плечи, как разглаживается складка на лбу, как тихо он выдыхает.

— Нет, — произносит незнакомец. Говорит это так, будто чем-то очень расстроен и не знает, как поступить. Он откладывает телефон на столик и устало проводит ладонью по своему лицу. — Только не это, пожалуйста! Нет…

Мне хочется спросить, о чем он, что имеет ввиду, но сил говорить нет. Ноги тоже не слушаются. Пусть сдает меня, куда хочет. Какая теперь разница. Проехать чертову тучу километров, чтобы выставить себя полной дурой. Что может быть хуже? Какая теперь разница, одной неприятностью больше, одной меньше.

Разглядываю хозяина номера. Светлокожий, высокий, около метра девяносто, может, чуть меньше. Если бы не рост, равномерно распределивший по его телу пару лишних килограмм, мужчина выглядел бы полноватым. А так, просто крепкий и плотный. Его сильные руки украшают несколько татуировок на английском, одна из которых гласит «жизнь — это путешествие, а не пункт назначения», на шее болтается тоненькая золотая цепочка, легкий браслет блестит на запястье. Невозможно не отметить так идущую ему модную стрижку: по бокам гладко выбрито, сверху длинные пряди высветленных волос, падающих теперь мокрыми сосульками на глаза… Грустные и добрые голубые глаза. Не прозрачно-холодные, как это часто бывает, а ближе к цвету морской волны.

— Нет, — повторяет он на английском, отчаянно взмахивая руками, и перед моим лицом все начинает расплываться, — не плачь, пожалуйста, не плачь!

Кто плачет? Я плачу? Не может такого быть! Поднимаю руки и касаюсь пространства под глазами — действительно. Под ними мокро от слез. Провожу ладонями по лицу, стирая влагу. Мне стыдно. Вижу, как мужчина наклоняется ко мне, подавая платок. Теперь его глаза кажутся светло-зелеными. Точно хамелеоны. Но что я вижу в них совершенно ясно, так это участие. Он больше не сердится, не собирается кричать, ругаться, — незнакомец обескуражен. Даже испуган.

— Я не плачу, — зачем-то говорю я, принимая платок. Сюда бы Машку, она на инязе учится, быстро бы объяснилась. Или Диму, тот вообще в Америке жил. Мне же самой приходится сначала складывать слова в предложения в голове, а потом выдавать их маленькими удобоваримыми порциями. — Простите меня. Я не вор. Не хотела к вам влезать. Заблудиться. Я заблуди-лась.

— Ничего страшного, я распоряжусь, вас проводят. Вы же из-за этого плачете? — Спрашивает он, пугая меня своей близостью. Его губы, выдающие сейчас эти слова с обезоруживающим британским акцентом, находятся прямо напротив моих глаз. — Или я вас расстроил? Мне совершенно не хотелось грубить, но, поймите, увидеть вас у себя в номере… Я был в шоке.

— Па-па-па-па. — Ой. То есть. Подбираю слова. — Стоп-стоп-стоп! — Говорю я извиняющимся тоном. — Мой английский… — Как сказать «дерьмо»? Не знаю. Вместо этого приходится сказать. — Не так хорош. Не могли бы вы говорить медленнее?

— Оу, — теряется он, и на его губах расплывается смущенная улыбка. — Понял.

— Виноват ваш акцент, если честно. Мы здесь привычны к американскому варианту. Произношению. Эм… Хотя британский звучит…

Сексуально? Мелодично? Красиво? Да еще с такой хрипотцой… Вот засада! Понимать гораздо проще, чем говорить самой.

— Понимаю. Так из-за чего вы плачете? — Спрашивает мужчина, четко разделяя слова, и для наглядности касается пальцами своих глаз.

— Личная… драма. Вот и всего. — Нужно говорить простыми предложениями и не мудрить. — Вы не виноваты. Спасибо вам, что не подняли шума. Правда, спасибо.

Он почесывает пальцем свой ровный и прямой британский нос, словно размышляя о чем-то. Значит, не сдаст. Хм. Мне начинает нравиться этот чувак.

— Мне немного неловко, но я спрошу. — Дождавшись моего кивка, мужчина продолжает. — Если я сейчас пойду переодеться, вы не вынесете мой номер? Не могу стоять перед девушкой в таком виде. Я… должен переживать за свое имущество?

— Так вы меня не выгоните? — Радостно спрашиваю я.

Он прищуривается.

— А вы хотите остаться?

— Мне… не хочется сейчас возвращаться к себе.

— Тогда приглашаю вас поужинать со мной. — Теперь его улыбка просто сбивает с ног. Добродушная, слегка застенчивая. — Оставайтесь.

— Только… мы с вами незнакомы, — напоминаю я. — Как вас зовут?

Мужчина слегка теряется. Выглядит смущенным и даже растерянным. Наконец, улыбнувшись, протягивает руку.

— Джон.

— Анна. — Пожимаю его горячую мягкую ладонь.

— Могу я попросить вас… повернуться? — Он показывает пальцем вращательное движение и поясняет. — Вокруг своей оси.

Это еще зачем? Он что подумал? Что я проститутка? Собирается осмотреть товар, так сказать, «лицом»? Видимо, на моем лице написано сильнейшее возмущение, потому что Джон вдруг спохватывается:

— Прости, я хочу удостовериться, что у тебя за спиной нет фотоаппарата и всяких там… прочих штук.

Этот мужчина очень странный. Явно боится чего-то. Неужели, думает, что я могу обворовать его или убить. Поднимаю руки, закладываю их за голову и поворачиваюсь вокруг своей оси. Точно как задержанные преступники в фильмах. Делаю это намеренно, чтобы показать, как нелепо выглядят его опасения. Когда встречаюсь с ним взглядом, понимаю, что шутку мой новый знакомый оценил. Джон улыбается и качает головой.

Паша

— Прокатимся? — Говорю Майку, замечая, что Леся с коктейлем в руках направляется к нам.

Мне не хочется сейчас ехать с ней на гидроцикле, а она обязательно попросится. Чтобы избежать этого, зову с собой рыжего. К тому же, нам с ним тоже есть о чем поговорить.

— Ты умеешь водить эту штуковину? — Недоверчиво спрашивает парень.

— Это мотоцикл, только водный. Жмешь на газ — едет. Только что прошел инструктаж.

— Ну, не знаю. — Он расталкивает ногой маленький песчаный замок.

Толкаю его в спину.

— Да не ссы!

Не давая Лесе возможность нарушить наши планы, отдаем телефоны Боре, надеваем жилеты и садимся. Обвязываю ключ вокруг запястья, вставляю в зажигание, завожу мотик, и вот мы уже резко срываемся с места. Берег быстро остается позади.

— А-а! — Орет Майк, хватая меня за футболку.

Я смеюсь, увеличивая скорость. Скутер скользит по поверхности, то и дело взлетая над гладью воды и опускаясь обратно тяжелой махиной. Плоское дно транспортного средства с силой бьется о волны, отдаваясь ощутимыми вибрациями в заднице. Похоже, мы заработаем нехилые синяки, но такие мелочи не способны остановить — мы кайфуем от движения, скорости и брызг воды.

— Давай, шайтан-машина! Ииииеееехххууу! — Орет Майк.

У меня такое чувство, что он расслабился так при мне впервые. Гоню, как в последний раз, покоряю волны, разрезаю их носом скутера, как ножом масло.

— Пи. ец! — Кричит рыжий, вцепляясь в меня мертвой хваткой.

Мы летим вперед, а наши волосы назад. Глаза режет ветер. Делаю резкие повороты, рискуя сбросить своего пассажира в море, но тот истерически ржет и делает рукой «козу», поэтому треш продолжается дальше. Так мы катаемся еще пару минут, потом я все-таки сбрасываю скорость, любуюсь бесконечностью водной стихии, ловлю глазами искрящийся красным закат и людской муравейник на берегу.

— Живой? — Спрашиваю, когда мотоцикл окончательно останавливается и замирает, плавно качаясь на волнах.

Майк отпускает руки.

— Ага. Не думал, что будет так круто. В первый раз катался на этой штуковине.

— Сейчас таймер прозвенит, поедем на берег, но пока никого рядом нет, хотел спросить тебя кое о чем.

Он прочищает горло, начинает ерзать на сидении.

— Говори. — Интонация его голоса возвращает себе серьезные нотки.

— Про Лесю, — произношу я, разглядывая руль.

Плохо, что не вижу сейчас его лица, но зато парню совершенно некуда деться от неприятного разговора. Бежать некуда.

— Хочешь спросить, можешь ли ты с ней замутить? — Он усмехается, но у его усмешки ощутимый привкус боли. — Можешь, конечно.

— Не собирался, — признаюсь я. — Просто мне непонятно. Вижу, как ты к ней относишься.

— Это бред.

— Этот бред хорошо заметен. Думаю, все в курсе, особенно она. И пользуется этим.

— Не стоит об этом. Не надо. Я пытался объясниться, но мы — друзья, и все такое. — Майк шумно выдыхает. — У нас с ней разные взгляды на отношения.

— А как насчет — попробовать добиться своего?

— Устал от попыток. — После молчания говорит он.

— У вас что-то было?

Майк копошится, поправляя жилет.

— И да, и нет. — Разговор дается ему с трудом. — Все время вместе, в музыке, в творческом процессе. Ей нужна помощь — один звонок, и я рядом. Ей плохо — утешаю, ей хорошо — узнаю об этом первым. Когда я, как дебил, подумал, что у нас начинается что-то серьезное, Леся сказала, что рада такому другу.

— Предлагал ей встречаться?

— Знаешь, ей не нужны отношения. Ей нужно, чтобы все вокруг нее крутились, восхищались, а она могла флиртовать с кем пожелает. Я даже обрадовался, когда ты появился, подумал, что увижу вас вместе, и у меня, наконец, отляжет от сердца.

— У меня есть девушка. Если бы даже не было, не уверен, что стал бы встречаться с Лесей.

— Почему?

— Она играет. Постоянно. Каждую минуту, и это видно. Ведет себя, как капризный, избалованный ребенок. Собрала вас вокруг себя и наслаждается вашим обожанием.

— Слушай, чувак, но это заслуженно. Она же реально талантлива.

— Так кто ж спорит? — Возражаю я. — Просто она сильнее вас всех. А мужик ей нужен, который будет сильнее нее самой. Такой, чтобы не слушался и в рот не смотрел. Она привыкла, что говорит — и все слушают, встает — и все идут за ней.

— Так и есть.

— Если эта девушка тебе не безразлична, перестань быть ее подружкой. Вставай и иди в противоположную сторону. Увидишь — Леся развернется и пойдет за тобой. Потому что перестанет понимать тебя, потому что в тебе появится сила, появится загадка. Из меня, конечно, хреновый советчик, я два года боялся даже просто пригласить куда-то свою Аню, но вашу ситуацию я вижу так. Леся привыкла командовать и манипулировать, и ей нужен суровый такой мужик, чтобы волосы на кулак намотал и сказал: «слушайся, женщина!»

Майк усмехается.

— Да я почти забил на нее.

— Заметно, — ржу я, — чуть мозги мне не высверлил одним взглядом. Сначала думал, что тебя бесит, как я играю, что не справляюсь. Потом стало доходить.

— Нет, — парень хлопнул меня по плечу, — у тебя получается. Все нормально. Больше практики, и будет еще лучше.

— Спасибо. — Мне реально становится легче, просто камень с души. — Я сначала себя уговаривал, что Цой тоже басистом начинал, потом реально начал кайфовать. Спасибо за шанс. И… можно еще вопрос?

— Валяй.

— Я понимаю, что скоро Боря восстановится и вернется в группу… Мне бы хотелось у вас зацепиться, но…

— Понял, к чему ты ведешь. В общем, так. Борьку я знаю давно, ценю, как музыканта, мы многое прошли вместе. И это его место. Когда рука заживет — он вернется.

— Понял. — Говорю я, с трудом сглатывая. Сжимаю пальцами руль.

— Но это не значит, что тебе, чувак, я не помогу. — Весело говорит Майк. — Ты — талантливый сукин сын, не каждый бы мог так быстро влиться в коллектив, сыграться, не имея за плечами нужного опыта. Видел, как ты тренировался, старался. Можешь не сомневаться, место я тебе найду. Если не у нас, то в другой нормальной группе. И если насчет Леси ты вдруг передумаешь, постараюсь тебя не убить…

— Вот ты тупорылый, — завожу двигатель, — ну, держись!

И нажимаю на газ.

Анна

Сижу на диванчике, сложив руки на коленях, когда Джон, наконец, выходит из спальни. Светлые волосы небрежно зачесаны назад, несколько прядей почти спадают на лицо. На нем мягкие черные шорты, белая футболка и открытые кожаные сандалии. А я-то боялась, что мой новый знакомый выплывет сейчас в чопорном деловом костюме и будет пить чай, оттопыривая мизинчик. Он смущенно улыбается и направляется ко мне, когда в номер вдруг стучат.

— Пойду, открою, это, наверное, ужин принесли.

Пока он открывает дверь, принимает тележку, благодарит и провожает горничную, я смотрю в окно. Среди толп отдыхающих больше не видно знакомых силуэтов. Да они мне и не к чему — не хочу их видеть, не знаю, о чем разговаривать. Я словно застывшая мумия. Без чувств.

— Садись, Энни, — зовет меня Джон.

И я послушно опускаюсь на диван. Даже не краснею под его испытующим взглядом, внутри меня так пусто, что воет ветер.

— Что тут у нас? Похоже, что суп, а это… свинина с картофелем и молодыми овощами, а это, — он наклоняется, чтобы ощутить аромат, — это оленина в грибном соусе. Да, кажется она.

— На самом деле, я не голодна.

Джон выпрямляется и строго смотрит на меня.

— Давай так. Ты поешь, а потом поговорим. — Протягивает вилку. — Возражения не принимаются.

Устало выдыхаю и придвигаю тарелку ближе. Вынуждена подчиниться.

Несколько минут мы ужинаем в тишине, потом я спрашиваю:

— Ты первый раз в России?

Джон поднимает на меня удивленные глаза.

— А с чего ты решила, что я не местный?

— Да. — Улыбаюсь я. — Смешная шутка.

— Второй раз, — признается он. — Год назад был в Санкт-Петербурге.

— Там красиво.

— Совершенно согласен.

— И как тебе у нас?

— Честно? Лучше, чем ожидал. У нас принято считать, что здесь все хмурые, никогда не улыбаются. Оказалось, что русские улыбаются искренне. Если уж они делают это, то, значит, действительно благожелательно настроены, значит, рады тебе. Вы — гостеприимные. Вы — настоящие.

— Просто у вас улыбка — это вежливость, а у нас, если все время улыбаешься, значит, ты — идиот.

— Вы искренни во всем. — Джон смеется и откладывает столовые приборы. — В любых эмоциях.

— А ты сам откуда?

— Эм… — Он явно раздумывает, что ответить. — Я — человек мира. Много перелетов из-за работы. Сейчас больше времени провожу в США, бываю в Лондоне. А вообще родом из небольшого городка в Северном Йоркшире.

— А здесь что делаешь?

— Прилетел на концерт.

— Понятно, — хмурюсь я, — здесь все из-за концерта. Кроме меня.

Джон встает, открывает бутылку белого вина:

— Ты не против?

— Нет.

Наливает в бокалы, протягивает один мне. Рассматриваю жидкость на просвет, в душе мечтая, вот бы люди были так же прозрачны на вид. Тогда можно было бы не терять время с теми, кто тебе не подходит по моральным принципам.

— А… — Вдруг теряется Джон. — Твой парень не будет ругаться, что ты проводишь время со мной?

— Не знаю, — честно говорю я. — Мне пришлось преодолеть тысячи километров, чтобы оказаться здесь. Он завтра выступает, и я хотела сделать ему сюрприз. Приехала сегодня и увидела его с другой. Пока думала, как поступить, оказалась у тебя в номере. Так что прости: я потеряна во всех смыслах.

— Ох, извини. — Ему, и правда, неловко.

Я пожимаю плечами и протягиваю бокал, чтобы чокнуться.

— А твоя девушка?

Он делает глоток и смотрит на меня. Уголки его губ приподнимаются в легкой полуулыбке.

— У меня ее нет.

— Что, и никто не нравится даже?

Его взгляд перемещается на пол, скользит по паркету и упирается куда-то в угол.

— Не знаю. Последние отношения вышли не совсем такими, как хотелось бы, пришлось долго выкарабкиваться из депрессии… Может, самое время начать что-то новое, но…

— Но нравится кто-то? Да?

— Нет.

— Да-а.

— Есть одна девушка, но это так… Что-то мимолетное. Мы незнакомы. Я и видел-то ее всего раза три. В самолете.

— В следующий раз увидишь, обязательно заговори. Живем ведь один раз.

— Логично.

Я залпом осушаю бокал.

— Вот именно.

— Слушай, — улыбается Джон. — Не хочешь показать мне город?

— Я? Да я сама здесь впервые!

— Тогда давай исследовать его вместе? Мне все равно сегодня нечем заняться.

— Да без проблем. Мне тоже пойти некуда.

— Тогда я быстро.

Он скрывается в своей комнате, а выходит оттуда через полминуты в черных очках, бейсболке, надвинутой на глаза, и темно-синей толстовке.

— Прикольный.

— Да. Надоели костюмы.

— Тебе идет. — Подхожу ближе. — Ого, какой ты высокий. Просто скала!

— Ну, окей, пойдем?

— Окей.

Я надеваю очки и следую за ним. Когда мы выходим из номера, все охранники дружно замолкают и таращатся на нас. Джон оставляет меня у лифта, подходит к ним и о чем-то долго говорит. Воспользовавшись паузой, я проверяю телефон — никто не звонил. Конечно, Паше сейчас не до меня. Закусываю до боли губу.

— Пойдем, — прикосновение Джона к моей спине заставляет вздрогнуть.

Мы входим в лифт.

— А ты, похоже, богач. — Замечаю я. — Это все твоя охрана?

Он смотрит на меня загадочно и качает головой:

— Частично. Я… много работаю.

— Ты — молодец.

— Знаю.

Когда кабина останавливается на первом этаже, мой спутник надвигает кепку на глаза и берет меня за руку. Это прикосновение призывает довериться, что я и делаю. Мы выходим из лифта и направляемся к выходу. Суматоха в вестибюле напоминает пчелиный улей, и скоро становится понятно почему: приехала группа «IOWA». Я узнаю ее солистку даже без макияжа и, чуть не запнувшись, прохожу мимо. Девушка вдруг поворачивается и подмигивает мне.

— Знаешь, кто это был?! — Пищу я, дергая Джона за рукав.

— Нет, — спокойно отвечает он, когда мы выходим из дверей и проходим мимо уже знакомого мне бугая-охранника.

— Айова!

— Ай-что? — Мой спутник идет, крепко держа меня за руку и глядя только себе под ноги.

— Группа «Айова»!

— Зачем они назвались как штат в США?

— Не обращай внимания, — смеюсь я, — у нас и «Уматурман» есть.

Мы дружно смеемся, останавливаясь на краю тротуара через дорогу. Джон достает из кармана сигареты и закуривает одну. Воспользовавшись заминкой, я кричу толпе девчонок, собравшихся на дороге и разглядывающих окна отеля:

— Эй, бабоньки! Что стоим? Очередь за колбасой, что ли?

Они оборачиваются и смотрят на меня, как на какашку, прилипшую к лобовому стеклу автомобиля. У них тут явно дело поважнее, чем отвечать на мои глупые вопросы. Девчонки быстро отворачиваются и продолжают пялиться в окна. Чуть не падаю с ног от рывка, которым Джон вдруг тянет меня за руку.

— Ты чего? — Смеюсь я, стараясь поспевать за длинноногим британцем.

И когда он успел накинуть на голову капюшон? А главное, зачем? Хоть и вечер, все равно же еще достаточно жарко. Крутой выходит прикид, почти гангста-рэперский.

— Пошли скорее, мне не терпится посмотреть все! — Шепчет Джон.

Он выдыхает дым и топает по дорожке, почти не глядя вперед и крепко держа мою ладонь в своей. Так и идет, ссутулившись, пока мы не отходим на достаточное расстояние от отеля. Там он, наконец, выпрямляется, словно освободившись от какого-то бремени.

Странные они, блин, эти британцы!