19

Анна

Покидаю кафе с черного хода. Вроде и отпросилась пораньше, но устала за смену так, будто на мне целый день пахали. Всем коллективом. Утром сдала два зачета в колледже, сбегала в обед до дома, выгуляла Ветку. Свежий воздух, надо признаться, подействовал на меня благотворно. Зря они на кухне не верят, что у них где-то тухлое яйцо валяется, вонище стоит аж на весь зал!

Моя тетя работает штукатуром на стройке. Так вот она рассказывала мне такую историю. У них, строителей, в одно время было принято перестраховываться от тех подрядчиков, которые не любили платить деньги за чужой труд. Вкалываешь ты, вкалываешь, значит, на объекте долго время, а тебе вместо оплаты фигу с маслом. Вот и приноровились умельцы нерадивым плательщикам муровать в стены обычные куриные яйца. Через какое-то время поднимался такой пахер, что дышать нечем. Тут хоть ищи, хоть не ищи — пришлось бы все стены вскрывать. И пока не получали они все положенное за работу, не показывали заказчику, где яйцо замуровано.

Вот и у нас на кухне такая же беда по ходу. С утра невыносимый запах стоит. Просто адский, аж наизнанку выворачивает. Будто кто-то капусту тушит на пердячьем пару. А после обеда, как ни странно, становится лучше, но я все равно стараюсь туда не соваться, пока совсем не приспичит поесть. Нужно им как следует прибраться, чтобы найти источник адской вони.

Делаю шаг несмелый на тротуар, и почти сразу же возле меня с визгом тормозит красная «Хонда». Только собираюсь задать резонный вопрос, кто же тот дебил, который паркуется на пешеходном переходе, как пассажирская дверь вдруг распахивается. И как же я сразу не догадалась? Подхожу ближе и наклоняюсь.

— Извини, опоздала немного, — виновато улыбается девушка за рулем.

Воровато озираюсь по сторонам, подхожу и залезаю в салон. Закрываю за собой дверцу.

— Привет, — еле слышно говорит она, кусая нижнюю губу.

— Угу, — отвечаю я, глядя прямо в глаза.

— Спасибо, что согласилась встретиться, — стучит пальчиками с аккуратным маникюром по кожаному чехлу на руле.

— Всегда пожалуйста, — прищуриваюсь, готовая отразить любую ее атаку.

— Алеся. — Протягивает руку и тут же прячет, заметив, что я не собираюсь ее пожимать.

— Анна. — В нетерпении склоняю голову набок. — Что ты хотела?

Похоже, она в замешательстве. Облизывает губы, подбирая слова.

— Прокатимся? — Спрашивает, наконец.

— Куда? — Начинаю ерзать на сидении.

— Тут… недалеко, нужно… показать тебе кое-что.

Ха. Весело. Она мне хочет что-то показать. Делаю глубокий вдох.

— Ладно…

— Думаю, что мы с тобой найдем общий язык. — Говорит девушка и срывает автомобиль с места.

— Думай, что хочешь. — И отворачиваюсь к окну.

Мы идем по длинному коридору, конца и края которому, кажется, не будет уже никогда. Воздух пахнет мелом и плесенью, и только, когда перед нами начинают появляться слева и справа двери, и света становится больше, появляется возможность дышать полной грудью. Я топаю вслед за разлучницей по лабиринтам какого-то бункера и все еще надеюсь, что она не привела меня сюда убивать.

— Проходи, — Леся останавливается у очередной двери и открывает ее передо мной.

Задерживаюсь ненадолго на пороге, недоверчиво вглядываясь в ее глаза, но все-таки решаюсь сделать шаг внутрь. В помещении очень светло. Небольшая каморка со столиком и вешалками отделена перегородкой от впечатляюще просторного зала. В нем располагаются инструменты: ударные, клавишные, рядом много чехлов, больших коробок и проводов. Вокруг огромное количество оборудования, о назначении которого мне приходится лишь догадываться. Единственное, что понимаю сразу — здесь рождается музыка.

Блондинка проходит в комнату вслед за мной, снимает кофту от спортивного костюма и небрежно бросает на спинку кресла. Остается в одном топе, туго обтягивающем выдающегося размера грудь. Морщусь от мысли, что одна из лямок, впивающихся в ее плечи, в любой момент может не выдержать и лопнуть, больно хлестнув меня по лицу. Смотрю на девушку во все глаза, пытаясь понять, на что он, мой Пашка, мог в ней позариться?

На гладкую белую кожу, кажущуюся идеальной даже при ярком свете? На стройную фигурку, которую ей приходится поддерживать в форме, чтобы смело обнажаться хоть прямо на сцене? На сверкающую белизной улыбку, призванной заставить каждую девушку, оказавшуюся в радиусе километра от нее, почувствовать себя болотной тиной по сравнению с этой красотой?

Ох, не знаю… не знаю…

— Мне нравится твоя новая… прическа, — улыбается Леся, заламывая пальцы. — Что это за цвет? Вселенная? Тебе очень идет.

— Тебе твоя новая тоже, — усмехаюсь я, разглядывая мелкие барашки волос на ее голове. — Что это? Током ударило?

Она опускает взгляд и смеется, явно оценив шутку. Мне хотелось уколоть эту стерву, но, похоже, сделать это будет гораздо сложнее, чем мне казалось.

— Поняла, прости. — Леся поднимает руки в знак капитуляции. — Я ж не тупая, не думала, что мы с ходу станем друзьями после того, что произошло.

— Смотри-ка, сообразительная, — вздыхаю я.

— Хорошо. — Она подходит к синтезатору, что-то подключает, не глядя на меня. — Просто не будет, но я все же надеюсь, что смогу донести до тебя то, что хочу сказать. — Девушка наклоняется над инструментом, заносит руку и пару секунд думает прежде, чем опустить пальцы на клавиши. Наконец, осторожно касается одними лишь подушечками черной и белой пластинок, и в тишине раздаются негромкие звуки. Она выдыхает и поднимает на меня взгляд. — Вообще-то, не очень люблю клавишные. — Улыбается. — Отец запирал меня в моей комнате, заставляя заниматься на пианино, пока он приводил в наш дом женщин. Музыка почему-то никак не хотела заглушать звуков, доносящихся из его спальни. Но я все играла и играла. До тошноты. Мне тогда было лет десять, наверное.

Осматриваюсь, чтобы не наступить случайно на какие-нибудь провода, отхожу назад и осторожно сажусь на краешек стула.

— Не то, чтобы меня раздражали клавишные с тех пор, — продолжает Леся, проводя двумя пальцами по черно-белой панели слева направо, извлекая из инструмента весь спектр звуков, — но пусть этим занимаются волшебники типа нашего Ярика. Для него клавиши как продолжение рук. И иногда мне кажется, что это синтезатор на нем играет, а не наоборот. Забавно, да?

Она смотрит на меня, но я не отвечаю. Сверлю ее взглядом, заставляя отвернуться. Тогда Леся идет к ударной установке:

— Барабаны. — Задевает ладонью самый большой и пузатый. — Тарелочки. — Поигрывает ногтями по одной из них, наслаждаясь получившимся дребезжащим звуком. — Они и бас-гитара задают ритм композиции. Кажется, что это намного проще, чем играть на электро-гитаре, но это только поверхностное видение. На самом деле нужно тонко все чувствовать, выкладываться полностью и удивлять самих себя. Только так музыка становится магией.

Блондинка берет палочки, садится и с ходу выдает такое, что мне кажется, будто прежде мои уши были залиты цементом и не выполняли функций, для которых они предназначены. Мороз бежит по коже. Каких-то секунд десять, маленький проигрыш, но оживают не только барабаны с тарелками, но и весь воздух в помещении.

Выпрямляюсь, расправляю плечи. Хорошее представление, но что она хочет этим сказать?

— Иногда на концерте так завожусь, что начинаю раскидывать барабаны Ника по сцене. Тогда ему приходится периодически подпрыгивать и делать шаг в сторону, чтобы дотянуться до них и доиграть мелодию до конца. — Она закрывает глаза, будто вспоминая. — Честно сказать, порадовалась, когда он со своей женой решил разойтись. — Леся откладывает палочки и широко улыбается. Только вот улыбка выходит какой-то натянутой и вымученной. — Я же столько сил положила на то, чтобы собрать группу. Так хотела, чтобы все были преданы делу, выкладывались на сто процентов. Скажешь, эгоистка? Да. Даже отрицать не буду. Слишком много жертв, понимаешь? Я бросила учебу ради музыки, продала отцовскую квартиру, совершила много других… неприятных вещей. У меня ничего в жизни и не было больше, кроме гитары, комплекта струн к ней и возможности записать пару песен. Мне так хотелось, чтобы все это было не зря. Не зря, понимаешь?

Она встает и идет к большому черному чехлу, достает оттуда блестящую белую гитару, садится, кладет ее на колени, подцепляет шнур.

— Знаешь, кто на ней играет?

— Нет.

— Это гитара Майка. Сейчас будет очень громко.

Поворачивает какие-то рычажки на большом черном приборе, похожем на чемодан с рычажками, на корпусе которого белыми буквами выведено «Fender». Небрежно задевает медиатором, зажатым в пальцах правой руки, струны и смеется, когда я вся съеживаюсь от завывания, раздающегося из колонок. Она закрывает струны ладонью, и мои мучения прекращаются, чтобы начаться вновь. Теперь Леся ставит какие-то аккорды левой рукой, быстро перемещая ее по грифу вверх и вниз, и громкие звуки начинают складываться в мелодию, но и они тут же обрываются.

— Вот так мы с Майком обычно сидим здесь часами, придумывая мелодии на мои слова. Знала, что твой Паша тоже пишет песни?

Мне становится стыдно, но деваться некуда. Отвечаю прямо:

— Нет.

Она устраивает гитару удобнее на своих коленях, склоняется и замирает прежде, чем начать играть.

— Первую акустическую гитару мне подарил дедушка. Самую простецкую, помню внутри была бумажная наклейка «Изготовлено в Кунгуре». Мне нравилось сидеть на подоконнике, смотреть вниз, на улицу, заполненную людьми, и стирать пальцы в мозоли, пытаясь сыграть, например, «Кукушку» Цоя или «Металлику». Петь я тогда еще даже не пыталась.

Леся начинает тихонько задевать струны, будто щекоча их медиатором. Мелодия получается романтичной и течет неспешно, словно ручеек. Меня охватывает знакомое ощущение, как тогда на концерте, когда казалось, будто с каждой новой нотой из меня вытягивают частичку боли и вливают глоток новой жизни, чистой и светлой. Она продолжает наигрывать что-то лирическое и тягучее, заставляющее меня дрожать, пока вдруг не тянется губами к микрофону и поет:

Чужие улицы,

Чужие голоса-а-а.

Обогну весь

Земной ша-а-ар,

Ведь нам

Есть,

Что спаса-а-ать.

Она зажмуривается, но ее руки продолжают совершать какой-то безумный проигрыш, заставляя гитару визжать и стонать. И, наконец, вступает уже громче:

Без сна и отдыха,

Километры в пути,

Ступни

В кровь изодраны,

Но я (а-а-а-а)

Я продолжу идти-и-и.

И взрывается, не замечая моих глаз, из которых готовы литься слезы:

По краю вселенной

С осколком мечты,

С одной только мыслью,

С одной только мыслью…

Мм-м-мм-м…

И далее медленно и чувственно:

Что где-то есть Ты.

Где-то есть Ты.

Песня обрывается внезапно. Так же быстро, как и началась.

— Это он написал. — Говорит она просто.

— Кто? — Хрипло спрашиваю я.

— Суриков твой, — подмигивает Леся, обрывая ребром ладони дрожание струн. — Пока ехал домой.

Она встает, бережно, словно новорожденного, откладывает в сторону гитару, нагибается и достает откуда-то большой пакет. Тот кажется абсолютно невесомым. Так и есть. Когда принимаю его в свои руки, понимаю, что он легкий, и внутри что-то шуршит. Заглядываю в щелочку и вижу много смятых клочков бумаги.

Спрашиваю:

— Что это?

— Его песни. О тебе.

Во рту ужасно пересохло.

— Обо мне?

— Да. Нам пришлось поползать по салону автобуса, чтобы собрать все. Даже перевернули мусорную корзину и полностью отсортировали помои, спасая его шедевры. После твоего отъезда мы боялись даже подходить к нему, так он был взвинчен, зол и расстроен.

Прижимаю к себе этот пакет, все еще не понимая, зачем она все это делает.

— Мы с ним поговорили и решили… — начинает Леся.

— Мы тоже с ним однажды решили, — усмехаюсь я, брезгливо оглядывая ее.

Девушка закусывает верхнюю губу и устало падает на стул напротив.

— Понимаешь… Мне ни к чему обелять себя. Я — взрослый человек, который ведет себя, как пожелает. В том числе, могу позволить себе быть сукой тогда, когда этого хочу, и не буду сетовать на то, что это жизнь сделала меня такой. Или жестокий бизнес во всем виноват. Нет. — Она начинает теребить красный кожаный браслет на запястье. — Паша понравился мне еще на вечеринке у Димы. Меня поразило его чувство ритма, его талант. То, как он легко подхватывает те песни, которые даже не пробовал играть прежде. Сразу пришла мысль о том, что нам нужен такой парень на замену Боре… А потом познакомилась ближе и поняла, что он очень сильный. В нем есть какой-то стержень. Пашка прямолинейный, вспыльчивый, открытый, но такой добрый и преданный… аж жуть!

— К чему все это? — Нетерпеливо спросила я.

— Мне захотелось доказать, что он такой же, как все.

— Ну, так и вышло же.

— Нет. — Девушка наклонилась на спинку стула. — Паша не хотел со мной ничего такого, хоть я и старалась привлечь его внимание. Он не собирался спать со мной, смотрел лишь как на назойливую муху, что раздражало меня еще сильнее. Тогда… в отеле… когда ты пришла… Все, что он хотел сделать — это ткнуть меня лицом в мою грязь. Показать мне, кто я. Наказать. Унизить. Но ничего не было. — Она вдохнула глубже и медленно выдохнула. — Будто я и сама не знала этого, а? Не знала, чего достойна? — Усмехнулась. — Я не собираюсь сейчас говорить что-то вроде «прости»… Или нет, скажу все-таки. Прости… Иногда, пытаясь добиться своих целей я забываю о цене, которую приходится платить мне и другим людям. Ты можешь быть уверена…

— Мне не интересно, что у вас там было. Думаю, твоей вины в этом нет, ты — свободная девушка. Все зависело от Паши.

На ее лице застыла полуулыбка с привкусом горечи.

— Он не собирался изменять тебе, Аня. Просто был очень зол на весь мир и на меня в особенности. Хотел раздавить меня, как букашку, ткнуть меня лицом в мое же дерьмо… Вот зачем схватил меня за шею, зачем показал, что может, если захочет, — она сглотнула, — отыметь меня, как дешевую портовую шлюху… Это было чем-то вроде плевка. Чтобы я опомнилась. И чтобы он сам убедился в том, что он не такой.

— Какие выводы я должна сделать?

— Тебе повезло. Он любит тебя, Аня. По-настоящему. — Леся провела ладонью по лбу, вытирая пот. — Просто трудно понять свои чувства, когда тебе всего двадцать, трудно осознать, что это именно оно, то самое. Но любовь… она не выбирает удобное время, чтобы прийти. Она делает это тогда, когда считает нужным. Тебе может быть тринадцать или тридцать восемь. Разницы нет. Мы все знаем, что в итоге будет больно, но снова и снова хотим любить. Даже если совершенно этого не заслуживаем.

— Я не могу его простить. По крайне мере, пока.

— Тебе нужно время, с этим все понятно. Да и я ж не гребаный миротворец, изливаю тебе здесь душу не для того, чтобы вы жили долго и счастливо. Просто преследую свои корыстные интересы. — Леся встряхивает волосами и смеется, но я не верю этому смеху, слишком он отдает печалью. — У Паши талант. Он чувствует музыку, видит ее, осязает. Ему нужно заниматься в этом направлении. После фестиваля мы заключили контракт, и будем записывать новый альбом. Понимаю, что тебе противна сама мысль, что мы будем работать с ним вместе, но он мог бы потом попробовать что-то сольное. Перед ним открыты все дороги.

— Я-то здесь при чем?

— Из-за вашего расставания он и слышать о нас не желает. Мне было бы все равно, но Паша — хороший парень. Ему не место за станком на заводе, он создан для творчества. С таким голосом можно исполнять свои собственные песни или быть вокалистом в группе. Поговори с ним, пожалуйста.

Тяжело вздыхаю.

— Не знаю.

— Знаешь, что. Если не веришь, позвони Джону и спроси, как он считает: есть ли у твоего парня талант или нет. Музыкант его уровня видит такое, и он тебя не обманет.

— Я уже спросила.

Ее глаза загораются.

— Правда?

— Да. — Смешно, но британец буквально на днях писал мне почти то же самое. — Он с тобой согласен. Джон смотрел видео с фестиваля.

— Вот видишь. — Леся устало опускает плечи. — Нельзя позволить Паше зарыть свой талант. Слушай, ты могла бы ездить с нами везде. Мы бы поладили. Обещаю не быть сукой круглые сутки, а при тебе не быть ею вовсе. Если ты боишься, что буду к нему приставать, то не беспокойся, ему совершенно фиолетово на меня, а я… я люблю другого человека.

— Другого?

— Да. — Девушка переводит взгляд на свои руки. — Не думаю, правда, что ему обязательно знать об этом… И вряд ли у нас что-то получится… Хотя он все знает обо мне, и все равно…Но он точно достоин кого-то лучше, чем…

Она осекается, услышав шаги в коридоре. Мы обе напряженно вслушиваемся и, наконец, одновременно выпрямляем спины, когда в помещение входит высокий худощавый паренек с огненно-рыжими, почти красными, волосами, оригинально уложенными на хипстерский манер. На нем белый вязаный свитер, стильные джинсы, в руке два стаканчика кофе на картонной подставке.

Он делает шаг, и его синие глаза сначала меня пугают, они кажутся колючими и недружелюбными, но при виде Леси темные искорки на радужке вдруг гаснут, и становится совершенно очевидным, что в их глубине теперь плещется. Это любовь и нежность. Сомнений не может быть.

Парень останавливается, оглядывая нас обеих. Смотрит по очереди на меня, на нее, на меня, на нее, и вдруг расплывается в доброй улыбке.

— Привет… — Ловким движением ноги закрывает за собой дверь, подходит и протягивает мне свободную руку так, чтобы я дала «пять».

Растерянно отбиваю его ладонь и неотрывно слежу, как он нагибается к Лесе, чтобы поцеловать в щеку. А та сидит, словно язык проглотила, продолжает гипнотизировать меня взглядом. И только, когда его губы касаются ее шеи вместо щеки, она вздрагивает, прикрыв глаза на мгновение, и мне становится понятным, что ей почему-то страшно. То, что кажется совершенно обычным этому улыбающемуся парню, ее откровенно пугает.

— Держите, девчонки, — он протягивает нам кофе.

— Спасибо, — принимая стаканчик, почти шепчу я.

— Ты опять брала мою гитару? — Делано-сердито спрашивает парень, хватая инструмент за гриф.

И я вдруг вспоминаю, как его зовут. Майк. Точно. Он садится на стул позади Леси и тычет ее пальцем в бок. Та подпрыгивает на стуле, бросает на меня смущенный взгляд и облизывает пересохшие губы.

— Прости, Майк. — Бормочет она, зардевшись, и хихикает, как школьница.

Будто осмелившись, наконец, поднимает на него глаза и улыбается.

— Да шучу я, — парень откатывается от нас на стуле, буквально впиваясь в струны на лету. Его пальцы, будто юркие паучки, быстро перемещаются по ним, как по паутине, создавая дивный узор из аккордов и нот, наполняющий пространство живым громким звуком. Тот взмывает в воздух над нашими головами быстро и ярко и тут же внезапно обрывается, зависнув где-то высоко и все еще дрожа, потому что стул Майка врезается на полном ходу в один из динамиков.

— Ой, — хохочет он, закидывая одну ногу на другую.

Я, не зная, как вести себя дальше в этой странной компании, нахожу спасение в чашке с кофе. Это капучино с ароматной пенкой. Напиток впервые за день кажется мне вкусным и сладким, потому что все, что я пила сегодня на работе было больше похоже на воду, в которой варили овощи. Выпиваю его почти залпом и смотрю на часы: до вечеринки осталось всего ничего.