14

Паша

Смотрю на себя будто со стороны. Откуда-то сверху. Отказываюсь понимать и принимать все то, что только что произошло на моих глазах. Не хочу верить. Мне нужно проснуться, чтобы, наконец, осознать, что все это было просто страшным сном. Но глаза ловят ускользающую в толпе охранников хрупкую фигурку моей Ани и вновь наливаются кровью безумия. Это все наяву. На самом деле. Чувствую крепко сжимающие мою кисть женские пальцы и вдруг зверею:

— Да что с тобой не так?!

Резко отдергиваю свою руку и нечаянным движением отталкиваю Лесю от себя. Девчонка смотрит потрясенно, она явно не ожидала, что ее скинут с руки как надоевшую перчатку, но сейчас происходит именно это. Она отлетает назад и падает прямо на задницу. Ник, стоявший сзади, не успевает ее подхватить, поэтому, ошарашенно оглядывая меня, он наклоняется, подхватывает Лесю подмышки и помогает ей встать.

— Какого, на хрен, черта ты делаешь?! — Кричу я ей как раз в тот момент, когда Майка, метнувшегося в мою сторону, перехватывают и стараются удержать сильные руки Ярика.

Рыжий выглядит не на шутку взбешенным, он продолжает вырываться, чтобы кинуться на меня. Я готов сейчас сразиться с любым, мне нужно выплеснуть весь накопившийся гнев, и не важно, кто встанет на пути. Но это делает Боря — преграждает мне дорогу своей грудью. Приходиться резко остановиться, ведь последние остатки сознания напоминают мне о его руке. Одно неосторожное движение или, не дай бог, удар, и парень забудет о возвращении в музыку навсегда.

— Тупая сука, — брезгливо бросаю в сторону Леси и, расталкивая собравшихся зевак, ухожу.

Слышу бранные слова, летящие в мою спину, и ускоряю шаг. Пусть выговорится, ей полезно — хоть что-то настоящее скажет, без притворства. Эта девочка, какой бы талантливой она не была, сильно заигралась. Ей нужна хорошая трепка. Хорошо, что это уже не мое дело. Выбегаю на улицу, быстро преодолеваю расстояние от стоянки до шоссе и ловлю такси. С ними я никуда не поеду, ни в отель, ни на оставшиеся выступления. Всю дорогу в машине десятки раз набираю номер Ани. Она не берет.

У меня, вероятно, помутнение рассудка, но я одновременно хочу убить ее, простить, поцеловать, отпустить и больше никогда не видеть.

— В жопу. В жопу все! — Говорю, забегая в отель.

Судя по реакции персонала, делаю это вслух.

Провожаемый тихим перешептыванием портье, бросаюсь к лифту. Вдавливаю кнопки вызова в панель с таким ярым остервенением, с каким впечатал бы свой кулак в табло этого наглого британского чаехлеба, посмевшего прикоснуться к моей девушке. Мне не важно, каким способом, но я найду и его, и Аню, и заставлю сказать мне всю правду в глаза.

Поднимаюсь на лифте на второй этаж, залетаю в номер и начинаю кидать свои вещи обратно в сумку. Подбираю ни в чем не виноватый свитер, швыряю его так, будто именно он должен дать мне избавление от этой боли. Но ничего не получается, грудь все так же горит огнем. Внутри нее совсем так же, как недавно росло огромное сердце, сейчас растет дикая ярость. Растет, давит на ребра и грозится прорваться наружу, чтобы сжечь дотла всех виновных и заодно любых случайных свидетелей.

Бросаю в сумку футболку, кепку, но кипящий внутри гнев никак не утихает. Хочется крушить и громить все, что попадется под руку. Сдираю свои шорты со спинки стула, и тот падает ножками вверх, грохот его падения на секунду замещает мою злость опустошением. Но этого мгновения не достаточно, чтобы мне полегчало, поднимаю взгляд на зеркало.

То, что нужно. Крепко сжимаю кулак и выбрасываю его вперед. Звон бьющегося стекла, кровь, десятки мелких осколков на полу. Мое отражение сначала расходится в стороны серебряными паутинками, затем рассыпается на отдельные кусочки и падает к ногам.

Дышать становится легче, определенно легче. Начинаю пятиться назад. Делаю это, пока не упираюсь затылком в стену. Наваливаюсь, закрываю глаза, скатываюсь вниз и просто слушаю собственное дыхание.

Вдох. Она ушла.

Выдох. Ты сам во всем виноват.

Вдох. Она была с ним.

Выдох. Ты готов простить ей все на свете.

Вдох. Без нее я точно сдохну.

Выдох. Ни за что не поверю в то, что это все — правда.

Должно. Быть. Объяснение.

Когда я снимаю с себя майку, оборачиваю несколько раз вокруг кровоточащих костяшек пальцев и стискиваю зубы, в номер влетают ребята. Они говорят все одновременно: Боря интересуется рукой, Ник хлопает по плечу, Ярик призывает меня успокоиться и открывает бутылку джина, найденную в мини-баре. И только Майк стоит молча у окна.

Соглашаюсь сделать глоток, пью и даже не чувствую привычного обжигающего горло спиртного. Становлюсь, видимо, абсолютно неуязвимым и прочным. Не ощущаю никакой боли, кроме душевной. Сообщаю сбивчиво, что не собираюсь ехать с ними никуда, что сейчас же уезжаю домой. Что никакой музыки мне больше не нужно. Смотрю на Майка и понимаю вдруг, что то же самое, из-за чего мне хочется сейчас сбежать, оно же и держало его здесь, в группе. Не музыка, нет, хотя он талантливее любого из нас. Чувства. И он тоже сыт ими по горло. И тоже готов уйти.

— Прости, — произношу я, глядя на него.

И вкладываю в это гораздо больше, чем обязан. Потому что знаю, что он чувствует, сходя с ума по девушке, которая не способна ответить ему взаимностью. Она вообще, вероятно, не из тех, кто может быть привязан хоть к кому-то. Но я все равно виноват, что слишком долго не находил в себе силы, чтобы оттолкнуть ее, чтобы объяснить достаточно доходчиво, ясно дать понять, что к чему.

Майк отрицательно качает головой.

— Не нужно, — хрипит он, принимая бутылку из моих рук.

И теперь мы сидим молча впятером и передаем джин по кругу.

— Ты должен остаться, — говорит Боря.

— Не могу, — отвечаю я. — Нет. Не хочу ничего.

— Разберись с тем, что произошло, и поедем, — предлагает мне Ник.

— Ты бы лучше сам сначала разобрался, — усмехаюсь я, сглатывая горечь. — Как бы не пожалел о своем выборе. Сравни, что имеешь и чего лишился.

Ник поднимает палец и, указывая на меня, что-то хочет сказать, но потом отмахивается и просто опускает глаза.

Минут через десять дверь открывается, на пороге возникает Леся. На ней легкое красное платье, босоножки, волосы собраны в хвост, губы (на этот раз уже без яркой помады) сжаты в напряжении. Пожалуй, такой серьезной я ее еще не видел. Она входит и закрывает за собой дверь.

— Успокоился? — Спрашивает скорее иронически, чем участливо.

Тон, характерный для учительницы по отношению к провинившемуся ученику.

— Лучше уйди, — прошу я, не поднимаясь с пола.

Спокойно и тихо. Но чувствую, как ярость закипает вновь.

— Он уезжает, — сообщает Боря, разводя руками.

Киваю.

Девушка качает головой:

— Ты собираешься так поступить с нами?

Ощущаю, как внутри нарастает ком эмоций, собираюсь выплюнуть в ее сторону все слова, которые только приходят сейчас на ум. Сейчас я скажу ей, как она со мной поступает.

— Он все решил. — Майк первым поднимается с ковра. Ставит передо мной бутылку. — Уговаривай теперь сама. — Даже не глядя на нее, выходит из номера.

— Да, вам лучше поговорить, — соглашается Ярик, поднимается и выходит следом за дверь.

— Мы… прогуляемся до пляжа, — вздыхает Ник, подталкивая Борю к выходу. — Покурим.

Не спорю. Им лучше не слышать того, что я собираюсь сказать этой выскочке. Встаю и ставлю бутылку на стол.

— Давай аккуратно, — советует Боря.

Киваю ему в ответ и возвращаюсь к сборам вещей. Когда дверь закрывается, оборачиваюсь к Лесе:

— Добилась своего?

Она складывает руки на груди и с усмешкой спрашивает:

— Ты о чем?

Подхожу совсем близко, гляжу в глаза, смотрящие с вызовом, и еле сдерживаюсь, чтобы хорошенько не встряхнуть ее за плечи:

— Я о том, что ты там вякала, зная, что твои слова все испортят. — Пытаюсь найти в ее лице хоть что-то, что могло бы оправдать девушку. — За руку меня схватила при всех. Я тебе подружка, что ли? Другие отношения нас, вроде как, не связывают.

— А этого я еще не решила, — она медленно облизывает губы.

Начинаю задыхаться от бешенства.

— Это теперь ты решаешь?

— Паша, — ее рука поднимается и останавливается на моей груди, медленно скользит вниз. — Ты мне лучше скажи, что у вас за отношения такие? Весь персонал знает, где твоя девушка провела эту ночь. А ты? Ты, мне помнится, предполагал, что она осталась дома? Как думаешь, почему она заставила тебя так думать?

Перехватываю ее руку, сжимаю до боли и сбрасываю вниз.

— Твое какое собачье дело, а?! Это ты мне будешь про отношения говорить?! Что ты, вообще, о них знаешь? Меняешь мужиков, как перчатки. Гарем тут развела!

— Кто тебе сказал? — Пытается усмехаться она, поглаживая запястье.

— Сам вижу. Твое поведение говорит за тебя.

— Может, — Леся подходит ближе и впивается в меня взглядом, — это ревность? Да, я всегда получаю то, что хочу. И ты тоже находишься здесь только потому, что я так захотела.

Это меня даже забавит и заставляет улыбнуться.

— Думал, что я неплохо играю.

Она хитро подмигивает.

— Да, вот только я решаю, кто здесь талантлив, а кто нет.

— Придется тебе все же обойтись без меня, — усмехнувшись, разворачиваюсь и принимаюсь вновь с остервенением кидать вещи в сумку.

— Если я свистну, десять таких, как ты, прибегут.

— Ха, зачем ты тогда пришла сюда ко мне? — Застегиваю замок и оглядываюсь в поисках того, что еще мог забыть.

— Думала, что ты умнее. — Леся подходит и силой поворачивает меня к себе лицом. — А ты… Посмотри на себя. Ты же ведешь себя, как тряпка!

— Что? — Все-таки хватаю ее за плечи.

Воздух с шумом вырывается из моих ноздрей.

— Думала, ты — другой. Считала, что ты сильнее их всех, что мы с тобой найдем общий язык. А ты… бегаешь, как дурачок, за бабой, которая тусовалась всю ночь с другим!

— Тебе какая разница? За собой смотри!

— Мне? Да я первый раз, может, почувствовала в мужчине силу, равную моей. Ты мне понравился. Мы могли бы быть хорошей парой, а в итоге что? Тебе нравится быть терпилой? — Эти слова она выдыхает мне прямо в лицо. Смотрит прямо, не боится последствий. Вонзает в меня эти фразы, как колья, беспощадно и дерзко. — Иди, поговори с ней, давай. Может, договоришься, все простишь, и мы вместе с Джоном совместный трек запишем? Неплохо, а? Нравится такой расклад? Правильно, ты же не мужик! Мне не стоило тратить время на такое дерьмо…

Не в силах больше себя контролировать хватаю ее за горло и прижимаю к ближайшей твердой поверхности. Даже звук столкновения ее затылка со стеной и выпученные от страха глаза не способны меня остановить. Я вкладываю всю свою ярость в силу пальцев, сжимаю их, желая причинить ей столько боли, сколько не умещается сейчас в моей душе. Вижу, как краснеет ее лицо, как руки мечутся по моей голой груди, как пропитывается кровью повязка, обмотанная вокруг кисти, и проваливаюсь в пучину ненависти к себе и ко всему миру.

Ослабляю хватку, опускаю руку вниз и даю ей продышаться.

Черт, лучше бы она плакала. Так нет, Леся злится. Блестит сухими глазами, кривит свои припухшие губы и злится.

— Мудак!

А вот это уже зря.

— Что ты сказала? — Наклоняюсь вперед.

Н-н-нааа… Мне прилетает, как в кино. Щека горит, в ухе звенит. Отрезвляет, будь здоров. Девчонка начинает орать, как ужаленная. Матерится и толкает меня в грудь. Больно. Так мне и надо, пусть будет еще больнее.

Хватаю ее одной рукой за талию, другой за волосы, наматываю их на кулак. Резко привлекаю ее к себе и закрываю рот поцелуем. Грубо впиваюсь в губы — зато больше не орет. И уже не дергается. Начинает постанывать, вероятно, от боли, потому что я не сдерживаюсь — она же этого хотела? Сильного мужчину, способного отодрать ее, как последнюю шлюху. Сейчас она это и получит.

Жестко вдавливаю ее в стену, ослабляю захват и спускаюсь губами ниже, кусаю шею. Слышу, как она, задыхаясь, произносит мое имя. Но мои руки уже под платьем, бесцеремонно лапают задницу в тонких кружевах, сжимают ее, неохотно задерживаются на крутых бедрах и, наконец, спускаются ниже, заставляя ее вздрогнуть. Мокрая…

Моя злость не остывает, лишь становится сильнее. Рывком разрываю кружева, вижу, как они лениво опускаются к ее тонким щиколоткам и падают на пол. Девчонка охает, наваливаясь на стену и ждет, когда я подхвачу ее на руки. Вместо этого сглатываю, прижимая ее своим весом к стене, последний раз ловлю довольный взгляд зеленых глаз, грубо разворачиваю и бесцеремонно задираю платье. Заставляю встать так, как мне надо, прогнуться, упереться руками в спинку кровати, вцепиться в нее пальцами.

Сам торопливо спускаю шорты, плавки, смотрю на ее смуглые бедра, идеальную задницу и… не чувствую ничего. Абсолютно. Мне не хочется притянуть ее к себе, ощутить тепло, двигаться в ней, быстро, до потери сознания, периодически замирая, чтобы касаться ее спины губами. Не хочется вдыхать запах ее волос, держать руками под живот и шептать в затылок слова любви. Не хочется гореть вместе, чтобы выпустить в нее всю страсть, сосредоточенную в одной-единственной точке, не хочется побыть в ней подольше потом, когда уже все кончено и тяжело даже стоять на ватных ногах.

Мне становится стыдно.

Перед ней, перед Аней, перед Майком, перед собой. Стою и смотрю на дрожь ее мокрого тела, готового принять меня, и медленно убираю ладонь со спины. Опускаю глаза — б**дь, у меня даже не стоит. Отшатываюсь назад, пытаясь найти точку опоры. Хватаю ртом воздух, чувствую, что меня сейчас вывернет от самого себя. Поспешно натягиваю трусы, шорты и хватаюсь за голову.

Она права. Я не мужик, я — урод какой-то. Который потерял все просто потому, что был недостоин иметь. И сейчас снова доказал это. Мудак. Конченый мудила, чтоб меня…

Леся выпрямляется и отдергивает платье. Поправляет спутанные волосы. Не смотрит на меня, ничего не говорит. И я не смотрю тоже. Меня тошнит от всего этого, и единственное, что сейчас хочется — это свалить отсюда быстрее. Неважно куда. Если бы, отправившись куда-то, можно было сбежать от самого себя, я бы поехал. Но такого места не существует.

— Извини, — тихо бросаю в ее сторону, собираясь уходить.

Когда через секунду раздается стук в дверь, я дергаю за ручку, не задумываясь и не оглядываясь. Не важно, кто там. Моя сумка уже стоит где-то возле порога, меня здесь ничего не держит. Не осталось ничего, чтобы радовало, никакого смысла в жизни, ничего по-настоящему дорогого. За разбитое стекло заплачу, ребятам уже все объяснил, на обратный путь средств должно хватить.

Но все эти мысли кажутся ничтожными, когда передо мной вдруг появляется Аня. Она стоит в дверях, такая подавленная, испуганная, такая родная и по-детски трогательная, что вдруг приходит осознание того, вот теперь я точно потерял все. Именно в этот момент. Сейчас. Сам.

Анна

Не знаю уж, какими тайными путями, какими заячьими тропами, но охранники умудряются доставить нас в отель в целости и сохранности. Мы заходим, закрываем за собой дверь, и до меня начинает постепенно доходить, что это все было реальным: я на сцене, мой парень под руку с этой блондинкой, шокированные друзья, оставшиеся где-то в толпе, и этот британец, мокрый от пота и подаривший только что всего себя публике.

— Тебе нужно в душ, — замечаю я, глядя снизу вверх на его уставшее лицо и обрамляющие его влажные светлые пряди, завивающиеся в забавные кудряшки.

— Не могу тебя оставить, — улыбается Джон, сжимая мои ладони. — Ты так рыдала, я даже испугался.

— Торопись, — подмигиваю я, — со мной все будет в порядке, а тебе пора собираться, иначе опоздаешь на самолет.

Он смотрит на часы и матерится.

— Слушай, но ты все равно подождешь меня, ведь так? Мы не можем расстаться, не обменявшись хотя бы номерами телефонов. Я буду переживать за тебя. Может, мне стоит все отменить и отвезти тебя домой?

— Тебе? — Смеюсь я.

— Мне, — кивает Джон.

— В другой конец чужой тебе страны?

Он смеется.

— Что может быть проще?

Не могу отказать себе в удовольствии обнять его еще раз.

— Ты — настоящий джентльмен. — Утыкаюсь носом в широкую грудь.

— Стараюсь, — с британским акцентом мурлыкает парень.

— За меня не переживай, я сейчас позвоню друзьям, они приедут и отвезут домой.

— Я все равно буду сходить с ума. — Джон, обхватив меня покрепче, раскачивается из стороны в сторону, потом отстраняется и обеспокоенно смотрит в глаза. — Ничего не понял, что там у тебя произошло, но то, как та девушка схватилась за твоего парня… Я все ждал, когда ты ей врежешь, потом самому захотелось вломить твоему парню за то, что он отпустил тебя. Или что у вас там произошло? — Теперь он копирует мой акцент. — Мой русский слишком хорош, чтобы понять.

Я тяжело вздыхаю.

— Паша думает, что мы с тобой провели ночь вместе.

— Фак, — хмурится он.

— Самый настоящий фак, ты прав.

— Все равно ты должна была сказать что-то типа: эй, каракатица, убери от моего парня свои наглые щупальца!

— Я не смогла, — мои плечи опускаются в безысходности, — как увидела это все… меня будто… меня… да чертов английский!

— Факин инглиш, — соглашается Джон, — но я понял тебя. Только не реви снова. У меня до сих пор в ушах стоит его «А-нья, А-нья», это разбивает мне сердце. — Он нежно касается моего подбородка пальцем, вынуждая поднять на него взгляд. — Я видел тебя там — ты его любишь. Да. И этим ты мне и нравишься. И твой бойфренд теперь тоже нравится, потому что любит тебя, и это хорошо заметно. Знаешь… — Британец тяжело вздыхает. — Любовь сильна, если за нее бороться. Разве станет лучше, если ты сдашься?

— Ты так говоришь, будто нет всей этой ситуации. Как же та девушка? Она была с ним все это время, держала его за руку. На моих глазах! Как бы я его не любила — не хочу! Не хочу унижаться, мне это не нужно.

Джон протягивает руку и осторожно убирает мои волосы за уши. Долго смотрит сверху вниз, закусив губу, будто подыскивает подходящие слова.

— Знаешь, что? Не сражайся с собственным сердцем, сражайся с обстоятельствами. Убегать или ругаться — не решение вопроса, Энни. Вам нужно поговорить в спокойной обстановке. Иди к нему, расскажи все, как было, пусть звонит мне, если хочет — я все подтвержу, мы подружимся так же, как с тобой. Обещаю.

— Ты чудесный.

— Вовсе нет. Просто тебе удалось немного заглянуть в мой мир. На самом деле, я — человек не публичный, закрытый, у меня куча своих проблем. А наш с тобой вечер отвлек меня от некоторых мыслей, не дал провалиться в пучину депрессии. И я тебе благодарен. Мне хочется, чтобы ты поступила правильно. Если есть за что бороться, как можно этого не сделать?

— Что еще за депрессия? — Хмурюсь я.

Джон качает головой.

— Все будет хорошо… Давай, поговорим об этом позже. Я в порядке, правда.

— Просто… ты так сказал об этом…

Он отмахивается.

— Не обращай внимания. Все нормально. Мне, правда, было очень грустно вчера, но тебе удалось скрасить мое одиночество.

— Я рада.

— Что бы он тебе ни сказал, как бы у вас ни вышло, ты обязана поговорить.

— Не знаю.

— Знаешь.

Провожу по своему лицу дрожащими руками. Собираюсь с духом.

— Ты прав. Сейчас же найду его и поговорю. Спасибо тебе за все! — Еще раз обнимаю Джона. Крепко.

Он кажется мне таким огромным, надежным, сильным. Просто гора.

— Стой, — говорит парень, когда я отпускаю его и почти бегу к двери.

— Что? — Замираю на пороге номера.

— Хочешь, чтобы мы опять потерялись?

— Ааа… Ты про это…

Достаю телефон, британец диктует свой номер, делаю дозвон.

— Не знаю, что бы я без тебя делала, — обнимаю его еще раз.

— А я без тебя. Пусть все будет хорошо, Энни. Напиши мне, окей? После вчерашней ночи у меня появилось несколько мыслей по поводу нового альбома, — он снимает пиджак и кидает на диван, — вернусь в Лондон, сразу приступлю к работе.

— Джон.

Музыкант поднимает на меня взгляд.

— Да?

— Та девушка… — Я улыбаюсь, взявшись за ручку двери. — Если ты встретишь ее в самолете еще раз… обязательно заговори с ней, ладно?

Он улыбается, кивая.

— Окей.

— Ну, пока!

— Пока, Энни…

И я ухожу. Спускаюсь на лифте, пытаясь унять волнение, нахожу нужный номер, вдыхаю полной грудью прежде, чем постучаться.

Страха больше нет. Есть только мои чувства, есть только мы. Сейчас я увижу моего Пашку, и как бы ни вышло, скажу то, что хотела. Стучу, ощущая, как кожу холодит от страха, но когда дверь вдруг открывается, и вижу его на пороге, неуверенность уступает место всепоглощающей нежности.

Вот он, передо мной. Мой человек. И душу рвет на части от любви. Мы будем очень счастливы, объедем весь мир, состаримся вместе. У нас будет много детей, большой дом, обязательно бассейн во дворе и море цветов.

— Аня…

— Подожди, ничего не говори! — Выпаливаю я, задыхаясь от нахлынувших эмоций. — Дай мне сказать. Да, я приехала сюда вчера за тобой, потому что ревновала тебя к вашей солистке. Признаю это. Приехала на машине с твоей сестрой и ее парнем, заселилась в соседнюю гостиницу. Мне хотелось сделать тебе сюрприз, поэтому я пошла вчера вечером к тебе в номер, но растерялась, когда увидела тебя в коридоре с этой девушкой. Услышала, о чем вы говорили, и захотела сбежать, но лифт привез меня в номер к Джону. Не говори ничего! — Я поднимаю руку, призывая его к молчанию. Мне нужно договорить. — У меня с ним ничего не было, клянусь. Он просто пожалел меня — в таком отчаянном состоянии я была, ревела, как дурочка, а потом мы просто пошли и напились с горя. Молчи! Мы видели вас на пляже, и мне сейчас не важно, что ты скажешь. Паша, ты должен знать, что я тебе сейчас верю. Верю! Ты не мог так со мной поступить, знаю это. Не мог изменять мне с ней. И если есть хоть малейшая вероятность того, что ты меня простишь… и что любишь, то…

Я не успеваю удивиться слезам, застывшим в его серых, полных боли, глазах, когда дверь медленно отворяется внутрь номера, и вижу справа ту самую блондинку. Она торопливо оправляет платье, поднимает с пола красные кружевные трусы и зажимает их в кулаке. Вижу, как тяжело вздымается ее грудь, как пылает лицо, как краснеют припухшие от недавних поцелуев губы, и не верю своим глазам.

Осекаюсь на полуслове и открываю рот. Девушка больше не смотрит на меня так вызывающе, как там, возле сцены. Она даже не смущена. Ее беспокоит что-то серьезное, и это больше походит на стыд или ненависть к кому-то. Не знаю. Разве что, если гремучие змеи способны испытывать подобное. Скорее всего, она просто раздражена, что их прервали.

Нет. Пожалуйста, только не это. Нет. Должно быть, это ошибка. Я оглядываю номер, но больше никого не вижу. Они были здесь вдвоем и… понятно, чем занимались. И… это слишком очевидно. Это написано на их лицах, на ее мятом платье, на его надетых наспех шортах, оно все еще витает в воздухе каким-то особым ароматом. Узнаю его — это запах вожделения, пота и предательства.

И не узнаю себя. Скольжу огромной серой тенью по номеру в поисках ответа в глазах девушки. Будто то, что я там увижу, хоть как-то опровергнет то, что и так является слишком очевидным. Подхожу к ней так близко, что она вздрагивает, боясь, что ударю. Но мне становится смешно.

— Прости, что прервала вас. — Мой голос скрежещет, отливая металлом. — Надеюсь, вы… — оглядываю ее с головы до ног презрительно и брезгливо, — успели… кончить. — Когда девушка открывает рот, чтобы что-то сказать, продолжаю. — Потому что если нет, и если вы только начали, то он тебе все равно заплатит, даже не переживай на этот счет. Я его давно знаю, он не зажмет. Если уж снял шлюху, то раскошелится в полном объеме.

— Аня! — Доносится сзади.

Голос Паши срывается, он кажется жалким, напуганным и опустошенным.

Разворачиваюсь и прохожу мимо, даже не глянув в его глаза. Там нет ничего нового для меня. У двери все-таки останавливаюсь, долго смотрю себе под ноги и бросаю в сторону блондинки:

— И знаешь что… у тех, кто спит с чужими мужиками, часто бывают проблемы по-женски. Проверилась бы ты, что ли.

Выхожу и быстро иду к лифтам, становлюсь меж двух из них. Жму с силой сразу на обе кнопки. Когда одна из дверей открывается, захожу внутрь, нажимаю на цифру «1», поворачиваюсь и… вижу перед собой Пашу.

Мгновение превращается в вечность. Он стоит передо мной до невозможности красивый, такой родной и близкий, что щемит в груди, такой далекий и чужой, что не сразу и узнаешь. Смотрю на него и чувствую себя полной дурой. Кажется, даже слышу, как моя душа умирает прямо на глазах, а сама думаю о том, что никогда не забуду его запах и тепло любимых прикосновений.

Хочу исчезнуть, раствориться в воздухе, избежать разговора с ним и этого виноватого взгляда — он буквально истекает кровью на моих глазах. Почти явственно ощущаю мертвое дыхание приближающейся зимы. Странно, вроде лето только вступает в свои права, но меня сейчас колотит, как от холода. Уверена, если поднять глаза к небу, увижу стоящие вокруг меня высокие деревья, то и дело сгибаемые беспощадным осенним ветром и теряющие с каждым его порывом все больше жухлых пожелтевших листьев. Вдруг понимаю, что это меня саму сейчас мотает из стороны в сторону, как эти самые деревья.

— Дай угадаю, — говорю тихо и хрипло, — это не то, что я подумала, Суриков, верно?

Он стискивает зубы, словно от боли, и сильно зажмуривается. Правильно. Оправдываться нечем. Все же и так ясно.

Вдруг створки лифта начинают скрежетать.

— Аня! — Паша резко бросается к закрывающимся дверям, подставляет руку, и те вновь неохотно распахиваются. — Дай мне все объяснить!

Оглядываю его всклокоченные волосы, перевязанную какой-то тряпкой кисть руки, распахнутые в панике глаза и останавливаюсь на сильной груди. Все, что я вижу на ней сейчас — это чужие женские руки. Вот они гладят его плечи, скользят тонкими пальчиками по ключицам, царапают гладкую кожу, и, играя пирсингом, нежно задевают сосок. И я всегда буду видеть только их, чтобы он ни сказал. Мне это не нужно. Качаю головой. Не нужно, нет. Довольно.

— А я тебя любила. — Медленно выдыхаю, стараясь не терять сознание. — Так любила. Черт. Так сильно любила… — Закрываю рот руками и мычу. — Пошла бы на край свет за тобой. Зачем ты так? Зачем?

Когда он снова делает шаг вперед, пытаясь помешать дверям закрыться, с силой толкаю его ладонями в грудь и отхожу назад. Прежде чем створки лифта смыкаются перед моим лицом, смотрю в его глаза. Потерянные, страдающие, молящие о прощении.

Они кричат.

Вы знали, что глаза могут кричать?

Могут.

Прорываясь сквозь веки, ломая преграды из ресниц, обнимая одним взглядом, обжигая страстью, надеясь на взаимность, или потухая, натыкаясь на безразличие. Они говорят без слов и никогда не врут.

Глаза, в бездну которых можно лететь всю жизнь.

Глаза, которые я предпочла бы не видеть больше никогда.