20

Паша

У каждого есть та, которая не отпускает.

Чем бы ты не занимался, с кем бы не общался, мыслями постоянно возвращаешься к ней. Снова и снова. Ищешь глазами в толпе незнакомцев, слышишь ее голос посреди шума пыльного города, видишь любимое лицо во сне, берешь за руку, пытаешься удержать, но никак не выходит. На рассвете дымка растворяется, забирая с собой частичку твоей души и оставляя внутри пустоту. И что бы ты не приобретал в жизни, ты постоянно будешь помнить о том, что потерял. Всегда.

Я не хочу, чтобы эта боль вросла в меня, будто застарелая болячка. Не хочу, чтобы Аня стала лишь воспоминанием из далекого прошлого. Мне кажется, если я отпущу ее то, умру на месте. Я так не хочу. Не хочу.

Как же до глупого банально: один неверный шаг, и приходится расплачиваться всю жизнь. Одно мгновение, и ты лишаешься всего. И это в принципе справедливо. Ведь ты бы тоже вряд ли простил.

Никогда, больше никогда. Никогда. Только позволь мне вот так сидеть и смотреть на тебя до конца жизни.

— У вас не пиво, а ослиная моча, — морщится Аня, возвращая мне стакан.

А я ничего не слышу, только слежу за ее искусанными губами и мечтаю снова целовать их до исступления. Ночью, утром, днем, вечером — круглые сутки. Покрывать поцелуями все тело, крепко держать ее в объятиях. Как раньше я не видел ценность таких простых вещей? Как не боялся их потерять? Как готов сейчас на все, чтобы вернуть назад.

— Нет, не буду, — отказывается Аня от предложенной ей рюмки, — тащи лучше сюда все пирожные вон с той витрины! Должна же я их заценить?

Сестра наклоняется, ставит ей щелбан и под дружный смех удаляется освобождать витрину-холодильник от остатков сладостей. Солнце потирает лоб и, изображая застреленную, падает на подушки рядом со мной. Выпрямляется, стараясь не смотреть в мою сторону, садится прямо и отчетливо дает понять, что держит дистанцию.

Черт, ее холод обжигает мою кожу сильнее глыбы льда. Мне хочется лежать рядом с ней, обнимая за талию, слушать пустую болтовню друзей и… сделать так, чтобы прошедших трех недель не было совсем. Совсем. Я готов ползти за ней на коленях, пока не сдохну, потому что лучше сдохнуть, чем жить без нее.

— Паш, — так спокойно говорит она, что у меня сердце сжимается.

— Да? — Поворачиваюсь и смотрю в ее глаза, буквально физически ощущая, как в груди все сжалось от страха.

— Ты меня отвезешь домой минут через десять? У меня там Ветка не гулянная.

— Да, конечно, — шепчу я.

И мы оба начинаем смеяться от того, как это звучит.

— Это что? — Подхватывает Дима, толкая меня в плечо. — Секретные коды? Так у вас все зашифровано? Маш, я тоже хочу тебе так намеки давать. — Он принимает из рук моей сестры поднос с пирожными, передает Солнцевой и усаживает Машу себе на колени. — Мань, у меня там поле не пахано, рожь не сеяна, конь не валялся, поехали домой, а? — Картинно подмигивает аж всей правой половиной лица. — Понимаешь о чем я, крошка? Ну, это… у меня там овцы не считаны, сечешь?

— Фу, Дима, — сестра закрывает ему рот ладошкой, — пошляк, Аня говорила про своего зверька! Про…

И дружный хохот взрывает зал. В меня летит полупережеванное пирожное изо рта Ани, Леся разливает пиво, а Ярик катается по дивану от смеха.

— Все, задолбали, — утирая слезы от смеха, стонет Маша. — Я про собаку.

— Ммм, — прищуривается Дима, кусая ее за плечо, — кто бы выгулял моего зверька?

И сестра зарывается в его грудь, умоляя прекратить, иначе она описается от смеха. Мы тоже смеемся, глядя, как она заливается краской, но, как и все у этой парочки, шутка непременно заканчивается поцелуем. Аня смотрит на их нежности, склонив голову на бок и умиляясь, а мне хочется убрать взбитые сливки с ее губ. Желательно тоже губами.

— Эй, — подтягиваюсь и наклоняюсь к ней через подушки. Она замирает, глядя на меня, а ее рука с недоеденным пирожным застывает в воздухе. Стираю пальцем крем с пространства над припухшей верхней губой и облизываю палец. Аня смотрит, не отрываясь, а я пытаюсь одним взглядом передать, сколько всего к ней испытываю.

Я люблю. Люблю тебя. Люблю.

Контакт глазами длится минут пятнадцать, хотя, наверняка, всего пару секунд, по истечении которых она запускает в пирожное мизинец, вытягивает руку и размашистым движением рисует мне усы.

У меня будто вырастают крылья. Честное слово. Я уже и забыл, какими они бывают, наши совместные шалости. Мне так их не хватало.

Прищуриваюсь, вспоминая угрожающий взгляд Скорпиона из «Мортал Комбат». И не успевает она порадоваться своей проделке, как у нее на носу оказывается большой шарик взбитых сливок.

— Ах так!

И мы шутливо боремся, по уши перемазываясь в креме. И мне так хорошо, так спокойно в этот момент, что кажется, будто все начинает налаживаться. Я радуюсь каждому толчку, каждому случайному касанию. Совсем, как мальчишка, пытающийся обратить на себя внимание девчонки глупыми стишками и дерганьем за косички. И мне все равно, как это выглядит. Для меня это сейчас такой тонкий и зыбкий мир, воцарившийся между нами, что трудно даже дышать, вспоминая о том, что придется возвращаться в реальность. Хочется насладиться этим баловством, ведь оно может больше никогда не повториться.

— Ну, все, — хрюкает Аня, пытаясь разлепить измазанные белым ресницы и одновременно удержать поднос.

— Так все, Суриков, — гремит Машка у меня над ухом, — дайте сюда, и марш в ванную оба!

— Как ты их! — Довольно усмехается Калинин. — Почему ты мне никогда так не приказываешь, моя госпожа?

— Еще один клоун! — Вздыхает сестра, убирает поднос и помогает Солнцевой подняться.

Гляжу в щелочки между заварным кремом у меня под глазом и белковым кремом, свисающим с бровей, и довольно потираю руки, замечая хитрый прищур поверженной противницы. Ее лицо покрыто толстым слоем разноцветных сладостей, как в лучших фильмах с Чарли Чаплином, но сдаваться она явно не собирается.

— 1:0 в твою пользу, Павлик, — говорит она, умываясь над раковиной.

И это звучит, как вызов.

— Я веду, и это приятно, — включая воду у соседней раковины, отвечаю я.

— Только пока, — подмигивает Аня, дожидаясь, когда я зачерпну полные пригоршни воды и опущу туда свое лицо, и вдруг окатывает меня сверху водой.

Даже не пытаюсь отомстить. Ежусь от сырости, стекающей за шиворот, и смеюсь. Не хватало нам здесь еще и водяное побоище устроить. Машка будет вне себя от ярости. Продолжаю умываться, а когда поднимаю глаза, вижу в отражении зеркала, что она стоит с бумажным полотенцем в руках.

— Очень мило с вашей стороны. — Не переставая улыбаться, как идиот, беру бумагу и промакиваю ею лицо. — Подло, конечно, но мило.

— Победителей не судят, — подмигивает Аня, заметно грустнея.

И ее взгляд скользит по моей шее, вниз, и останавливается на груди. Слышу вздох. Мне и самому неловко. Вроде такие близкие, такие нужные друг другу, и так резко ставшие почти чужими. Это похоже на пропасть, преодолеть которую смогут тоже лишь двое. Если очень захотят.

— Пойдем. — Беру ее крохотную ручку в свою, боясь, что она оттолкнет.

Но этого не происходит. Аня послушно идет за мной, не произнося ни звука. Хватаю ее сумку с дивана, закидываю себе на плечо и по пути жму руки ребятам:

— Спасибо. Спасибо, Димон. Маша. Спасибо, ребята, нам нужно выгулять… ну, вы помните…

И под дружный смех вывожу любимую девушку на темную улицу, поливаемую лишь тусклым желтым светом фонарей. Идем к машине, открываю пассажирскую дверь, достаю оттуда большой букет ирисов и несмело протягиваю ей:

— Не при таких обстоятельствах я хотел подарить тебе свой первый букет, прости.

Черт. Черт. Черт!

В магазине это выглядело естественным: синие ирисы под цвет ее глаз. Теперь смотрится бредово. Почему синие? Почему не розы? Зачем ей, вообще, цветы, когда нужны слова? А у меня их нет. Могу разве что миллион раз повторить глупое «прости» и сложить голову на гильотину.

— Спасибо, — просто говорит она и зарывается в них носом.

Блин, я даже не знаю, чем они пахнут. И пахнут ли, вообще.

Мы садимся в машину, едем к ее дому в полной тишине, так же молча поднимаемся по лесенкам. Когда Аня открывает дверь, нам навстречу выбегает маленькая собачушка, бросается мне в ноги и пытается звонко гавкать. Получается у нее забавно: такая кроха, и такая бесстрашная.

— Привет, — приседаю и замираю, позволяя ей себя обнюхать. — Какая ты бородатая. Давай знакомиться? Ой, она меня лизнула.

— Смотри, как бы не цапнула, — замечает Солнцева, снимая обувь. — Хочешь, погуляй с ней, пока я сделаю нам чай.

Чай. Звучит обнадеживающе.

— Давай, — беру поводок, и собачка тащит меня вниз по ступеням.

Очень смешной песик. Едва выбежав на улицу, Ветошь облаивает всех огромных собак, загоняет на деревья всех окрестных кошек, заставляет меня обогнуть все кусты за домом, покружить вокруг каждой клумбы и только потом с деловым видом семенит к подъезду.

Мы поднимаемся, входим, в квартире было тихо. Отцепляю поводок, снимаю кроссовки, оглядываюсь. Кухня, гостиная, туалет. Не разгуляешься. Все выглядит таким ветхим, что даже не верится, что в этой избушке может жить кто-то молодой. Время здесь будто остановилось еще в семидесятых.

— Я здесь, — доносится из комнаты.

Захожу в нее и вижу Аню, лежащую на диване прямо в одежде.

— Ты побледнела. — Подхожу, беру со старенького кресла подушку и подкладываю ей под голову. Сажусь рядом.

— Умоталась за день, почти ничего не ела. Голова закружилась. — Она пытается улыбаться. — Да нормально все, не смотри так.

— Устала?

— Ага.

Грохот моего сердца на миг утихает.

— Хочешь, я тебе чаю сделаю?

— Нет. — Ее улыбка вышибает из меня всю уверенность. — Покормишь Ветку? Корм там, в шкафу, ты найдешь. — Хочу встать, но Аня берет меня за руку. Сажусь обратно и внимательно смотрю в ее глаза. В них усталость, печаль и тихая нежность. — Подожди, посиди со мной.

— Да. — Забываю все слова, которые собирался сказать. — Ты же хотела поговорить?

— Ну, да. — Отпускает мою руку. — Почему ты не говорил мне, что пишешь песни?

— Я? — Меня охватывает смущение. — Да… да в общем-то… и не пишу… и разве это песни? Нет, это так, ерунда.

Аня улыбается. Ее волосы совершенно безумного цвета разметались по подушке, тушь под глазами растеклась темными кругами, точно как у панды. И все равно, она прекраснее всех, кого я когда-либо видел. Такая нежная, такая милая, хрупкая.

В тишине комнате жалею лишь о том, что не слышно, как в моей душе играет скрипка, когда смотрю на нее. Как ее звуки останавливают время и уносят меня в другое измерение, как инструмент поет и плачет, и как к этой грустной мелодии подключается невидимый рояль, и меня разрывает на части от любви.

— Я слышала, — хрипло говорит Аня.

— Слышала?

— Про «Где-то есть Ты»…

На моем лице не остается, наверное, не единого участка кожи, не покрытого теперь густым румянцем. Опускаю лицо в свои ладони.

— Мне Леся спела. Они с Майком сочинили музыку к твоим стихам.

Осторожно выглядываю между пальцев. Нет, она не шутит. Уголки ее губ приподняты в легкой полуулыбке.

— И мне понравилось.

— Ань, прости меня. — Стекаю на пол, не чувствуя веса своего тела, делаю огромное усилие над собой, чтобы смотреть ей прямо в глаза, когда говорю эти слова. Будто сдвигаю голыми руками огромные камни, настоящие валуны. — Прости меня за все. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Не хочу жить, если ты не будешь рядом. Буду ждать столько, сколько нужно, если ты дашь мне хоть маленький шанс. Малейший. Прошу. Я люблю тебя сильнее жизни. Люблю. Люблю.

Не отдавая отчета своим действиям, опускаю голову ей на грудь и целую руки. Целую, целую. Каждый сантиметр кожи, каждый пальчик, каждый ноготок. Не останавливаюсь даже тогда, когда чувствую соленый привкус и понимаю, что это мои собственные слезы. Прижимаюсь к ее ладоням, понимая, что недостоин, держусь за них, боясь, что больше никогда не смогу прикоснуться. Реву, как мелкий пацан. Ненавижу себя и реву.

— Паш, — она все-таки осторожно выдергивает одну руку и через секунду едва ощутимо опускает ее на мою голову, медленно проводит по волосам, еще раз и еще. Когда продолжает говорить, ее голос заметно дрожит. — Я думала, что не смогу даже смотреть на тебя.

— Прости.

— Думала, не захочу даже слышать.

— Прости меня…

— Прежняя Аня бы даже в твою сторону не взглянула.

— Пожалуйста, прости…

— Не знаю, что заставляет меня разговаривать сейчас с тобой. Это что-то явно сильнее меня. И я все равно не могу. Понимаешь? Не могу.

Поднимаю голову и вижу, как слезы бегут по ее щекам, вытираю их пальцем большой руки.

— Я буду ждать столько, сколько потребуется. Да хоть всю жизнь, Аня. Сделаю все, что попросишь. Только, пожалуйста, дай мне хоть маленький шанс. И я докажу.

Она всхлипывает и выдыхает так, будто вместе с воздухом по горлу проталкивает стекло.

— Вернись в музыку. Запиши с ребятами альбом.

Моя рука застывает на ее щеке.

— Что?

Несколько раз кивает.

— Думаю, в этом твое будущее. Я не хочу, чтобы из-за меня ты отказался от него.

— Ты хочешь, чтобы я вернулся к ним?

— Да. Помоги им записать альбом. А там посмотришь, как дальше быть.

С шумом выдыхаю.

— Нет.

Она облизывает пересохшие губы.

— Почему?

— Нет. Просто нет.

— Почему?

Выпрямляюсь.

— Аня, я все уже для себя решил. Нет. У меня другие планы: найти себе хорошую работу, снять квартиру, заработать на машину, закончить учебу.

— Они заключают контракт. Деньги будут, если ты об этом переживаешь, а с учебой ты и раньше справлялся.

— Лучше тебе не знать, как именно справлялся. Пора браться за голову серьезно.

— Попробуй. — Сжимает мою ладонь. — Ради меня. Если ничего не получится, найдешь себе работу в городе.

— Нет, Аня. — Отпускаю ее руку. — Нет. Все уже решено.

— Паш, — с чувством говорит она, — сделай это ради меня. Ты же из-за меня не хочешь к ним возвращаться? А что если я сама этого хочу? Если ты хочешь, чтобы мы были вместе. Не знаю, смогу ли я. Сможем ли мы. Но мне нужно научиться доверять тебе, иначе ничего не получится. Нужно делать маленькие шаги навстречу друг другу. Сейчас я не могу сказать тебе ни «нет», ни «да», мне необходимо время, чтобы пережить, прочувствовать и понять. Чтобы никогда не упрекать тебя, чтобы не забыть боль, а отпустить.

— Аня, я не могу.

— Я уже все обдумала. Ты займешься музыкой, мы будем все время на связи. Будешь приходить и петь мне свои новые песни, когда будешь возвращаться домой. Ты хочешь или нет, чтобы мы снова были вместе? Со временем? Когда я пойму, что хочу этого. Если пойму. Тогда вот, — это мое условие.

Я будто захожу в море и вижу, как на меня несется гигантская волна. Она нарастает, приближается, и, закрывая глаза, уже знаю, что через миг меня подхватит и поглотит ее мощь.

— Это неправильно, Аня. Неправильно. Мне нужно быть здесь с тобой! Я не могу, да я же… сдохну!

— А я не могу пока даже прикоснуться к тебе, так мне страшно. — Ее губы дрожат. — Страшно, что все повторится. Мне больно, завидно и обидно, что ты украл у меня наше лето, что там, у моря, ты был не со мной.

— Но это не так!

— Мне хочется заснуть, а, проснувшись, обнаружить, что ничего этого и не было!

— Ань, — прижимаюсь щекой к ее груди, — скажи мне, как все исправить, и я это сделаю.

— Я не знаю. Давай, для начала будем просто разговаривать друг с другом. Мне нужна уверенность, что ты меня любишь. Я будто потерялась, и не понимаю, что происходит вокруг. Никому не верю, никого не хочу видеть. Как слепой котенок, тыкаюсь в поисках ответов, пытаюсь найти выход из всех бед сразу.

— Я тебя так сильно люблю. Так сильно люблю. Солнце, не прогоняй меня, пожалуйста. Пожалуйста…

Лежу, вдыхая ее запах, слушая ровное дыхание, рассыпаюсь на кусочки в ожидании ответа и, наконец, подняв голову, вижу, что она… спит. С застывшими на ресницах слезами, с пальцами сжатыми в кулаки. Осторожно приподнимаюсь, и ее тело тут же сворачивается в безопасную позу. Ноги поджимаются, кисти расслабляются и прижимаются к груди. Беру с кресла одеяло, укрываю и долго глажу по спутанным волосам.

Нам обоим нужно какое-то обезболивающее, а какое, мы еще не знаем. Может, им станет время. Может. Хм. Но нам не дано видеть будущее.

Осторожно встаю, беру на руки собачонку, выключаю свет и прикрываю за собой дверь. Несколько часов подряд я пью кофе на кухне, чиню капающий смеситель, привожу в порядок перекошенный шкафчик, прикручиваю ножки к расшатанному столу и ставлю на него вазу с ирисами. А на рассвете готовлю завтрак из того, что нахожу в холодильнике, прокрадываюсь в гостиную и, поджав ноги, засыпаю на кресле.

Анна

Тихонько встаю и на цыпочках иду в ванную. Останавливаюсь в дверях, чтобы посмотреть на него еще раз. Мягкие волосы, длиннющие ресницы — всем девкам на зависть, мужественные скулы, ровный прямой нос. И губы. Совершенно обычной формы, но почему-то так и манящие наклониться и поцеловать их. Вроде уж полчаса любовалась, а все равно не могу уйти и не взглянуть еще разок.

Пашка лежит на кресле, как застреленный. Ноги на полу, руки висят в воздухе, голова склонена набок. Такой смешной. Не думала, что он останется у меня. Хотя… Даже не помню, как уснула. Беру с тумбочки телефон. Ого! Нужно поторапливаться. По пути в ванную заглядываю на кухню: у меня появился стол, надо же. Это трехногое кособокое чудо валялось в углу, а теперь стоит, накрытое скатертью, держит на себе вазу с цветами, которые благоухают…

Ой, нет-нет-нет! Забежав в уборную, закрываю за собой дверь. Стою, навалившись на стену, и жду, когда пройдет приступ адской тошноты. Можно, конечно, присесть, но от одного вида старого унитаза меня точно вывернет наизнанку. Больше никакого жирного, острого и соленого. Или что там нельзя, когда поджелудочная воспаляется? Мама обычно отказывается почти от всего и переходит на каши. Кто ж знал, что и ко мне прилипнет эта гадкая болячка? Нужно беречь здоровье и завязывать с газировками и сладкими батончиками на работе.

Через пять минут выползаю из туалета вся в холодном поту и плетусь в ванную. Вчерашняя одежда на мне насквозь мокрая, руки мелко дрожат. Включаю кран, тот протестующе гремит, но все-таки начинает толчками выдавать потоки сначала темно-желтой жидкости, потом светлее, светлее и, наконец, совсем прозрачную воду. Снимаю водолазку, джинсы, белье, кидаю в тазик и залезаю в ванную, покрытую ржавыми разводами. Продолжая дрожать, думаю о том, что нужно купить какой-нибудь кислоты, чтобы попробовать ее еще раз очистить, а то даже на попу не присядешь — противно.

Ах, да. И витаминок каких-нибудь. Иначе меня эти стрессы скоро с ног свалят. Чувствую себя листиком на дереве, который треплет и треплет ветер. Безжалостно, беспощадно. А он держится из последних сил, пытается сопротивляться. Нет, точно. Хватит закрываться ото всех. Пойду сегодня к Машке, девчачьи посиделки всегда помогали отрешиться от проблем. Заодно поддержу ее с их новым начинанием, а то самой уже стыдно, что превратилась из подруги в одно название для галочки.

Направляю струю себе в лицо, хватаю ртом воздух и пытаюсь окончательно проснуться и взбодриться. Мысленно пересчитываю деньги, которые остались в кошельке, и прикидываю, как сильно мне нужно вкалывать, чтобы и дальше создавать видимость успешного обретения самостоятельности.

— Паш, вставай, — шепчу на ухо, и он подскакивает, чуть не сваливая меня с ног.

— О, что? Я… — Оглядывает комнату и медленно опускается обратно в кресло. — Фух. Мне снилось, что я сплю.

Сажусь на диван.

— Ты и спал.

— Да нет же, я просто присел. — Трясет головой. — Ну, да, возможно.

— Прими душ, — говорю, улыбаясь, — мне нужно на работу. Отвезешь?

Пашка потирает пальцами глаза.

— Конечно. Увезу, привезу, каждый день буду возить. Хочешь?

Смеюсь над его помятым лицом и всклокоченными волосами:

— Достаточно только на работу. Сейчас.

— Ага, — кивает он и бежит умываться. — Как ты, вообще, здесь живешь? Тараканы не вытесняют? — Кричит из ванной, пока я роюсь в сумке с бумажками, которую мне передала вчера Леся. Перепрятываю ее содержимое в шкаф и отвечаю. — Это же не навсегда. Пойду станочницей, возьму комнату в ипотеку…

— И жизнь удалась, — усмехается он.

И я тихонько улыбаюсь вместе с ним, наблюдая в окно, как утреннее летнее солнце уже вовсю плавит асфальт.

Меня трясет. Нет, потряхивает от нетерпения и радостного предвкушения. Несусь, как горный олень, задевая локтями прохожих и поминутно извиняясь. В руках зажат пакет с моими сокровищами: грецкими орешками. Знаю, глупо было покупать их в скорлупе, но других на развале возле стадиона не было, а бежать в супермаркет, уже не было времени — пообещала Машке, что заскочу на чай около семи.

День, надо заметить, прошел весьма недурно: плюнуть в кофе посетителям хотелось всего раза три. Геннадьевна не явилась на работу, а, значит, не доставала нас своим нытьем и ворчанием, Камышев взял мои заметки про жизнь официанта для печати в своей газете и даже передал от редактора небольшой гонорар, ну, и сил к вечеру как-то заметно прибавилось. А что еще нужно летом? Чтобы солнышко светило, птички пели, похудеть до размера XS и шпарить в обнимку с орехами к любимой подружке.

Забегаю к ней в «Десерт» через черный ход, прохожу по длинному коридору и стучусь в кабинет. Ну, мало ли, знаете, чем они там с Димой могут заниматься, не маленькие же. Но, войдя, вижу, что она одна.

— Йоу, чувак, — приветствую Марью, толкая локтем дверь.

Та с треском ударяется о стену.

— Сорри, чувак, — хихикаю я и осторожно прикрываю ее за собой.

— Привет, Солнце. — Машка отрывается от изучения какого-то сайта на экране ноутбука и снимает очки. Только сейчас замечаю, что на ней строгая блузка, черные брючки в облипочку и босоножки на тонкой шпильке.

— Мань, а это что с тобой, а? Ты кто теперь? Секси-училка? Тебе не хватает указки и вот этого… такого с придыханием: «Ты плохо вел себя, негодник»!

Сурикова качает головой и хохочет. Она встает, идет навстречу и обнимает меня.

— Просто мы решили, что так будет лучше. Вряд ли кто из персонала будет воспринимать всерьез девчонку с рюкзачком за спиной, в кедах и с желтым лаком на ногтях. А очки уже давно нужно было подобрать, по зрению.

— Слушай, братан, — обхожу вокруг нее, одобрительно кивая, — тебе нужно волосы убирать в пучок и научиться ходить как Люси Лью в «Ангелах Чарли». Под песню «У-у-у, барракуда», помнишь?

— Да ну тебя! — Она смеется, закрывает дверь на ключ и скидывает туфли. — О-о-о, с обеда мечтала так сделать. Димка тоже все прется от моего вида, никак успокоиться не может.

— Еще бы, ты какая-то сверх-сексуальная стала, честное слово. Тебе вместо брюк узкую юбку, а под нее чулки, и, считай, все — Калинина от себя не отгонишь. Хотя о чем это я? Он и так как привязанный за тобой таскается.

— Сплюнь, — сердится Машка.

— Ты прям как моя мама, — усмехаюсь я, но все же сплевываю через плечо. — Что такого могло произойти, что мы так повзрослели за какой-то чертов месяц, а?

Бросаю пакет с грецкими орехами на полированный стол, и они начинают катиться в разные стороны и падать на пол. Бегаю туда-сюда, подхватывая их и возвращая назад.

— Не уверена, что повзрослели мы все. — Доносится со спины.

Оборачиваюсь к подруге.

— Нет, Маш, особенно ты. Это взлет. От кухонного работника до девушки самого популярного парня в универе с собственным кафе в придачу. Я начинаю тебя тихо ненавидеть!

Сурикова приседает, помогая собрать мне с пола орешки.

— Никогда не поверю. Ты не такая, и не умеешь завидовать. К тому же прекрасно понимаешь, что это все не мое. Это все — Димы. А я ему кто? Завтра мы расстанемся, и я вернусь начинять булки сосисками и протирать столы.

— Нет, Маш, — прижимаюсь носом к ее плечу, — у тебя так не будет. Вы с Димой — две половинки одного целого. И я не знаю двух других сумасшедших, кто бы так подходил друг другу. Боюсь, правда, что он тебя тоже покроет татуировками сверху донизу, но ради любви можно и потерпеть — гармоничнее будете смотреться.

— Не-а. — Хохочет она, устраиваясь в брюках прямо на ковре. — Сделаю только одну, которую проспорила. И только там, где никто не увидит.

— Прямо там? Там? — Стреляю глазами.

— Ой, все, Солнцева, ты не исправима! — Машка встает и вопросительно оглядывает кучу орехов на столе. — А как ты собираешься их чистить? И зачем, вообще, притащила?

— Типа к чаю.

— Мы находимся в кафе «Десерт», здесь всякого добра навалом.

— Ну, захотелось орехов, что тут непонятного? — Беру две штуки, плотно обхватываю рукой и пытаюсь сдавить. — Вот так вот, сейчас щелкнет. Вот. Уже…

— Ань, у тебя сейчас глаза выпадут из орбит. Ничего не выйдет. У нас с тобой силы мало. Давай, дождемся Диму, он уехал к поставщику. Приедет и почистит.

— Нет. — Продолжаю кожилиться. — Не могу ждать! И так целый день мечтала!

— Хорошо, — пожимает плечами Марья, надевает босоножки и берет пакет подмышку. — Попрошу тогда ребят с кухни.

— Спасибо, а то сейчас помру!

— Забавная ты, — хихикает она в дверях, — вот мама рассказывала, что когда она была нами беременная, то за грецкими орехами гонялась по всему городу, а тогда их трудно было найти…

Машка оборачивается и, заметив ужас, застывший на моем лице, выпускает пакет из рук.

Мне становится трудно дышать, кто-то будто прогоняет по моим венам ледяной сироп, спина немеет, а волосы наоборот приводят в движение всю кожу головы, внутри которой со скрипом начинают крутиться шестеренки. Пытаюсь что-то подсчитать в уме, вспомнить, сложить циферки календаря, но на первый план лезет всего одна мысль: вот почему, когда я утром спускалась по лестнице, почувствовала, как болит грудь… Еще подумала тогда про месячные — самое время для них, а оно вон как…

— Ань… — Маша закрывает дверь на ключ, перешагивает через рассыпанные по всему ковру орехи и подходит ко мне. — Ань… чего побледнела-то вся? Ань, ты что, того?

— Нет, — единственное, что получается выдавить у меня. — Не-е-ет. — Отчаянно качаю головой из стороны в сторону. — Не может быть. Нет.

— Хорошо-хорошо. Ты… помнишь, когда были последние месячные? Голову кружит, тошнит, грудь болит?

Я подскакиваю от ее прикосновения, как от ожога, и трясу рукой.

— Нет… — И снова, как назло, подкатывает тошнота.

Закрываю рот рукой.

— Все нормально, успокойся. — Маша поднимает палец вверх. Хорошо бы каждый раз от поднятия чьего-то пальца все само собой становилось нормальным. — Последний вопрос. Спокойно, не трясись так. На, попей водички. — Наливает и протягивает мне стакан. Терпеливо ждет, пока я, стуча зубами допью воду до дна. — Итак. Сейчас все встанет на свои места. Очень простой вопрос. Проще не бывает.

Вдыхаю. Выдыхаю. Вдыхаю. Выдыхаю. Только бы глаза не лопнули, пока жду, когда она уже разродится этим самым вопросом.

— Вы. С Пашей. — Как будто специально очень медленно спрашивает меня подруга. — Предохранялись?

Нет, ну она что, за умственно отсталую меня считает, что ли?

— Да. — Киваю я, победно складываю руки на груди.

— Тогда еще вопрос. Позволишь?

— Валяй.

— Как вы предохранялись?

Мы, конечно, близкие подруги, и все дела… Но мне почему-то хочется спрятать глаза, перестать краснеть и послать ее подальше.

— Ну…

— Хорошо, — соглашается она. — Давай так. Презервативы?

— Да, — киваю я.

— Таблетки?

— Нет.

— Значит, только презервативы?

Боже, прекратите этот допрос кто-нибудь!

— Да, — отвечаю уверенно.

Сурикова запрыгивает на стол и наклоняется ко мне.

— Всегда?

Кровь в жилах стынет.

— Что значит… «всегда»?

Она прищуривается и улыбается. Ласково так, как голодный крокодил.

— Каждый раз? — Распахивает веки пошире, будто намекая на что-то определенное.

— Э… да…

Начинаю потеть.

— Ты. Уверена?

Втягиваю голову в плечи.

— Ну… Было пару раз… без него… но мы… он… э…

— Понимаю, о чем ты хочешь сказать, — играя бровями, говорит Маша. — Он в тебя не кончал? Так это называется?

— Фу, Маша, о, боже! — Я вскакиваю и заливаюсь краской. Уши горят. — Почему мы должны это обсуждать? Он же твой брат! Фу-фу-фу. Перестань, все, забыли.

— Значит, я права?

— Ну… да… — Неохотно, но соглашаюсь. — Да!

Стыдно-то как.

— Поздравляю! — С каким-то особым облегчением говорит подруга.

— С чем?

Она встает со стола и разводит руки в стороны.

— Видела рекламу, где говорят «Прерванный половой акт — ненадежный метод контрацепции»?

— Да.

— Так вот. — Машка резко меняет тон, будто намеренно сгущая тучи над моей головой. — Это вообще не метод контрацепции, ясно?! Чтобы ты знала, сперматозоиды выделяются вместе со смазкой с самого начала полового…

— Все! Все, Маша, бога ради, перестань! Мне нужно сейчас что-то вроде: «не переживай, Солнцева, ты не можешь быть беременной, это все ерунда»! А ты… а ты…

Закрываю лицо руками и падаю на стул.

— Прости, Солнце, — подруга садится передо мной на колени, — давай прежде, чем отчаиваться, сделаем тест, хорошо?

— Хо-ро-шо-о-о, — мычу я, вытирая слезы.

— Сейчас позвоню Диме и попрошу купить.

— Нет! — Отстраняюсь и складываю ладони в молитвенном жесте.

Маша гладит меня по коленке.

— Да ладно тебе, он все равно уже едет обратно. Мы дольше будем ходить. Тебе же хочется узнать побыстрее?

— Ни за что.

— Не бойся. Он никому не скажет.

— Не-а.

— Ладно. — Она встает и решительно направляется к двери. — Сиди здесь, я схожу.

— Не оставляй меня одну!

— Тогда пошли вместе. Или я звоню Калинину.

— Мне стыдно…

— Ерунда. — Машка набирает номер и прикладывает телефон к уху. — Дим. Да. Ага. Ты ведь уже едешь? Замечательно. Можешь заехать в аптеку? Да-а… Нужно купить тест на беременность. Нет. Нет, Дима. Успокойся. Нет, не мне. Перестань петь. Просто купи и привези. И не вздумай никому говорить.

— Пусть сразу пять штук берет! — Всхлипываю я.

— Возьми сразу пять штук.

Мы сидим в полной тишине и перебираем орехи. Время тянется очень медленно. К тому моменту, когда Дима показывается в дверях, мой позвоночник уже скован льдом практически полностью. Наверное, и способности передвигаться я уже лишена. Но едва вижу его сияющее лицо на пороге, вскакиваю, выдергиваю из рук заветные коробочки и рычу:

— Только попробуй хоть что-нибудь сказать!

И бегу в туалет. Сзади слышится стук Машкиных каблучков. Закрываю за собой дверь кабинки и пробую не описаться, пока читаю руководство к использованию.

— Ань, что ты копошишься? — Слышится сдавленный голос из-за двери. — Достала палочку, пописала на ее кончик, положила на коробочку и жди. Можешь сразу на все пописать, но боюсь, что это будет не совсем удобно.

— И давно ты такая умная стала, Машка, а?

— Всегда была.

Под звук ее тяжелого дыхания пытаюсь пописать на чертову палочку. Руки дрожат. Ноги затекли. Со лба течет пот. Боже, когда это уже закончится?

— Ты все? — Спрашивает подруга.

— Да. Гипнотизирую глазами тест.

— Пусти меня.

Открываю дверь. Смотрим вместе. Через минуту на всех тестах появляется… по две полоски. Нет, не так. Две предательски жирные бессовестные полоски! И я начинаю медленно сползать по стене.

— Почитай там, на коробке, — стону тихонечко, — может, это нормально? Одна полоска — отрицательно. Две — все вдвойне хорошо.

И от слова «вдвойне» меня вдруг словно поражает молнией.

— Вы с Пашкой — двойняшки…

— Нет, Солнце, не переживай. — Машка притягивает меня к себе. — Гиперовуляция, благодаря которой на свет появляются разнояйцевые близнецы, проявляется только у женщин. Забеременеть двойней от мужчины-двойняшки шансов столько же, сколько от обычного мужчины. А вот твоя дочь… она получит этот ген от Пашки, и кто знает, может, у нее уже родятся… Ой-ой, не реви, ты чего? У тебя будет один ребенок, Ань, зато самый прекрасный на свете.

Но из меня уже потоком хлещут слезы. Тело сотрясается в рыданиях, а подругу, пытающуюся удержать меня за плечи, уже мотает из стороны в сторону. Ля-ля-ля, — говорю про себя. Не слушай ее, не слушай. Это все тебе померещилось. И никакой там не ребенок. Может, я пойду на УЗИ, а врач улыбнется и скажет: «Ну, что вы, девушка. Не переживайте, внутри вас просто растет тыква»! Всего-то и делов.

Потому что такой бред не может быть правдой. Я еще слишком молода, не готова к такому. Не хочу, чтобы все получилось как у моей мамы, не хочу всю жизнь винить своего ребенка в том, что он отнял у меня молодость и подчинил себе всю мою жизнь. И, вообще, как можно так спокойно похоронить мечту влезать в одежду 42 размера, сделать карьеру и выйти замуж в шикарном белом платье с осиной талией?

Все, мне конец.

Закончив рыдать, с трудом умываюсь холодной водой и под руку с Машей возвращаюсь в кабинет. Калинин сидит на стуле, вытянув ноги, и курит в приоткрытое окно. Увидев нас, моментально подскакивает и тушит сигарету в пепельнице. Подруга закрывает дверь, бросает коробки с тестами на стол, подходит к нему и открывает настежь окно, чтобы выгнать весь дым. Смотрит укоризненно.

Димка виновато пожимает плечами и косится на меня.

— Дай мне тоже сигаретку, — хрипло прошу я, усаживаясь на стул.

Он сначала тянется к внутреннему карману, потом опускает руку и смотрит на разбросанные по столу коробки. Бросает на Машу вопросительный взгляд. Та уже крутит у виска:

— С ума сошла?

Я тяжело вздыхаю и обреченно тяну руку к заботливо начищенным Димой орехам, сложенным горочкой на блюдечке. Надо же, аппетит должен был напрочь пропасть, а он наоборот…

— Уже есть подозреваемые? — Еле сдерживая улыбку, совершенно серьезным тоном спрашивает меня Калинин.

Вот. Поэтому нельзя ставить мужчин в известность. Особенно таких, как этот чертов клоун.

— Дима! — Восклицает Маша, хлопая его по плечу. — Блин, и зачем ты коньяк достал?

— Да я переживал чего-то за вас, глотнул немного. Вместо корвалола. Успокоиться.

— Давай мне тоже, — обессиленно протягиваю руку.

Мне тоже нужно успокоиться.

— Аня! Как ты можешь? — С таким звуком обычно включается циркулярка. Или бензопила. — Тебе нельзя пить! И курить теперь нельзя. И нервничать. И много чего еще.

— Маш, — устало вздыхаю, подпирая припухшее от слез лицо ладонью. — Я еще ничего не решила. Не знаю, стоит ли…

— Аня… — Она бросается ко мне и загораживает собой весь вид на орехи. — Аня, это мой племянник. Что значит, не решила? Ты не можешь так поступить. Он же жи-вой!

— Ну, это вряд ли. — Выдыхаю я. — Вполне вероятно, там ничего и нет.

Закрываю глаза руками.

— Ты сейчас просто не в себе. — Сурикова делает какие-то знаки своему парню. Слышатся его шаги. — На вот, попей водички. Успокойся. Все будет хорошо. Вы поговорите с Пашей, он обрадуется, вот увидишь.

— Нет! — Восклицаю, расплескав почти полстакана. — Не говорите ему ничего!

— Почему? — Мягко спрашивает меня подруга. Дима садится на стул рядом с нами. — Паша должен знать.

— Не-е-ет, — дрожу я, — не хочу вот так. Не хочу, чтобы из-за ребенка. Это неправильно. Люди не должны быть вместе из необходимости, понимаешь?

— Аня, он же тебя любит!

— Никто из вас ему не скажет, понятно?

Маша замолкает, явно не согласная с таким моим решением. Вижу по ее глазам, что не сможет молчать. Что будет приставать ко мне, как банный лист, пока не решу оставить ребенка, и не расскажу обо всем ее брату.

— Дайте мне время.

Они оба кивают, поглаживая меня по плечам. Времени теперь будет предостаточно. Целых девять месяцев. Или уже восемь? Или?

Наверное, мне лучше сходить к врачу…