15

Паша

Для протокола: я себя ненавижу.

Механизм вполне понятен: включается член, отключаются мозги, и наоборот. Тогда в моем случае все запутывается еще больше. Мое тело только что предало мои мозги и инстинкты, но я остановился раньше, чем понял это, и все равно считаю произошедшее изменой. Взрыв мозга. Мне нужно просто убиться головой о стену, чтобы не чувствовать боли.

Огонь, горящий во мне сейчас, превращает в золу все ощущения и чувства. Я не бегу по ступеням вниз, чтобы остановить ее, не бью кулаками двери лифта, не падаю, чтобы рыдать, как сопливая девчонка. Потому что мужики так не поступают. Хотя и не все мужики поступают так, как я поступил пятью минутами ранее. Значит, я чмо. Вот и стою с бьющимся, как молот о наковальню сердцем, глядя на сомкнутые створки лифта в надежде, что все это окажется сном. Но это оказывается жестокой реальностью.

Соображаю с трудом.

Оглядываю порезанную руку, удивляюсь тому, что не чувствую тянущей боли под мокрой насквозь повязкой. Не ощущаю сейчас ничего, кроме опустошения. Нет же, все нормально. Кроме души ничего не болит. Можно на все забить, пойти закончить то, что начал, ведь терять уже нечего. Еще раз вспомнить, где и с кем Аня провела ночь, прокрутить в памяти картинки, где она стоит рядом с высоким светловолосым британцем — кумиром миллионов, представить их вдвоем. Ночью. В темноте. И чувства стыда от совершенного мной поступка отступит на второй план.

Быть негодяем, так до конца. Войти в номер, закрыть дверь и грубо отыметь эту наглую девицу. Во всех известных мне позах. Показать ей свою темную сторону, заставив охать от боли, ощущая мои жесткость, желание и жадность. Взять ее сильно, до синяков. Сука, так почему же мне совершенно этого не хочется?! Даже, чтобы на какое-то время почувствовать себя мужиком?!

В ушах словно гудят лопасти вертолета, гул стоит такой, что я начинаю искать точку опоры. Темнота наваливается, заставляя меня втянуть голову в плечи. Наконец, шагаю назад и прислоняюсь к стене, чувствуя лишь временное облегчение, сменяющееся яркими вспышками света перед глазами. Шевелю онемевшим языком, пытаясь произнести хоть звук, затем стискиваю зубы и закрываю лицо руками.

Я не плакал с того момента, как ушел отец. Уже лет десять.

Но делаю это сейчас, сам того не желая. Это совершает мой организм, а мне остается только чувствовать горячие соленые капли, скатывающиеся по щекам. И от этого я становлюсь еще более противен самому себе. Трусливая тряпка, не способная быть до конца ни мужиком, ни ничтожеством. Студень, размазня, жалкий слизняк! Урод, который думает, поступает и живет так же уродливо!

Мне хочется причинить себе столько боли, чтобы больше не быть способным причинять боль другим. Биться головой о стену до тех пор, пока не размозжится череп. Ударять себя в лицо кулаками, пока не потеряю прежний вид. Бить, бить, бить, бить. Куда девать эту боль, от которой готова лопнуть голова? Что с ней сделать? Мне хочется провалиться на месте, исчезнуть, сдохнуть.

— Это поможет, — вдруг говорит кто-то.

Открываю один правый глаз. Это Леся, она садится рядом и протягивает сигарету.

— Это никогда не помогает, — усмехаюсь я, но все же беру.

— Нам лучше пойти в номер и выйти на балкон. Иначе будут проблемы.

Соглашаюсь. Встаю и, не дожидаясь, когда девушка последует за мной, покидаю коридор. Прохожу в номер, выхожу на воздух и прикуриваю. Втягиваю горький дым, заполняю легкие жгучим табачным туманом и медленно выдыхаю. Все верно, легче не становится, но все же это действо сродни медитации. Отвлекает. Как четки, вязание, семечки или игра на гитаре — любые занятия, способные на время занять рот, руки и голову.

Леся заходит на балкон, закрывает за собой дверь и садится на стул, стоящий рядом со мной. Она разжимает кулак и швыряет вниз свои трусы. Те, не пролетев и пары метров, цепляются за какое-то дерево, широкими листьями напоминающее пальму. Колыхаются на ветру, напоминая красный флаг, и даже не собираются лететь вниз.

Девчонку это совершенно не беспокоит — она закуривает, выдыхает дым и смотрит в совершенно другую сторону, туда, где серебристые волны лениво наталкиваются на берег. Сидит в расслабленной позе, покусывает фильтр и выглядит совершенно отрешенной. Только пылающие щеки напоминают сейчас о том, как я обошелся с ней каких-то десять минут назад.

— Прости, — тихо произносит она, наконец, заметив на себе мой взгляд.

— За что? — Прищуриваюсь я.

Она смеется. Нет, серьезно.

Весело и заливисто смеется, пряча красные глаза под пушистыми ресницами. В этот момент меня посещает мысль о том, что, если ей отрастить волосы на том боку, где они были выбриты, собрать их в хвост, переодеть Лесю во что-то поприличнее, то она будет ничем не примечательной девчонкой. Самой обычной. Когда вдруг понимаю, что с ней случилась самая настоящая истерика, уже поздно — слезы, смешиваясь с тушью для ресниц, черными дорожками уже прокладывают путь по щекам к шее.

— Эй, — сажусь перед ней на корточки, сухим участком обернутой вокруг руки повязки, стираю влагу с ее лица, — и ты меня прости, ладно?

— За то, что не захотел трахнуть меня? — Смеется она, подмигивая. Делает глубокую затяжку и кашляет. — Или как там у вас это называется? Познать радость любовного соития?

Мне приходится дождаться, когда она перестанет хохотать.

— Нет.

— А ведь все верно, — продолжает Леся, размазывая слезы по щекам. — Таких, как я, можно только трахать. Нет-нет, не качай головой, я же знаю. Не дурочка. Просто до этого никто не отказывался. — Горькая ухмылка печатью ложится на ее лицо. — Ни в жизни, ни по работе.

— По работе?

— Или ты думал, что в этом бизнесе все по любви? Или, боже упаси, благодаря таланту? — Она шутливо отмахивается, всхлипывая. — Нет. Когда ты звезда, можешь требовать или решать что-то сам, но сначала условия диктуют тебе, сечешь? Толстые продюсеры с волосатыми лапами и липкими пальцами, устроители мероприятий, владельцы студий… И только когда ты будешь нужен публике, а не она тебе, когда на тебя пойдет зритель, на твое имя, сам сможешь трахать того, кого захочешь. Все просто.

Что. Говорят. В. Таких. Случаях?

Пока она смотрит куда-то вдаль, я оседаю в буквальном смысле слова, решая, как нужно реагировать на это неожиданное признание.

— Лесь… есть же другие пути, они должны быть. — Шепчу я, видя, как сигарета пляшет у нее меж пальцев. — Они не такие короткие, но ведь со временем можно добиться всего, чего захочешь. Особенно если есть талант, как у тебя. Ты о чем, вообще, сейчас? Я подумал…

— Пути куда? — Морщится она. — В забвение? Паш, мы с тобой не из столицы. Ты что, всю жизнь хотел пропеть на сцене местного ДК? Колесить с гастролями по области? Выступать в вонючих коровниках и на корпоративах? Но я-то мечтала о другом, всегда мыслила шире, глобальнее, а когда вдруг поняла, что это наш потолок, испугалась. Зачем бросила институт, зачем посвятила себя тому, что никогда не принесет хоть сколько-то значимых плодов? Зачем?

Абсолютно теряюсь, замечая, как ее потряхивает.

— Есть ведь и другие способы…

Леся напряженно вглядывается в мои глаза.

— Не думай, что я трахаюсь направо и налево со всеми подряд ради продвижения группы. Но это было. Да. — Она выдыхает, закрывая глаза. — И мне противно об этом вспоминать. Вы — это все, что у меня есть. И я не могу вас подвести. Майк ушел из успешной группы ради нас, Ярик оставил стабильную работу, Ник потерял семью. Мне сейчас плевать, какой ценой, но я должна сделать так, чтобы ни один из вас не пожалел. Буду работать до седьмого пота, выкладываться по полной, но все мои ребята будут получать достойные деньги за мой труд, будут гордиться тем, что выступают со мной. Или это буду не я.

— Лесь, — я забираю из ее рук сигарету и тушу в пепельнице, — группа — это ведь коллектив. И ответственность в ней тоже коллективная. Творить нужно вместе, пахать вместе и пробиваться тоже. С чего ты взяла, что вся эта тяжесть лежит на тебе?

— А так и есть. — Она подпирает голову ладонью и устало смотрит на меня. — Без моих стараний не было бы ни этого фестиваля, ни других выступлений по стране, понимаешь? Зато нас заметили, о нас заговорили, нас будут искать, приглашать, ценить. Мы будем сами выдвигать условия, мы заставим себя уважать. — Леся достает из пачки новую сигарету. — Да не смотри ты на меня так, мне совсем не стыдно. У тебя на лице написана жалость, а меня не нужно жалеть — я веду себя так, как веду.

— Я сорвал на тебе злость.

— А, ты про это? — Она снова закуривает, дым тонкой струйкой покидает ее губы и, смешиваясь с запахом духов, летит мне в лицо. — Сама напросилась. Паш, ты мне дал такую хорошую встряску. Спасибо тебе. И спасибо, что выслушал, хоть немного отвлекся от своей беды. Разболтаешь кому — кастрирую.

Я смотрю на ее улыбку и вижу перед собой лишь испуганную девчонку. Ни следа от той, кем она хочет казаться. Открытая, беззащитная, потерянная и потерявшаяся Леся.

— Разве тебе нравится такое обращение?

— Получила то, что заслужила. Думаешь, я не знаю всех этих приемчиков, когда ты прикидываешься недотрогой, и восторженные мальчишки начинают гонять за тобой толпой? — Леся отрицательно качает головой. — Только вот я — не пай-девочка. Мне… не нужны отношения. Мне не нужен никто на самом деле. И если я чего-то хочу, то ясно даю понять, чего именно.

Да уж, как же. Того и гляди, разревется снова.

— Майк любит тебя, — говорю тихо.

С ее лица исчезает улыбка. На ее место приходит гримаса тоски и сожаления.

— Я знаю.

Забираю из ее рук сигарету и глубоко затягиваюсь.

— Тогда почему бы тебе не дать ему шанс?

Леся тяжело выдыхает.

— А почему ты меня не поимел, как собирался?

У меня ком встает в горле.

— Потому что… Мне просто хотелось заглушить одну боль другой болью, но… так не бывает. Это не приносит облегчения. Не то чтобы мне совсем не хотелось, ты красивая, но… даже в пьяном угаре я не смог бы поступить так со своей девушкой. И с тобой. — Стряхиваю пепел, чувствуя боль в костяшках порезанных пальцев. — Ты не такая, ты заслуживаешь большего.

— Майк… Он — лучший из всех, кого я знаю. Заботливый, чуткий, трогательный. Просто безгранично талантливый. — Она оглядывается по сторонам в поисках ответа на какой-то ведомый лишь ей одной вопрос. — И верный. Понимаешь?

— Да.

— Зачем ему такая, как я? С такой жизнью, которую я сейчас проживаю? С тем багажом, который у меня за плечами? С тем, как я сама себя ненавижу за то, что делала.

— Но ведь все позади, так? — Упрямо гляжу в ее полные слез глаза.

— Мне не отмыться еще долго.

— Забудь это, как страшный сон. Я даже не спрашиваю, сколько раз и что тебе приходилось делать, но пора уже себя простить.

— Я тебе и так сказала больше, чем кому либо. Даже, чем самой себе. Мне кажется, это происходило миллион раз, потому что повторяется в моей голове снова и снова. Раз за разом. Но случилось это дважды. Первый раз год назад…на столе в кабинете… по-быстрому и вполне терпимо, группе это определенно пошло на пользу. Второй раз так грязно, что и вспоминать не хочется. Согласилась на сделку, пришла, увидела, что их трое. Я не была готова к такому, но бежать уже было некуда. Меня имели, как хотели, туда, куда хотели… и с того самого раза…Черт… Я уже и забыла, что бывает по-другому. Что бывает по любви. Спасибо, ты мне сегодня о многом напомнил, но это вряд ли как-то поможет мне сейчас измениться. Я будто обросла броней…

— Из дутой самоуверенности и дерзости. Если тебе нравится такое обращение, которым я тебя сегодня… унизил, то своим поведением ты и дальше будешь получать только такое обращение. Прости.

— Думаешь, мне нужно какое-то другое? — Смеется Леся. — Все нормально. Чувства для таких, как ты или Майк. А мне нужно быть сильной и брать от жизни только необходимое. Конкретно от мужчин — разрядку, а удовольствие и деньги — от работы на сцене.

— Знаешь что, девочка. Ты рассуждаешь очень грамотно, только сильно лукавишь. На мой взгляд, для группы было бы лучше сменить лидера. Парни сейчас у тебя как бы на подтанцовке: они — декорации, ты — звезда. Если бы ты «вернула» Майку его яйца, он хорошо бы справился с ролью лидера, задавал бы вектор развития группы. Мы на волне, и скоро можно будет нанять директора, который станет решать организационные вопросы, сможем пробраться под крыло к хорошему продюсеру. Ты уже сделала больше, чем могла и была обязана. Сними уже с себя этот тяжкий груз, позволь остальным тоже хоть как-то участвовать в процессе творчества и принятии решений.

— Боюсь даже думать о таком.

— Дай нам с Майком по микрофону, мы тоже можем попеть на бэках.

— Значит… ты останешься?

Я осекаюсь, понимая, что растерян.

— Не знаю…

— Ты нам нужен. Группе и мне.

— Хороший мужик тебе нужен, вот в чем правда. Которому можно довериться, с кем можно побыть слабой. Разве женщины не для этого созданы?

— Да брось! Я же чертов железный дровосек!

— Вот, кстати, и он, — говорю я, кивая на окно, через стекло которого виден силуэт Майка, вошедшего в номер. — Кто залечит твои раны.

Леся смотрит на него и будто задумывается о чем-то на секунду, потом вновь надевает маску беззаботности и улыбается мне:

— Твоя девушка скоро остынет, поверь. У тебя как раз есть время, чтобы обдумать план действий и решить, с чего начать штурм ее крепости. — Она улыбается, а когда в дверях появляется Майк и озадаченно оглядывает ее опухшее от слез лицо, закатывает глаза. — Только долго не думай, ведь между тобой и Джоном на ее месте я выбрала бы последнего. Слишком хорош и сексуален, чтобы это можно было игнорировать. К тому же голос… ох, он как призыв раздеться, лечь и принять самую соблазнительную позу — действует безотказно и бьет на поражение.

Майк морщится и, не сказав ни слова, уходит прочь.

— Вот же сучка, — качаю головой я, покидая балкон, — просто неисправимая.

— Кто сказал, что мне нужно исправляться? — Хрипло бросает она, щелкая зажигалкой, чтобы прикурить третью по счету сигарету. — И забудь все, что я тебе сказала.

— Уже.

Анна

Не понимаю, почему я все еще жива. Почему дышу и, вообще, что-то чувствую. Падаю на заднее сидение, притягиваю к себе сумку, кладу на нее голову и закрываю глаза. Черный «БМВ» Димы едет беззвучно, плывет, точно пароход, по тихим улочкам курортного городка. Музыку в салоне парень не включает, иначе мне не будет слышно, как рыдает на переднем сидении моя подруга. Машка заливается слезами так отчаянно, что, кажется, делает это сразу за двоих, потому что лично у меня не получается выдавить сейчас ни слезинки.

Лежу. Сосредотачиваюсь на том, как она всхлипывает. Считаю количество всхлипов — все лучше, чем возвращаться мыслями к той мерзкой сцене, которую я застала. А Машку я понимаю — столько всего накопилось в ее собственной жизни, неудивительно, что выход эмоции получили именно сейчас.

— И что теперь? — Взвывает она.

Автомобиль, наконец-то, выезжает из города — это я понимаю по тому, как возрастает скорость на открытом участке дороги. Скорей бы покинуть место, причинившее мне столько боли. До конца жизни, наверное, буду ненавидеть море, песок и пляжи.

— Что теперь будет? — Повторяет Машка свой вопрос, и до меня доходит, что он адресован мне.

— Ничего, — отвечаю хрипло.

И эти слова даются мне так тяжело, будто кто-то распластал мне горло ножом. А что мне еще сказать? Мои сомнения подтвердились, да еще и самым неприглядным способом. Я рассказала им обо всем, что произошло сразу, как вернулась в номер. Тогда у меня еще хватало сил на то, чтобы пересказать увиденное и повторить дважды.

— Всему есть свое объяснение! Я никогда не поверю! — Причитает Машка, сморкаясь в платок. — Он — дурак, да, лентяй — да. Дебил, псих, грубиян, но чтоб… Мой брат вряд ли бы так поступил…

— Угу, — отзываюсь я, кутаясь в жакет.

Дима продолжает молчать. Он не произнес ни звука с того момента, как открыл мне дверь их номера. Совсем не похоже на весельчака Калинина, но факт остается фактом. Парень бросил ради этой поездки важное дело, за которое должен был взяться немедленно, вложил в нее свои средства, а сейчас вынужден был видеть свою женщину плачущей. Вот так итог… А впереди еще двое суток пути… Каждый бы напрягся. Но этот хотя бы нервничает молча, дает выплакаться и выговориться нам обеим.

— Вы оба виноваты, — наконец, заключает Сурикова, открывая окно. — Не созрели еще для отношений. Что ты — всех мужиков на вечеринке у Димы глазами перелапала, что он — едва начав встречаться с тобой, полез под юбку к собственной солистке. А еще этот Джон! Аня, о чем ты думала вообще?!

— Я — тварь, знаю. — Отвечаю спокойно. — Таким, как я, вообще не стоит заводить отношений. Даже вредно.

— Аня, да я не об этом. — Маша отстегивает ремень и поворачивается ко мне. Лучше бы она этого не делала: глаза, нос, губы, цвет волос, мимика — все такое родное, Суриковское, безумно напоминающее Пашку. Только хрупкое, женское. Похоже, мне из-за этого теперь придется избегать собственную подругу. — Вы ведете себя как малолетки. Не думаете ни о чувствах других людей, ни о собственном будущем. Вам бы только «хэ-хэ-эй»! Повеселиться, не думая о последствиях. А тебе, на минуточку, скоро двадцать один!

Она качает головой и отворачивается.

— Маша… — Сажусь и тихо произношу я.

Натыкаюсь на насупленный из-под бровей взгляд Димы.

— Забудьте друг друга, так будет, пожалуй, лучше для всех, — ворчит подруга.

Наверное, она права. Нужно вернуться и заняться учебой. Закрыть все долги, сдать зачеты, снять квартиру и распланировать будущее. Пункт первый: решить, кем хочу стать. Второй: не встречаться больше с мужчинами. Не так. Не верить больше мужчинам. Третий: не придумала.

Звонит телефон. Кто там может быть?

Джон уже присылал сообщение перед взлетом. Паша тоже пытался дозвониться, скидывала его раз двадцать. Достаю из кармана аппарат и смотрю на дисплей: «Паша». Удивительно, как простые четыре буквы, какое-то жалкое имя, даже не произнесенное вслух, может выдернуть тебя из реальности и макнуть лицом в воспоминания, приятные и не очень.

— Нет, не дам, — громко отвечает кому-то Марья, отрывая меня от размышлений. Моргаю, глядя на уже темный экран смартфона. — Нет, сказала! Не дам. — Почти кричит подруга в трубку телефона, готовая уже, кажется, сорваться и зареветь снова. — А у тебя все через задницу, так тебе и надо. Ладно. Поставить его на громкую связь?

А это вопрос уже ко мне.

— Нет, — выдыхаю, глядя в окно.

— Нет, — повторяет Маша и замолкает.

Больше она ничего не говорит, только слушает собеседника и вздыхает. Мне все равно, что он ей там втирает, ни одно сказанное слово не способно склеить обратно мой мир. По окончании разговора, подруга включает музыку и откидывается на сидении:

— Он с ней не спал.

— Ага, — хмыкаю я.

— Говорит, что виноват, допустил лишнее, но ничего у них не было.

— И это уже не важно.

— Возможно. — Маша пристегивается. — И еще тебе лучше зайти в Интернет и посмотреть, что там пишут. Завтра с подобными заголовками выйдут все газеты.

Она диктует мне электронный адрес, опускаю глаза на экран, дрожащими пальцами вбиваю буквы в поисковую строку и замираю: на заглавной странице сайта местной газеты выложены мои фото. Первое со сцены рядом с Джоном и второе — мой силуэт в окне его номера. Подпись гласит: «Русская невеста Джона Н. Совместные прогулки, визит в караоке и страсти прямо на выступлении», внизу мелкими буквами «подробности в утреннем номере газеты».

Не могу поверить своим глазам. Захожу в самый популярный поисковик страны — новость уже перехватили все ведущие желтые издания. Представляю, что они там понапишут. Вот черт…

Игнорирую десятки непрочитанный сообщений от Паши и пишу своему британскому «жениху» эсэмэс со ссылкой на сайт. Ему вряд ли понравятся такие новости, хотя… он ведь знал, что делал, когда просил поднять меня на сцену. Ну и дела…