16

Паша

Чужие улицы, чужие голоса.

Обогну весь земной шар,

Ведь нам есть, что спасать.

Без сна и отдыха, километры в пути,

Ступни в кровь изодраны,

Но я продолжу идти.

По краю вселенной

С осколком мечты,

С одной только мыслью,

Что где-то есть Ты.

Где-то есть Ты.

Я вырос из своих ошибок,

Выжег поганым клеймом,

Не нужно мне жизни без солнца,

В тебе, в твоем сердце мой дом.

Лишь замерев

У последней черты

Назад отступаю,

Ведь где-то есть Ты.

Где-то есть Ты.

И если вдруг разминемся,

Найдешь меня там,

Израненным сердцем

По кровавым следам.

Там.

Где…

Где-то есть Ты.

Вырываю очередной клочок бумаги из блокнота, комкаю и бросаю себе под ноги. Недостойная чушь. В автобусе уже никто не оборачивается: ребята привыкли, что я последние десять дней что-то чиркаю, шепчу себе под нос и лежу в обнимку с телефоном, длинные гудки которого день за днем вводят меня в транс. Даже он не помогает мне забыться.

Никто больше не дергает меня, не пристает с расспросами, не пытается отвлечь. Меня, кажется, наконец, оставили в покое. Отдали на растерзание моей собственной совести — та заживо сжигает изнутри, оставляя после себя лишь пустоту. Мне наплевать на выступления, они прошли, будто во сне. Вроде старался, как мог, пытался не подвести ребят, но, думаю, все заметили, что делал это без огонька.

Я потерял рассудок.

Потерял свои сердце и душу. Аня увезла их с собой. Время отныне тянется медленно, как черепаха, а дни кажутся одинаковыми и ничего не значащими, пустыми, серыми, точно пыль, оседающая на мое усталое лицо. Не думал, что эта девушка станет для меня чем-то вроде воздуха, и без нее я начну буквально задыхаться, но так и происходит. Черт возьми, это происходит со мной!

Еду в душном автобусе, смотрю в мутное окно, по обе стороны дороги мелькают поля и деревья, но все, что я вижу — это ее лазурные, искрящиеся синевой глаза. Не знаю, как называется это чувство, когда стоит только подумать о человеке, и так становится больно, что даже задыхаешься. А в груди все сжимается в плотный, тугой ком, распутать который способны лишь слезы. И сердца своего не чувствуешь: оно замерло, его нет, оно отказывается жить, отказывается слушаться, будто заявляя, что подождет, что снова начнет биться, только когда Она будет рядом. Только для Нее. Только рядом с Ней.

Но я один.

Даже не хочу думать о том, что сделал. О том, как и почему я так с ней поступил. Что мной в тот момент руководило. Жизнь — не пленка, не отмотаешь назад. И мне придется жить с этим до конца своих дней, каждый раз чувствовать, как умирает частичка меня, стоит только подумать о своей вине, стоит только вспомнить о том дне. Как далеко бы ты не бежал, твоя вина последует за тобой. Тяжелым грузом, давящим на плечи, словно вплавленный в кожу свинцовый рюкзак.

Каждый человек хочет любить кого-то, даже зная, что это неизбежно принесет ему много боли. Мы спотыкаемся, делаем ошибки, ищем это чувство повсюду, видим его тень в тех людях, которые нам совсем не подходят, разочаровываемся и, в конце концов, причиняем любовь тем, кто увидел свет в нас самих.

Я не хочу жизни без Ани.

Не хочу жить в мире, где не будет нас двоих. Мне нужно поговорить с ней как можно быстрее. Ведь это не могло мне померещиться — нам есть что терять. И мне было что терять, когда я поступал по-скотски… Словно бы кто другой во мне, какая-то темная сторона позволила злости и агрессии возобладать над любовью и верностью… Что это было? Месть, ревность, эгоизм, боль? Не знаю, но готов расплачиваться за свои грехи любым из способов. Готов ко всему. Она будет права, если не захочет больше видеть меня, но я не могу не попробовать — жизнь без нее будет не жизнью, будет лишь существованием.

Схожу с ума.

В голове настоящий дурдом. Не может же здорового мужика выворачивать наизнанку от одних только воспоминаний? Не может скручивать от боли от одних только мыслей о том, как жить дальше. Теряю разум, а внутри пылают, пылают, пылают чувства. Они рвутся наружу с такой силой, что приходится зажмуриваться, натягивать козырек кепки на глаза и до хруста сжимать костяшки пальцев. Но все бесполезно. Одну боль нельзя заглушить другой болью.

Анна

Вы знали, что если снимаешь квартиру, с тебя просят за несколько месяцев плату вперед? Да, хотя бы за два. Придурки.

Оббежав с два десятка вонючих клетушек и поняв, что выбор невелик, я все-таки выбрала ту, что была ближе к колледжу. Внесла залог. Правда, мне пришлось продать «айфон» и свою любимую «соньку», но это все мелочи по сравнению с тем, что у меня теперь будет свой угол. Типа ура.

Осталось сегодня после работы приехать, собрать вещи и перевезти их на новую жилплощадь. И можно будет устраивать безумные тусовки (главное, не свести с ума соседей, а то накапают хозяину хаты), ходить хоть круглые сутки голышом или лежать на ковре и, глядя в потолок, курить кальян. Жду-не дождусь. Звоню Машке, прошу помощи в переезде, отвечаю на десятки глупых вопросов о моем здоровье, заданных загробно-заунывным голосом и, заверив, что у меня все отлично, кладу трубку.

Да, у меня все шикарно. Лучше не бывает. Всем бы так.

Убираю свой новенький старенький «самсунг» в карман, беру блокнотик и топаю в зал. Все как обычно, ничего нового. Оп! Наконец-то, а то успела уже соскучиться! Камышев собственной персоной восседает за своим любимым столиком у окна. Свободная футболка с изображением какой-то очередной рок-группы, удобные камуфляжные штаны, мягкие кроссовки, — у писателя явно выходной. Сидит, задумчиво смотрит в окно, будто мечтает о чем-то или придумывает сюжет новой книги. У открытого ноутбука уже дымится чашечка кофе, — наверное, кто-то из наших девчонок уже подсуетился для всеобщего любимца.

Подхожу ближе, поправляю новую прическу и натягиваю улыбку. Ну что за мужчина, ему бы еще рюмку хорошего коньяка да кубинскую сигару, и одним видом бы всех женщин в штабеля бы укладывал.

— Привет! — Падаю на диванчик напротив.

— Солнце-е-э, — глядит на меня задумчиво и почесывает густую с редкой проседью бороду. — Ух, ну, привет.

— А почему «ух»? — Недоумеваю я, продолжая широко улыбаться.

— Просто растерялся… Волосы твои увидел, думал, у меня галлюцинации, а сейчас пригляделся, — нет, реально ты. Случилось чо?

— Почему сразу «случилось»? Я что, не могу волосы перекрасить?

— Э… нет, — он разглядывает меня так, будто я граната, которая может в любую секунду детонировать, хмурит брови и, кажется, с трудом подбирает слова. — Просто у вас, женщин, кардинальные перемены во внешности всегда означают кардинальные перемены в личной жизни.

— Не красиво? — Надуваю губы я.

Павел долго рассматривает со всех сторон розовые, фиолетовые, сиреневые и синие пряди моих волос и шумно отхлебывает кофе.

— Как бы тебе сказать…

— Не будь старпером. — Взбиваю руками прическу. — У меня сейчас такое мироощущение, мог бы и привыкнуть уже к моим экспериментам.

Да, раньше они были скромнее, но не суть.

— Инквизиции на тебя нет, — хмыкает Камышев. — И что ты хотела изобразить на своей голове прежде, чем на тебя упало ведро с краской?

— Это типа вселенная, — признаюсь честно. — Галактическое окрашивание. Космос.

Он устало вздыхает и запивает удивление новым глотком кофе.

— Оригинально. Ты как Мальвина теперь.

— Мне тоже нравится.

— Еще какие новости?

— Сняла квартиру, сажусь на диету, начинаю бегать по утрам, сдаю хвосты по учебе и планирую «забить рукав» — наколоть что-то такое пугающее и одновременно красивое. Дракона, птицу или буквы… Не знаю. Поможешь выбрать?

Камышев закусывает губу и барабанит пальцами по столу.

— Все хорошо, говоришь? Точно?

— Да. — Киваю я, придвигаюсь ближе и шепчу. — Кстати, не хочешь прийти ко мне сегодня в гости?

— В гости? Я?

Мне кажется, или Павел догадывается, что я имею в виду, и начинает бледнеть.

— Да. Такое дело… — Выдыхаю и буравлю его многозначительным взглядом. — Мне сейчас нужен именно такой мужчина, как ты. Сильный, взрослый, с опытом и нерастраченным пылом, понимаешь? Боже… Ну, что ходить вокруг да около… Да, мне нужен партнер для жесткого разнузданного секса без обязательств. Мы… нравимся друг другу, оба свободны, так в чем же дело, Павел Юрич? Не, не смотри на меня так. Тебе что, каждый день такие предложения поступают от молодых красивых девчонок? А? Не молчи.

Но он продолжает меня разглядывать так, будто у меня не волосы крашеные, а, как минимум, рога выросли. Они реально выросли, но об этом пока умолчим. Камышев тянется рукой к пачке сигарет и вдруг замирает, вспомнив, где находится. Хватает кружку и выпивает горячий кофе залпом.

— Ладно, все. Я понял. — Продышавшись, говорит он. — Случилось что-то действительно серьезное. Скажи мне, и я постараюсь помочь. Ты рассталась со своим парнем?

— Да. — Я наклоняюсь на стол и подмигиваю. — Хочешь, называй это помощью. Давай, поможем друг другу. Ты — мне, я — тебе.

— Хочешь забыться, а напиться не помогает?

Киваю:

— Сечешь.

— Хрен тебе, а не секс без обязательств! — Шипит Камышев, покручивая пальцем у виска. — Ты что, Солнцева, совсем с катушек слетела? Да ты мне в дочери годишься!

— Да ладно! — Вздыхаю я. — Сколько у нас разницы? Лет пятнадцать? Не смеши. Чем я хуже любой из тех девушек, которые ночуют у тебя?

— Никто у меня не ночует, — шепчет он, хватаясь за голову. — Говори лучше быстро, что у тебя стряслось?

— Не хочешь, значит, меня? — Наклоняюсь на спинку дивана.

Надеюсь, не слишком громко вышло. На нас по-прежнему никто из посетителей не смотрит.

— Ты не такая, Ань, не беси лучше меня.

— Откуда тебе знать, какая я?

— Вот дура. — Теперь Павел сам наклоняется на стол, жестом призывая меня вести себя тише. — Ты бы лучше с головой в работу ушла, или, я не знаю, заняла себя чем-нибудь, чтобы не думать о плохом, чем вот так… делать еще хуже!

Сглатываю накопившуюся на весь белый свет обиду.

— А, может, я хочу хуже? М? Может, я хочу больнее?

— Ну, что такого случилось? Твой парень тебя бросил? В этом все дело?

— Нет. — Мой голос предательски дрожит. — Хуже.

— Что? Изменил?

Черт, вот могут же некоторые слова ранить больнее ножа.

— Вроде того.

С губ Павла срывается ругательство.

— Тогда тебе выплакаться надо в первую очередь. — Он смотрит так сочувствующе, что хочется его придушить. Вот, еще один решил пожалеть.

— Не выходит. — Бросаю я, отворачиваясь и раздумывая, не попросить ли у него сигаретку, вдруг опять вспылит.

— Выплакаться. А потом забить на него, — предлагает Камышев.

— Не выходит, говорю же!

— Тебе нужно время, Аня. Всякое в жизни случается, но не бросаться же из крайности в крайность? Ты меня пугаешь.

— Чем тебе не сюжет для книги? Сиди, пиши спокойно, раз не хочешь помочь. — Встаю, отдергиваю передник. — А я пойду.

— Сядь, Солнцева! — Его ладонь ударяет по столу.

Пытаюсь улыбнуться.

— Во-о-от, мне нравится, когда ты приказываешь. — Наигранно подмигиваю. — Уверен, что не хочешь меня?

Камышев тихо матерится, прикрывая глаза.

— Пороть тебя надо! Садись, говорю, пока не плюнул на тебя и не ушел.

— Ну… пороть я не согласна, но вот шлепнуть разочек можешь вполне. Так как?

Теперь Павел откровенно сердится, указывает пальцем на диван и напряженно сжимает зубы.

— Что? — Спрашивает он вполголоса, когда я опускаюсь на сидение. — Сильно-сильно больно?

Еле сдерживаю накатывающие волной эмоции.

— Очень… — Произношу еле слышно.

На самом деле хочется кричать.

Да! Мне дико больно! Так, что рвет душу на части.

И одиноко.

И мерзко.

И нет сил больше терпеть. Хочется умереть, потому что Он не уходит из моей головы. А мне нужно вырвать его оттуда, выжечь каленым железом, избавиться. Не важно, какой ценой.

— Расскажи мне, давай, — просит Павел.

Оглядываю зал замутненным взглядом измученного больного. Кажется, моя помощь никому пока не требуется. И начинаю шепотом говорить, изливая всю свою боль тому, кого едва знаю. Тому, кто пожелал стать невольным слушателем. Тому, кто решился забрать частичку этого груза, этой боли себе. Говорю, говорю, говорю…

Почти в самом конце рассказа поднимаю глаза и вижу в окне Пашу, бегущего со всех ног к кафе. Замираю, когда он, в последний момент увернувшись, избегает столкновения с огромным внедорожником. Выдыхаю, облизываю припухшие губы, вытираю слезы и надеваю на лицо непроницаемую маску.

— Я сейчас, — встаю, сжимая в руке блокнот, и двигаюсь нетвердой походкой по залу в сторону бара.

Мне хочется сбежать, скрыться, но, повинуясь какому-то странному инстинкту, остаюсь стоять посередине зала и ждать, когда он войдет.

Паша

Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и продолжаю движение. Так торопился, что меня только что чуть не сбил здоровенный внедорожник. Промчался большой черной глыбой перед самым носом, а я едва успел затормозить на краю дороги. На всякий случай оглядываю улицу еще раз. Влево, вправо. Можно идти. Взбудораженное ощущением скорой встречи сознание никак не хочет фокусироваться на происходящем вокруг. Все мысли там — с ней.

Увидеть, прижать к себе, вдохнуть родной запах, слезно молить о прощении. Упасть на колени? Легко. Готов сделать все, что угодно, лишь бы быть с ней. С моей Аней. Я был не прав, поступил, как чудовище, и осознаю свою ответственность. Больше ничего подобного не произойдет никогда. Больше никаких ошибок. Клянусь.

Останавливаюсь у стеклянных дверей, сжимаю ручку и собираюсь с духом. Гляжу в одну точку. Ну же! Тяну дверь на себя и вхожу. Оглядываю зал. Застываю на месте, потому что вижу ее. Хрупкую, маленькую, воздушную, беззащитную. Кто-то невидимый шинкует мои внутренности огромным ледорубом — скорее всего, это Анин взгляд так действует. Она стоит у барной стойки и не двигается. Припухшее лицо, темные мешки под глазами, налитые кровью белки. Выглядит измученной. Дрожащими пальцами вцепляется в свой блокнот, затем опускает руки и машинально одергивает крохотный передник.

Меня накрывает волной стыда.

Это я заставил ее страдать. Бездарное ничтожество. Урод, тряпка, жалкий говноед. Нужно было все бросить и ехать за ней. К черту все и вся. Но тогда мне казалось, что правильнее будет дать ей остыть, а теперь… Вижу, как она мучилась все это время. Какую боль переживала внутри себя. И мне немедленно хочется вздернуться. Или выстрелить себе в висок, чтобы ей стало хоть чуточку легче. Но легче теперь еще долго не станет никому.

— Аня, — произношу я, делая шаг в ее сторону.

— Проходите за свободный столик. — Она натягивает улыбку и указывает мне рукой на место у окна.

А вот и расплата.

— Аня, — повторяю я, сглотнув, и подхожу ближе.

Шарахается от меня, как от чумного.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — отводит взгляд.

Делаю, как велела. Мне совсем не хочется сейчас доводить ее до слез еще раз. Сажусь. Жду, когда она опустится на диванчик напротив, но Аня с грохотом обрушивает на столешницу папку с меню и уходит.

Так тебе и надо. А чего ты хотел?

Тяжело выдыхаю в собственные ладони. Теперь ей даже смотреть на меня мерзко, не то, что говорить. Провожаю взглядом стройные ножки, тонкую талию, изгибы которой еще помнят мои ладони, странного цвета локоны, завитые на концах. Взрыв бирюзы и розового, но ей очень идет. Как и все, что бы Солнцева не меняла когда-либо в собственном образе.

Морщусь от боли, вспоминая, как целовал ее до потери сознания в день перед отъездом, как гладил по лицу, как сжимал в объятиях, пока она не уставала сопротивляться. А потом все же вырвалась и убежала в ванную, чтобы, увидев меня на пороге, начать брызгаться водой и хохотать, как заведенная, не в силах успокоиться. Я тер ей спину мочалкой, вспенивал шампунь на ее волосах, массировал кожу головы, нежно и бережно. Она и сама могла, но это была такая игра. Помню, как упал от щекотки прямо к ней, а вода сплошным потоком полилась за бортик. Как мы ржали, пытаясь вычерпать ее, чтобы не затопить соседей, и как кидали вслед за тряпкой махровые полотенца на пол, а потом выжимали их, сгибаясь напополам от хохота.

Как можно было потерять все это? Как?

— Уже выбрали? — Интересуется она, вдруг оказавшись рядом.

Поднимаю на нее глаза и на секунду лишаюсь дара речи. Грудь, к которой я мечтал прижиматься до конца своей жизни, тяжело вздымается в ожидании ответа. Пальцы, что я до безумия желаю целовать, дрожат, пытаясь удержать огрызок карандаша. Искусанные в кровь губы, вкус которых мне не забыть до своего последнего вздоха, напряжены и искривлены в немом укоре.

— Ань, давай поговорим, — шепчу я, радуясь, что сижу, иначе давно бы уже упал.

— Если вы не собираетесь делать заказ, то я вынуждена буду позвать охрану, чтобы попросить вас освободить столик для тех, кому он действительно нужен, — заученно говорит она.

Оглядываю зал. Свободных мест полно. Мужчина с густой бородой хмурит брови и неохотно переводит взгляд с меня на свой ноутбук.

— Послушай, я…

— Так вы сделали выбор? — С нажимом повторяет Аня и косится в сторону кухни.

— Да что же это… — Выдыхаю я, открываю меню и, не глядя, тыкаю пальцем.

— Отличный выбор. — Кивает Солнцева, еле сдерживая волнение. — Горячий шоколад с мороженым и сливками. Что-то еще?

Отрицательно качаю головой, и она тут же срывается с места. Через пару минут возвращается и ставит на стол мой «заказ».

— Аня, — почти умоляюще выдыхаю ей вслед.

— Что-то еще желаете? — Спрашивает, не глядя в глаза.

— Пожалуйста, поговори со мной. Что мне нужно сделать, чтобы мы нормально поговорили?

— Заказывать будете? — Этими словами Аня прибивает меня к дивану, будто бейсбольной битой.

Я снова тыкаю наугад в меню, и через пару минут на моем столе оказывается теплый салат с курицей. Последняя попытка:

— Аня!

Кровь приливает к ее лицу. Солнцева медленно оборачивается. Она опять реагирует не так, как я ожидал. Улыбается и цедит сквозь зубы:

— Желаете попробовать блюдо от шеф-повара?

Сейчас или никогда.

— Нет! Сядь и поговори со мной!

Мужчина за ноутбуком вздрагивает и обеспокоенно оглядывает нас. Аня пожимает плечами, разворачивается и идет на кухню. Вскакиваю и бегу за ней. В узком коридоре возле шторки хватаю за руку и разворачиваю к себе:

— Я больше так не могу. Дай все объяснить. — Смотрит испуганно, растерянно и куда-то сквозь меня. — Мне просто нужно знать ответ. Я без тебя никто, всего лишь половина человека, половина тела и души. Половина сердца. — Притягиваю к себе, вдыхаю запах ее волос. — Мне так не надо, я не хочу. Не хочу жить без тебя. Прости меня!

Анна

Мне чертовски больно смотреть на него. Я все еще очень хорошо помню ласковый шепот на ушко, его крепкие объятия, наши нежности по утрам, тот самый вечер у реки… И отстраняюсь. Сдергиваю его руку и резким толчком в плечо буквально запихиваю его в туалет. Захожу следом и закрываю за нами двери.

Теперь мы наедине.

Паша, тяжело дыша, прижимается спиной к холодной стене, его лицо напряжено, оно молит меня о снисхождении, но я так не могу. Смотрю в упрямые серые глаза и пытаюсь отыскать там что-то плохое, отвратительное, мерзкое. Но его там нет. А я все равно не могу. Не хочу жадно целовать эти такие родные и любимые губы, потому что они уже как будто не мои. Не хочу ласкать его шею, зарываться пальцами в мягкие каштановые волосы, прижиматься к крепкой, как сталь, груди. Нет, не хочу.

Он мне изменил. Или чуть не изменил. Уже не важно.

Он это сделал.

И я снова окунаюсь в тот день. Наша история рассыпается, она кончается на том моменте, когда моя нога делает шаг в его номер, когда глаза видят ту девушку в мятом платье. Весь мир переворачивается. И мне нужно бежать. Бежать отсюда. Потому что я могу сейчас повернуть вспять реки, осушить океаны, сорвать луну с неба и раскрутить в обратную сторону смерч, но не смогу расстаться с ним навсегда. Потому, что он прав — без него я тоже всего лишь полчеловека. Мы не чужие. Он здесь, рядом со мной, его лицо полно любви. Оно и есть любовь.

— Выслушай!

Выслушать? Но что это даст?

— Что тебе нужно? — Шепчу я. Мне хочется кричать так, чтобы его прибило к стене. — Думаешь, что можешь вот так прийти и что-то требовать? Я поверила в тебя, в нас, а ты… ты… так позорно обосрался!

— Аня, прости меня! — Паша тянет ко мне руку, но я отшатываюсь. Это действует на него убийственно. Глаза затухают, плечи опускаются. — Просто выслушай.

Мне больно. Больно. Больно даже просто смотреть на него. Хочется одновременно забыть обо всем, обнять и больше никогда не отпускать этого человека и убить его самым кровавым из способов.

— Выслушать что? — Взмахиваю руками. — Как ты хотел пялить эту шлюху, а потом вдруг передумал? Меня скоро вырвет от всего этого. Или теперь ты хочешь в подробностях рассказать? А? Все, что в твои эсэмэски не влезает. — Вижу, как у него глаза лезут на лоб, и меня это только сильнее подстегивает. — Как ты ее поцеловал, как нагнул? Фу, Бога ради, избавь меня от этого! Мне нужен был надежный мужчина… Твоя сестра ручалась за тебя, а ты подвел нас всех!

Пашка шарит глазами по кафельному полу, затем поднимает голову, позволяя тусклой лампочке залить светом его растерянное лицо, блеснуть яркими лучиками в полных слез глазах.

— Аня…

У меня больше нет сил шептать. Нет сил унять грохот собственного сердца.

— Я поехала за тобой за тысячи километров от дома! Как последняя дура!

Его щеки горят.

— Ты просто хотела проследить, — выдает на одном дыхании.

Отлично. Упираю руки в бока.

— Ох, вот оно что. Так и отлично, пусть так. Если бы не поехала, никогда бы не узнала, чем ты там занимался!

С трудом удерживает на мне свой взгляд.

— Ничего и не было. — Но голос его подводит.

— Но ведь могло бы быть? А, Паш? — Мои губы дрожат. — Могло?! Скажи мне!

— Нет. — Суриков тяжело вздыхает, кусает нижнюю губу. — То есть… Нет! Не могло!

— Во-о-от! — Указываю пальцем в его лицо, в это жалкое сосредоточие лжи и себялюбия. — Сомневаешься. Я видела то, что я видела. И попробуй теперь разубеди меня!

Пытается схватить меня за предплечья.

— Ты не захотела даже поговорить со мной там, не захотела выслушать.

Вырываюсь и делаю шаг назад.

— А почему ты так долго не спешил объясниться, раз это для тебя так важно?

Подходит ближе.

— Так ты же трубки не берешь!

Обхватываю себя, покрепче сжимаю ребра руками и еле сдерживаю нарастающий внутри всхлип.

— Мог приехать.

— Ты знаешь, что я не мог бросить группу. — Его голос серый и плотный, как свинец. Качает головой. — У меня обязательства, парни не смогли бы выступить без меня!

— Парни…

Внутри меня черной дырой растет разочарование. Опускаю взгляд, моргаю, чтобы отогнать слезы.

— А как же твой чмошный Джон? А?! — Восклицает Паша. Его лицо пылает. — Твой фэйс в каждой газете. Мне легко? — Подходит ближе, нависая надо мной, заставляя съежиться от голоса, взрывающего стены тесного помещения. — Что я должен думать? Почему считаешь, что должен верить тебе? Где гарантии того, что ты не поступила со мной так же, как думаешь, я поступил с тобой?

Мне хочется сделать ему больнее.

— Паша, ты что о себе возомнил? — Выплевываю ему прямо в лицо. — Сыграл на одном выступлении, и все, талант? Звезда?!

— А Джон — звезда, е*твою мать? — Его ладонь с треском ударяет по стене над моей головой. — Вот и беги, и лети к нему! — Разворачивается и начинает метаться по замкнутому пространству туалета, словно тигр в клетке. — И замуж за него выходи!

— И выйду! — Тихонько отвечаю я.

— Ага, и проведешь всю жизнь в таких же сраных разъездах. — Хмыкает Суриков, оборачиваясь ко мне.

Смотрит на меня своими огромными глазами, излучающими свет, и будто не верит тому, что видит.

Пожимаю плечами:

— Все лучше, чем с тобой…

Пашка сводит брови, резко взмахивает руками. Мне четко видно, как внутри него происходит опасный надлом.

— Я был готов бросить группу ради тебя! А он никогда ради тебя ничего не бросит. У него таких, как ты, миллион. Нужна ты ему! — Наклоняется к моему испуганному лицу. — Я думал, ты настоящая, не такая, как все…

— Взаимно! — Гордо поднимаю подбородок. Еле выдерживаю взгляд, полный боли. — Только не забывай, что ты изменил мне. Еще и пытаешься все вывернуть и сделать меня виноватой!

Выдыхает, обжигая меня едва заметным запахом алкоголя и сигарет. Он теперь курит? И пьет?

— Как же я ошибался в тебе. — Говорит с надрывом. — Столько времени потратил, всю душу перед тобой открыл, а ты так со мной.

Задыхаюсь, пытаясь сказать хоть слово и, наконец, выдавливаю:

— А ты как со мной?!

— Когда уезжал, так любил тебя, только о тебе думал каждую минуту. — Он склоняется ниже, прижимает меня к стене одним взглядом. — А потом увидел тебя на этой сцене. С ним. Услышал. И понял, что просто… жопа. Ничего же не было, все — вранье.

— Мне было еще хуже, когда увидела тебя.

— Какая у меня должна была быть реакция?! А? Ты ушла с ним, хотя могла все предотвратить. Просто не захотела.

— Ты тоже не захотел ничего предотвращать, когда ваша солистка вешалась на тебя. — Вонзаю в него эти слова, как клинки, но ранят они сильнее лишь меня саму. — Что мне нужно было сделать, когда я вас в первый раз увидела в отеле? Подойти и попытаться отскрести ее от тебя?

— Да хотя бы поговорить по-человечески. Словами. А ты просто ушла и потом даже не пыталась меня найти. Пошла к этому Джону, тусовалась с ним. Мне за это уважать тебя надо до конца жизни?

Съеживаюсь.

— Ты сам себя-то уважаешь хоть? После того, что сделал.

— Я устал обсуждать это. — Паша обессиленно опускает руки. — Мы никогда не поймем друг друга.

— Нам просто не по пути. — Отхожу от него в сторону двери. — А ты еще и бухой приперся.

— А что мне остается? — Усмехается он.

— Вот и ступай отсюда, не отравляй атмосферу. — Хватаюсь за ручку двери.

— Я-то уйду, а ты тут всю жизнь так и проработаешь? Ложки и стаканы будешь подносить?

А вот это уже совсем неприятно.

— Не переживай, — улыбаюсь я, пытаясь взять себя в руки, — это теперь не твои проблемы, талантище ты наше!

— Все понятно, — кивает Паша, поправляя футболку.

Слежу за каждым движением. Где-то там, под ней, мои любимые татуировки, тот самый пирсинг, что стал отправной точкой отношений, принесших столько радости и боли, там, под тканью, рельеф, который еще помнят мои ладони, и который им придется забыть навсегда.

— Эта Леся твоя вытащила тебя из говна, а ты и рад стараться, аж трусы с нее сдираешь. — Смеюсь я. — Еще и меня обвиняешь. Недомужик! Сам в себе сначала разберись, чтобы не делать крайними других людей.

— Ты сама мне повод дала…

— Это был не повод, это было разочарование в тебе. И все только подтвердилось. Ты зачем, вообще, пришел сюда, а?

— Убедиться, что не зря разочаровался в тебе.

Паша идет к двери. Плечи ссутулены, голова опущена, во взгляде ничего, кроме горечи.

— Убедился? — Кричу в его удаляющуюся спину. — Иди вон, умой хоть лицо свое под холодной водой, красный весь, как рак. — Спешу следом. — Жаль только, это не поможет от всего остального отмыться!

Зачем я иду за ним? Почему не хочу отпускать? Почему хочу развернуть к себе и броситься на шею, несмотря на то, сколько жестоких слов он мне наговорил. Ноги сами идут. Вот сейчас он выйдет из кафе, даже не оглянувшись. И это зрелище невидимой волной прорвет дамбу моих слез.

Пожалуйста, остановись. Пожалуйста. Не уходи. Скажи еще несколько раз, что ничего не было. Просто скажи. Что любишь, что всегда любил. Попроси прощения. Пожалуйста. Ну же! Ну!

Ни одно из этих слов не срывается с моего языка. Вижу, с какой яростью он дергает дверь на себя, и все безуспешно. Подхожу, огибаю его слева, протягиваю руку, толкаю дверное полотно и говорю надломлено и сухо:

— От себя.

Проходит, наверное, меньше секунды прежде, чем его спина скрывается за дверью и молниеносно исчезает в потоке машин и людей.