11

Паша

Легкое опьянение сваливается на меня приятной усталостью. Пока ребята спорят, стоит ли им идти купаться, ложусь спиной прямо на песок и позволяю ночному небу захватить все мое внимание. Здесь оно не такое, как в средней полосе страны, здесь даже звезды кажутся ближе, чище, ярче. Любуюсь ими, машинально прокручивая в голове свои партии на завтрашний фестиваль. Ноты, аккорды, все нюансы, которые помню, кажется, на зубок, но могу и забыть, если дам волнению победить меня.

Набираю номер Ани. В груди покалывает от предвкушения. Вот сейчас раздастся ее голос, насмешливый, но ласковый. Спросит меня, как там местные девчонки, скольких я уже успел закадрить, пообещает выпороть за плохое поведение, а потом совершенно серьезно скажет, что безумно соскучилась. Но после долгого молчания, вакуумом повисшего в трубке, вдруг раздается «бла-бла, сорри, абонент-не абонент, и что-то там про зону доступа». Пробую еще раз и еще. Но все тщетно. Опять и опять.

Либо она не доступна, либо отключила телефон. Набираю Машу.

— Да-а-а, — как-то загадочно отвечает она.

— Привет, систер, как дела? — Мне чертовски приятно слышать родной голос.

— Все… хорошо, — раздается в трубке. Как-то не очень уверенно. — А у тебя?

— Нормально. Скучаю здесь один.

— Один? А разве…

— Со мной ребята, но сама понимаешь. Ани не хватает.

— Ани… Кхм… — Ее голос кажется растерянным.

— Что-то случилось?

— Не-а.

Не очень-то уверенно.

— А ты чем занимаешься?

— Мы с Димой. Эм… гуляем. Тут… возле реки.

— А-а-а! Все ясно! Значит, я вас… отвлек?

Не самое приятное — представлять, чем твоя сестра-двойняшка может сейчас заниматься со своим парнем, но нужно сосредоточить мысли на том, что она счастлива. Это главное. И вообще, стоит перестать думать о ней, как о ребенке.

— Не отвлек. — Смеется сестренка, и до меня доносится размеренный шелест волн на заднем плане. Удивительно, как мне сейчас хочется оказаться там, на родине, на берегу реки, так похожей своим шумом на море, раскинувшееся сейчас вокруг. — Мы… просто гуляем, сочиняем концепцию для нового кафе, обсуждаем кое-какие детали.

— Дай-ка мне этого засранца.

Секундная пауза, и ее голос приобретает угрожающие нотки.

— Только я могу звать его засранцем, понял?

Она хихикает, я улыбаюсь, и мне ужасно хочется оказаться сейчас среди родных.

— Окей, нигга, — усмехаюсь я, — давай его сюда, не злись.

Шепот, шуршание, какая-то возня.

— Здорово, Павлик, — наконец, слышится в трубке.

— Ты нарываешься, — замечаю я, радуясь тому, что имею возможность поприветствовать этого разрисованного чувака. — Не зови меня так.

— Как ты? — Спрашивает он.

— Скучаю…

— Я тоже, малыш, — хрипло произносит Дима и затем ржет. — Потерпи немного, и мы скоро увидимся.

— Вот сука, — на моем лице расплывается улыбка. — Скучаю по дому, по вам всем. По Солнцевой. Не могу дозвониться до нее, не знаешь, где она?

Калинин замолкает, прочищает горло:

— Э… Передаю трубке Маше. — На заднем плане слышится его шепот. — Спрашивает про Аню.

— Але, — снова голос сестры.

— Маш?

— А?

— Ты сегодня Аню видела?

— А… ага… да.

— У нее все нормально?

— Да. — Машка тяжело вздыхает. — Она скучает, переживает.

— Блин. — Вдыхаю и выдыхаю. — Не знаешь, где она?

— Должна быть дома. — Сестра явно встревожена не меньше моего. — Ты звонил?

— Да. Вне зоны доступа.

— Телефон, наверное, разрядился. Не переживай. Мы найдем ее и перезвоним, хорошо?

— Буду ждать.

— Брат?

— А?

— Ты давай там ладом, ага?

— Ты о чем?

— Обо всем.

— Не понял.

— Все ты понял. Счастливо выступить.

— Маш, все будет нормально. Скажи Ане, что я звонил.

— Обязательно.

— Пока.

— Целую.

Встаю, убираю телефон в карман. Ребята не дают мне времени на грусть, они решают искупаться и зовут с собой. Снимаю шорты, футболку, кидаю их на песок и бегу к морю.

Вода приятно охлаждает кожу. Мы все бежим и бежим с Ником и Яриком, поднимая сотни брызг, а глубина нам все еще по колено. Когда, наконец, уровень доходит до пояса, падаю животом на поверхность, и меня подхватывают большие пенистые волны. Парни с криками и свистом делают то же самое. Волны подбрасывают и их. Переворачиваюсь на спину, и позволяю морю нести меня, куда оно пожелает. Покоряюсь стихии. Удивляюсь тому, что даже не подозревал раньше, как разительно отличается купание в соленой воде от купания в речке.

Лежу, любуясь звездным небом, пока не слышу в метрах десяти от себя звонкий девичий визг. Встаю на ноги, поворачиваюсь на звук. Леся бежит от Майка, она в одних трусах, прикрывает обнаженную грудь ладонями. Бежит по воде, то и дело оборачивается, проверяя, не догоняет ли он ее. Наконец, окунается в воду, и, смеясь, плывет в нашу сторону. Мы переглядываемся с парнями. Ник закатывает глаза, Ярик ржет. Лучше бы Майку ее догнать, честное слово.

Анна

— Так чем ты занимаешься? — Спрашиваю я, когда мы оказываемся у фонтана.

Над городом уже сгущаются сумерки.

— Музыкой, — отвечает Джон.

В свете фонарей его улыбка выглядит по-детски открытой и милой. Он, вообще, кажется мальчишкой, когда вот так с кепкой сдвинутой наискосок идет по бордюру, пытаясь удержать равновесие, и смеется. А этот его британский акцент — просто афродизиак. Он мелодичен, и будто льется то вверх, то вниз, словно песня.

— Сочиняешь?

— Много, — смеется он, пряча руки в карманы шорт.

— Понятно, почему тебе интересен этот фестиваль. Мой парень тоже сочиняет. Завтра он будет выступать с группой. Он — гитарист.

— Как она называется?

— The Diverse.

— Не слышал о такой.

Он подает мне руку, помогая спрыгнуть с каменного уступа возле фонтана, и мы продолжаем нашу прогулку по незнакомому городу.

— А ты сама что слушаешь?

— А я… — Не получается вспомнить слово «всеядный» на английском. — Раньше русский рэп слушала: «Касту», «Ноггано» (просто набор непонятных слов для иностранца), а сейчас… расширяю горизонты. Мой бойфренд всяким старьем увлекается, вроде фанка и соула, записал мне несколько песен, но я еще недопонимаю, чем это все вообще от попсы отличается.

Джон останавливается явно только для того, чтобы посмотреть на меня, как на дурочку. Чувствую, что либо сморозила глупость, либо не донесла до него своей мысли. А, может, я только что оскорбила всех любителей соула? Судя по его выражению лица, он сильно удивлен.

— Энни, — произносит он, увлекая меня в тень под высокий тополь, — ты не против, если я буду звать тебя так? Мне так ближе и проще.

— Нет, не против, — отвечаю я, останавливаясь, — так менее официально, чем Анна.

Джон берет меня за обе руки и смотрит прямо в глаза.

— Ты очень и очень необычная девушка.

— Думаешь?

Он улыбается.

— Да. — Крепче сжимает мои ладони, наклоняется к самому лицу. — Спасибо, что ворвалась ко мне и… скрасила этот вечер.

— Не благодари. — Отклоняю голову назад. — Ты же не собираешься меня сейчас целовать? Нет? Потому что у меня есть парень, и, как бы я на него не злилась…

Его глаза расширяются от растерянности, лицо расплывается в улыбке.

— Нет. Я просто хотел обнять тебя и сказать, что жизнь — не рояль, в ней не только белое и черное. Собирался посоветовать тебе поговорить с твоим бойфрендом. Выяснить все.

— А, ну окей. Тогда я спокойна.

— И позвать тебя в бар. — Кивает на целый ряд кафешек и заведений на набережной.

— Так пойдем, снимем стресс. — Я приобнимаю его, утыкаясь носом в широкую грудь, вдыхая приятный запах мужчины, ставшего моим спасением от одиночества на этот вечер, и благодарно улыбаюсь.

И мы идем к небольшой забегаловке, ярко расцвеченной красными вывесками.

— А ты чем занимаешься, Энни? — Бросает Джон на ходу.

— Я официантка. Пока что.

— А кем хотела бы стать?

— Это мне предстоит выяснить в скором времени.

— А я детства знал, что свяжу свою жизнь с музыкой.

— Значит, ты — везунчик.

— Постой, — он останавливает меня у самой двери, натягивает кепку на глаза, — я по-русски не говорю… так что поможешь мне?

— Ох, Джон, — поправляю его толстовку, — «виски» на любом языке будет «виски». И «водка» тоже. Но ты не переживай, со мной не пропадешь, буду твоим личным гидом-переводчиком.

Хочу добавить приятель и застываю, не решаясь выбрать между «buddy», «fellow», «bro» и прочими словами, крутящимися в голове. В этот момент он легонько щелкает меня по носу, разворачивает и толкает внутрь. В помещении бара довольно темно и шумно. Мы проходим мимо столиков, веселых компаний возле бильярда, протискиваемся к барной стойке и занимаем места.

— Привет! — К нам подходит молоденький парень-бармен.

— Привет, — весело отвечаю я, замечая, что Джон уже сидит, подпирая щеку кулаком.

— Что будете? — Вопросительно глядя на моего спутника, спрашивает паренек.

— Э… — Открывает рот британец, собираясь что-то сказать.

— Это — Джо, он немой, — поясняю, жестом показывая бармену, что мужчина рядом со мной не может говорить, — мы, пожалуй, начнем с «Лонг Айленда». Мне и джентльмену, окей?

Мы просто сидим и смеемся с Джоном, пока парнишка смешивает коктейли, подозрительно поглядывая на нас.

— Спасибо, — на чистейшем русском отвечает британец, принимая стакан.

— Что еще ты знаешь по-русски? — Чокаясь с ним, интересуюсь я.

— На здоровия, — гордо отвечает Джон, поднимая бокал, в котором белеют кубики льда.

— Ватафак? — Отрицательно качаю головой. — У нас так не говорят. Чаще не говорят вообще ничего. Редко «за вас» или «за любовь». Так что давай по-вашему? Как там? Cheers?

Он улыбается и с размаху шандарахает своим стаканом об мой.

— Другое дело. — Смахиваю пару капель с руки. — При желании за ночь я могу сделать из тебя русского, завтра мать родная не узнает.

Джон долго смеется, закрывая лицо руками, потом шепчет:

— Твой английский ужасен.

И я шутливо бью ему под дых, отчего он начинает кашлять совсем уже не понарошку. На весь зал откуда-то раздается заунывное «Рюмка водки на столе», исполнитель слишком очевидно фальшивит. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь определить источник звука, вижу горящую лампочку над одной из дверей справа. В другом конце зала висит экран, на котором бегут строки песни. Вот, значит, куда мы попали!

— Я не про произношение, я про… — Начинает оправдываться Джон.

— Знаю. — Обрываю его на полуслове. — Ты про то, как я складываю слова в предложения. — Залпом допиваю коктейль. — Наплевать! Эй! — Подзываю бармена, — Там свободно? — Указываю на маленькие двери справа.

— Да, в третьей сейчас никого. Как раз будет ваша очередь на две песни.

— Отлично, дай-ка нам бутылку рома с собой.

Расплачиваюсь сама потому, что в карманах Джона отыскиваются сплошь зеленые купюры. Встаю и тащу своего спутника в отдельную кабинку.

— Что там? Куда мы? — Пытается сопротивляться он.

Впихиваю его внутрь, закрываю дверь и падаю на диван. Маленькую комнатку со столиком и диванчиком освещает лишь свет экрана телевизора, висящего на стене, и тусклая подсветка где-то над головой.

— Караоке, — говорю я.

— О, нет-нет-нет, — отмахивается Джон. — Это издевательство. Тем более я уже выпил, так что ничего хорошего точно не выйдет. Обычно я всегда отказываюсь от этой сумасшедшей идеи.

Беру пульт, листаю каталог на экране.

— Будет весело. Обещаю. — Пью ром прямо из горла, передаю своему новому другу. — Сейчас ты поймешь, что мой ужасный (пытаюсь имитировать британский акцент) английский просто прекрасен по сравнению с тем, как я пою.

Джон отпивает немного, морщится и ставит бутылку на столик. Садится на диван и в ожидании складывает руки на груди. Выбираю IOWA — «Мои стихи, твоя гитара» — там не нужно вытягивать сложные ноты, можно расслабиться и пошалить. Как только начинается музыка, я пою, пританцовывая, и смеюсь, когда мой спутник показывает «палец вверх».

Да! Я — звезда! Сегодня ему вряд ли удастся меня перепеть. И не только ему. Вряд ли там, в зале, найдется хоть кто-то способный так же выложиться, как я.

— Учись! — Говорю, выпрямляя спину, и, как только мелодия стихает, передаю ему микрофон.

Джон аплодирует.

— Мне так не спеть, — честно признается он.

— Попробуй, на, — протягиваю ему пульт, — обещаю, смеяться не буду.

— Но-о-оу, — продолжает отбрыкиваться Джон.

— Испугался?!

Он хмурится.

— Я?

— Ты-ты!

— Ну, держись, — прищуривается хитрец, встает, берет пульт и принимается листать каталог. Ищет долго и упорно, перебирает десятки англоязычных песен, раздумывает, что выбрать из «Биттлз», пока вдруг не натыкается на ту самую песню, что Дима включал мне в машине.

— Да-да! — Кричу я. — «Give Me Your Love»! Великолепный выбор!

— Не-е-т, — качает головой Джон. — Только не она. Честно, Энни, не стоит.

— Ты прав, тебе не осилить такую.

— Мне? — Британец опять поддается на мою уловку. Ведется, как мальчишка.

— Тебе-тебе. — Подмигиваю ему.

— Мне слабо спеть вот эту песню? — Указывает на экран.

— Вот эту самую! Да. — Задираю подбородок. — Слабо.

На его лице вызов, на нем азарт. Джон срывает кепку, толстовку, хватает микрофон и поправляет волосы. Готовится, как к чему-то важному. Надо же. Вот умора! Когда я начинаю смеяться, он жмет «play» на пульте. Тишину маленького помещения тут же взрывают первые аккорды композиции. Я падаю на спину, мои ноги ложатся на подлокотник дивана, болтаю ими и жду, как иностранец будет выкручиваться из ситуации. Ему придется выложиться по полной, чтобы спеть не хуже меня. Ха-ха!

Когда начинает мигать подсветка, отмечаю, что ему идут оттенки сиреневого. Лучи скользят по его мужественному лицу, будто специально останавливаясь и акцентируя внимание на хитрых глазах. В них ни тени сомнения, ни грамма напряжения, они словно попали в свою стихию, как и их хозяин, слегка покачивающий головой в такт ритму. Этот наглец не дрейфит, он сливается с микрофоном в единое целое и, дождавшись конца проигрыша, вступает вместе с клавишными:

I may be selfish but I’ll take your pain

When you get weak I’ll make you strong again

When all is lost, I will comfort you, mmm, mmm…

Знаете такое ощущение, когда тебя прокручивают через мясорубку? Вот это сейчас происходит со мной. Глупо было думать, что человек, представившийся музыкантом, не уделает тебя в караоке, но этот… Он просто рвет меня на Британский флаг. Глядя в глаза, проникая каждым словом буквально в кору головного мозга, выворачивая наизнанку все внутренности. Всего лишь второй раз в жизни кто-то поет для меня, а я уже становлюсь безумным фанатом живого исполнения. Какого черта здесь происходит?

А еще это «ммм…» в конце куплета. Мне дико не по себе, я едва успеваю сесть, как издевательство продолжается еще более ритмично:

So give me your love, I need it

Give me your heart, I’m bleeding

Give me your love, I need it, oh oh yeah…

Умом я понимаю, что этот парень творит голосом что-то противозаконное, но до конца не осознаю что. Глазами вижу перед собой простого парня, а сердцем чувствую, что Он — это музыка, а музыка — это Он. Как такое возможно?

Просто открываю рот и тычу в него пальцем. Просто не могу сдержать слез, они сами льются из глаз сплошным потоком, а когда он начинает двигаться, меня парализует. И это не твист, это реальный гипноз. Ты смотришь, как он скользит ногами по каменному полу и понимаешь, что это не танец, это — что-то дьявольское, это какое-то магическое действо, медленно разворачивающееся у тебя перед глазами. Оно нарастает, пока не достигает какого-то пика — взрыва, заставляющего следить за каждым поворотом головы и легким взмахом руки, оно проникает в тебя и захватывает, словно наркотик. Овладевает телом и сознанием. Не отпускает, дает сил и убивает одновременно.

Смотришь и не можешь оторваться. Хочешь встать и понимаешь, что тебя просто пригвоздило к дивану. Ты в плену. А молодой мужчина с микрофоном просто тонет в безумстве музыки, пропускает ее через себя, трансформирует и выдает наружу. Он просто знает, что в его руках мощнейшее из оружий. А ты готова стать его жертвой. И рада тому, что являешься сейчас свидетелем этого поистине чудесного явления.

Его рука тянет футболку на сильной груди, губы замирают, глаза закрываются, а ноги бегут куда-то, оставаясь на месте, и ты ловишь каждое движение, не в силах осознать, как такое может выдавать один человек одновременно. Ты кожей ощущаешь, что перед тобой не просто человек. Он избранный, рожденный для того, чтобы нести миру свой дар. Рожденный для того, чтобы своим голосом, глубоким и сильным, завораживать, восхищать, лишать свободы и подчинять. Все звуки, которые ты слышишь — это лишь продолжение его самого. Микрофон — лишь средство, усиливающее эффект и доводящее его до совершенства.

Пока я пребываю в состоянии шока, не в силах даже стереть слезы, льющиеся по щекам, справиться с дрожанием рук и мурашками, захватившими все тело, Джон продолжает петь, пританцовывая, не замечая ничего вокруг. Он настолько увлечен, что не видит моего состояния, его переполняют эмоции, они как импульс, дающий голосу новую силу. И мы больше не в тесной комнатушке для караоке, мы в космосе, высоко над землей. Там, откуда можно вещать на весь мир.

После гитарного проигрыша, во время которого Джону удается отдышаться, он поет последние слова песни, кладет микрофон на стол и звонко смеется, довольный самим собой. Вытираю слезы, воспользовавшись тем, что его взгляд направлен сейчас на экран. Запиваю эмоции ромом. То, что произошло со мной сейчас, никак не хочет укладываться в голове. Поздно, но до меня, наконец, доходит, кем является тот, кто стоит напротив.

— Неплохо. — Выдавливаю я. — Есть, куда расти. Немного потренироваться, год или два, и… сможешь петь не хуже оригинала.

Вижу, как сходятся на переносице его брови, как в удивлении опускаются плечи, как британец собирается что-то сказать, но резко подрываюсь и закрываю ему рот ладонью.

— Тихо. — Отпускаю ладонь и прикладываю палец к губам. — Тсс…

Прислушиваюсь, понимая, что за дверью что-то происходит. А за ней полная тишина сменяется сейчас оживленным людским говором. Посетители начинают обсуждать что-то громче и громче, шум нарастает.

— Плохо, что двери здесь не запираются, — шепчу я, вскакивая и собирая вещи.

Накидываю на голову растерянного Джона кепку, протягиваю толстовку.

— Почему? — Спрашивает он, смахивая пот со лба.

— Потому что песни из этих комнат транслируют на весь общий зал. — Приоткрываю дверь и вижу через щелочку стекающиеся к нашей комнате толпы людей. Как в фильмах про зомби-апокалипсис, не иначе. — Тебе стоило сразу сказать мне, кто ты. Я бы не потащила тебя сюда. Трудно не догадаться: весь город ожидает приезда известных исполнителей, а в караоке-бар приходит странный чувак в кепке и поет не хуже Майкла Джексона. И кто он? Какое твое настоящее имя?

Наваливаюсь спиной на дверь.

— Ох, прости. — Джон разводит руками. — Было забавно. Так, вообще, честнее, ведь ты относилась ко мне, как к обычному человеку. Мне не так часто доводится побыть простым парнем.

— Я — да, относилась к тебе, как к простому парню. — Прислушиваюсь к происходящему за дверью, там публика уже жужжит, как улей. — А вот они не будут. Здесь автографом не отделаешься, — указываю на противоположную стену, — давай в окно!

Британец разворачивается, быстро оценивает обстановку, наклоняется и двигает диван к стене. Его не нужно уговаривать, рост позволяет музыканту дотянуться до маленького окошка почти под потолком. Он сдвигает штору, поворачивает ручку и открывает створку.

— Бегом! — Подзывает жестом меня.

Боясь отпустить дверь, сначала тяну на себя столик, упираю его в дверное полотно, а затем уже хватаю бутылку и прыгаю на спинку дивана. Джон помогает мне подтянуться, поддерживает за ноги.

— Что там? — Смеется он.

Чувствую, как дрожат от хохота его руки.

— Кусты, — успеваю сказать я прежде, чем падаю прямо на них вниз головой.

Ветки больно царапают мне лицо, руки, упираются в живот. Перекатываюсь, пытаясь встать, и слышу громкий хруст ровно на том месте, где только что была сама. Спасибо хоть не раздавил! Мы барахтаемся в зелени, куда-то ползем, хрюкая от смеха. Падаем прямо в траву и лежим, хохочем, когда вдруг слышим голоса над головой. Там, в окне.

— Побежали! — Джон подает мне руку и помогает встать. — Быстрей!

Мы даже не отряхиваемся: бежим, продираясь сквозь кусты, куда-то в темноту. Спотыкаемся, падаем и снова бежим. Мой спутник тихо матерится на своем родном языке, от этого мне еще труднее сдерживать смех. Оторвавшись от толпы обезумевших фанатов, которые вполне возможно могли пуститься за нами в погоню, убежав на приличное расстояние, мы падаем спиной на траву. Лежим, молчим, пытаемся отдышаться. Над головой лишь звезды и ровный желтый полумесяц.

Наконец, я решаю высказаться:

— Что-то не то с твоим голосом.

Джон поднимает голову и пристально смотрит на меня.

— Что? Ты о чем? Что с ним не так?

— Он действует, как оружие массового поражения. Это опасно. И для тебя, и для человечества.

— Черт… — Говорит он совершенно серьезно. — Вот мама так же всегда говорит.

И мы смеемся. Я сажусь, откупориваю бутылку и делаю несколько глотков.

— Когда ты собирался мне сказать?

— Завтра. Договорился бы встретиться на фестивале. Ты бы стояла в толпе поклонниц, ждала меня, считая себя обманутой и брошенной, и тут я появился бы на сцене. Или увидела меня еще раньше — на рекламном плакате, они здесь повсюду в городе. Ты, наверное, не обратила внимания: большими буквами «Джон Н.» и мой портрет. Хотя он больше похож на силуэт в тени, но все-таки вполне узнаваем.

— Вот я дура…

— Нет, — Джон садится, поправляет прядь волос, упавшую на мое лицо, — ты милая. И ты не виновата, что не интересуешься хорошей музыкой.

Мне становится не по себе. Расстояние между нами оказывается опасно близким. Алкоголь в крови только подогревает ненужный интерес к этому мужчине, смущение отступает.

— А ты, значит, специалист по хорошей музыке? — Выдыхаю я.

— Я — ее создатель, — ничуть не стесняясь, говорит он, тянется куда-то, оказываясь совсем близко к моему лицу, достает бутылку и жадно пьет.

Я падаю обратно на траву и закрываю глаза. Чувствую себя потерянной в каком-то запутанном лабиринте, и виной тому, что мне довелось в нем оказаться, являюсь только я сама. Не знаю, что мной сейчас руководит: отчаяние, эгоизм или боль. Единственное, что знаю точно — если этот мужчина захочет меня поцеловать, сопротивляться не буду.

Но Джон встает, помогает мне подняться и увлекает за собой, на набережную. Там мы гуляем несколько часов, болтая обо всем на свете. Певец рассказывает мне о себе, о предстоящем выступлении, об одиночестве и о том, почему в жанре soul нужно петь душой. Он поет а-капелла свои песни, напевает что-то известное из шестидесятых, семидесятых, танцует босиком на песке, а я смеюсь и на время забываю о том, какие проблемы предстоит решать, и о том, сколько новых себе создаю прямо сейчас.

Когда Джон спрашивает, на чем играет мой бойфренд, мысли возвращаются к Паше. Мне становится стыдно, что, возможно, иностранец прав, и мне стоит разобраться в происходящем между моим парнем и этой девушкой. Но мучиться от стыда долго не приходится — в это же мгновение мы видим их в двадцати метрах от себя, на пляже. Пашка с ребятами мчит к воде, а эта блондинка, недолго думая, сдирает с себя майку, шорты, бросает на песок и летит за ними. Ничего и никого не стесняясь. Вот стерва!

— Это она, — объясняю Джону, прячась за кабинку для переодевания.

— Подойдешь? — Спрашивает он тихо.

Притягиваю его за футболку, надвигаю британцу кепку на глаза.

— Стой здесь, — шепчу на ухо. — Как же это по-вашему будет? — На шухере… — Короче, просто стой и жди.

— Молодец, — выдыхает он мне в лицо, — вам нужно поговорить.

— Конечно.

Вот только разговаривать я не планирую. Заприметив одного из их группы, стоящего возле воды с перевязанной рукой, осторожно крадусь. Чуть не по-пластунски. На корточках, перебирая руками песок. Мне плевать, что я похожа сейчас на бешеную каракатицу, плевать, если заметят. Хватаю одежду этой лохудры и, убедившись, что погони нет, бегу обратно, за кабинку.

Пока Джон пытается меня образумить и отчитывает, дергая на себя чужую одежду из моих рук, замечаю, как все ребята выходят из воды.

— Тихо ты, — говорю по-русски, — надоел со своим «импосибл»! — Перехожу обратно на английский. — Ничего я ей не отдам.

Начинается паника, парень с перебинтованной рукой растерянно пожимает плечами, парни оглядывают пляж в поисках воришек. Блондинка не кричит, она явно скучает, лениво прикрывая грудь ладонями. Я жмусь к Джону, шепчущему, что пора выйти и вернуть даме ее наряд. Почти соглашаюсь с его доводами, когда Паша вдруг поднимает с земли и протягивает девице свою футболку.

Когда она отпускает ладони и светит своими дынями, медленно облачаясь в футболку моего парня, я открываю рот, чтобы высказаться, но в этот раз меня уже прерывает Джон:

— Ты все испортила.

— Знаю. Это была бы не я, если бы в очередной раз не облажалась.