21

Паша

Пот застилает глаза, в носу щекочет от пыли, но почесаться нет ни единой возможности — руки по локоть в мазуте. Вытираю лицо о собственное плечо и продолжаю работу. Осталось поменять последний ступичный подшипник, и двухдневная работа будет окончена. В автосервисе с нормальным подъемником и хорошей смотровой ямой управился бы часа за четыре, но пришлось проситься в гараж к другу, как итог — затрахался бегать с обычным домкратом и совершенно потерял счет времени.

Чертова ветрянка тоже не дает покоя, гадкие болячки совсем не торопятся заживать. Язвы на спине зудят, будто их кто-то солью посыпает. Ну, да, точно — соленый пот льет с меня градом, разъедает и разъедает их все сильнее. Еще и влажно в сыром гараже и так же душно, как за воротами. А там, за ними, настоящая июньская жара.

Снимаю стойку, откручиваю шаровую опору, беру кувалду. Выбиваю старый подшипник с помощью приспособы, которую придумывал, наверное, целый час. Соорудил что-то вроде набалдашника, такой, чтобы шлепнуть со всей силы, и тот выпал. В сервисе все это делается прессом секунды за три, мне же приходится раз за разом со всей силы ударять, держа кувалду сразу обеими руками, но прикипевший подшипник никак не выходит.

Во все стороны летят искры, но я продолжаю бить с размаху. Кажется, дело медленно, но сдвигается с мертвой точки. Есть вероятность, что я потеряю слух, потому что уши закладывает мощно, но это все на самом деле мелочи по сравнению с облегчением, которое приходит, когда подшипник, наконец, вылетает. Ура…

Забиваю в ступицу новый, ставлю на место стойку, сверху прикручиваю опорник, снизу шаровую опору. Затягиваю ступицу гайкой «на тридцать два», беру трубу и подтягиваю сильнее. И еще сильнее, чтобы эта гребаная ступица не открутилась больше никогда.

Ставлю колесо, закручиваю болты, опускаю домкрат. Вроде все. Фух. Тяжело опускаюсь на бетонный пол, подтаскиваю обрубок дерева и подкладываю под задницу. Вытираю перепачканные мазутом руки о старую тряпку. Можно, конечно, спуститься в яму, еще раз протянуть все болты, но я и так сделал эту работу дешевле, чем сделали бы в сервисе. Почти раза в два. Пусть катится со своей ржавой помойкой на все четыре стороны.

Чувствуя, что вот-вот сдохну, выгоняю машину из гаража и звоню клиенту. Нужная сумма почти собрана. Я — молодец.

— Павлик, сынок, это ты?

Мама бросает все свои дела на кухне, чтобы встретить меня в прихожей. Приветствую ее усталой улыбкой, наклоняюсь, чтобы скинуть кеды. Черт, мне срочно нужно в ванную: воняю, как вокзальный бомжара. Выгляжу явно не лучше, судя по тому, как она меня разглядывает.

— Привет, — говорю я, понимая, что молчание затянулось.

— Где ты был? — Мама протягивает руку, чтобы пригладить мои волосы. Совсем как в детстве, но мне по-прежнему комфортно — забота даже для взрослого человека не бывает лишней. Материнские прикосновения всегда уютны и приятны. Тем более, никто сейчас не видит, как я опускаю голову и прикрываю глаза, чувствуя себя большим ласковым теленком. — Паш? Опять мазутом воняешь. Думала, ты за голову взялся, на учебу пошел, а ты третий день подряд из гаража не вылезаешь.

Проводит мягкой ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной.

— Ма-а-ам, — мычу я, наклоняясь и утыкаясь лбом в ее лоб. Держу руки на весу, боясь испачкать ее кофточку. — Да был я в колледже. Был. С утра.

Делаю шаг назад, улыбаясь.

— Ты дома-то ночевал? Я со смены пришла — твоя постель даже не расправлена.

Протискиваюсь между ней и стеной в надежде спастись от расспросов в ванной.

— Думаешь, я не в состоянии заправить за собой постель?

— Врешь ты все. — Она складывает руки на груди, пытаясь казаться недовольной, но от меня не ускользает тот факт, что мама стала выглядеть моложе и свежее. Ей явно пошло на пользу избавление от обузы в виде бывшего мужа-алкаша, лежащего при смерти и постоянно требующего внимания. — Тебе, Павел, лежать дома нужно, болячки свои лечить, а ты опять гайки крутишь! Еще и не ешь ничего. Совсем себя не бережешь, сын. Зачем тебе это? Закончи нормально учебу, найди работу. Если деньги нужны, я дам.

— Ага, конечно, — усмехаюсь я и качаю головой из стороны в сторону.

— Посмотри, вон все руки изодрал.

— Это ерунда, мам. — Прячу кулаки за спину, начинаю пятиться к ванной. Самое время перевести тему. — Кстати, что-то твой Стас к нам давно не заглядывал. У него все нормально?

Ты-дыщ. Румянец потоками красного разливается по лицу, через секунду у нее даже шея пылает. Ох, мама-мама…

— С..станислав Вячеславович, вообще-то, — преподаватель твоей сестры, — выдыхает она, — при чем тут я?

Наклоняется, поднимает мои кеды и ставит на полочку.

— Да-да. — Соглашаюсь я. — Только уже можно не прятаться, мам. Мы с Машей выросли, — включаю свет в ванной комнате, — скоро сами съедем от тебя и будем жить отдельно. Если ты из-за нас не хочешь с ним встречаться, приводить его сюда, то зря. Ты — молодая, красивая, тебе…

— Паша, — на ее лице появляется испуг, — куда вы съезжать собрались? Как…

— Ну… не прямо же завтра, — мне хочется крепко обнять ее, чтобы успокоить. Застываю в дверях. — Но когда-нибудь обязательно.

Мама садится на пуфик в коридоре, складывает руки на коленях. Выглядит она как громом пораженная.

— Не рано, сынок?

— Ты в этом возрасте уже нас родила.

— Другое же время было…

— Ты чего, мам? Все будет хорошо. — Подхожу и, наплевав на все, сжимаю ее в своих объятиях. — Не могу же я до сорока лет обитать здесь. А твоя дочь, вообще, уже на работе живет. Думаю, ты должна сама ей посоветовать съехаться с Димой. У них вроде как большая любовь.

Мама вздрагивает, и я ее понимаю. Очень трудно осознавать, что дочь больше не нужно опекать, собирать в школу, заплетать, заставлять доедать кашу, а сына не нужно заставлять из-под палки делать уроки и ругать за шалости, разбитые окна и выкуренные тайком сигаретки. Мы повзрослели слишком быстро. Слишком. И маме стоит сейчас переключиться на что-то новое и интересное, чтобы не сойти с ума от скуки и не состариться рано.

— А у тебя? У тебя, сын? — Она утыкается носом в мою пропахшую потом майку, затем отрывается и смотрит прямо в глаза. — Все нормально? Анечку так давно у нас не видно… У вас все хорошо?

— Да, — хрипло отвечаю я, стараясь не меняться в лице.

— Если она стесняется меня после того, что я тогда видела…

Воспоминание о том случае заставляет меня улыбнуться и закрыть глаза от смеха. Невозможно смотреть в такой момент на маму, мне ведь и самому стыдно.

— Нет. — Качаю головой. Делаю усилие, чтобы разлепить веки и посмотреть на нее. — Все нормально, мам. Правда. Все хорошо.

Она кусает губу. Кивает и тяжело вздыхает. Не верит, но не решается больше лезть с расспросами.

— Надеюсь, что так. — Поправляет мне челку (ей всегда больше нравилось, когда я с зачесанными набок волосами выглядел послушным ботаником). — Надеюсь, что так. Ну, беги, мойся, а я пока приготовлю тебе ужин.

Отпускает меня, и я благодарно плетусь, куда и собирался. От меня, наверное, сейчас конем пахнет, не меньше. Закрываюсь, снимаю одежду, залезаю в ванну и сгибаюсь в три погибели, чтобы там поместиться. Я тоже надеюсь, мама. Что все будет хорошо. Когда вчера вечером Аня засыпала под мои песни под гитару, мне казалось, что все даже лучше, чем было раньше. Теперь все развивается постепенно. Так, как и должно было быть тогда. Потихоньку, а не с места в карьер.

Анна

Он сидел прямо на полу, прислонившись спиной к дивану, на котором, свернувшись калачиком, лежала я. Играл на гитаре и негромко пел. Сначала русские песни, потом (ну, надо же) одну песню Джона, затем одну из тех, что они будут на днях записывать на студии, и следом даже парочку своих песен. Думала, у меня сердце из груди выскочит, как птица из клетки, так проникновенно он исполнял их. Вспоминала, как Паша мне впервые подарил песню. Тогда, на вечеринке. Не побоялся показаться смешным, исполнил ее при всех, и это не имея совершенно никакого опыта публичных выступлений.

Вообще, я задумалась. У него определенно есть талант. Не имея за плечами ничего кроме законченной музыкальной школы по классу балалайки, нескольких лет самостоятельной игры на акустике и пары недель репетиций на электро-гитаре, взять в руки басуху и выступить на сцене… Это, наверное, как футболисту-любителю заиграть в «Барселоне» в одной связке с Месси.

И ведь он смог. Потянул. Поставил себе цель и добился…

Я осторожно включила диктофон на телефоне и стала записывать, как он поет. Не знаю, что это было: страх больше никогда его не услышать и желание оставить на память хоть что-то… Или что-то другое. Но что? Мне почему-то остро в тот момент виделось, что ему уготовано другое будущее. Не возле моей кровати на полу с гитарой, а на сцене. Не сутками на местном заводе и не в гараже, чтобы прокормить нас с будущим ребенком, а там, где его талант найдет свое лучшее применение.

Нельзя его всего этого лишать. Нельзя.

Даже если Паша думает, что любит меня. Думает, что это именно то, что ему нужно… Это будет неправильно. Я смогла бы мотаться с ним по городам какое-то время. Смогла бы гордиться его успехами, игнорировать поклонниц, как-то отбиваться от них, нам бы даже было весело… Но если оставить ребенка… Мне придется остаться в этом городе.

Нам придется.

И мне не хочется тянуть его на дно за собой. Он достоин того, чтобы его мечта исполнилась, чтобы мир услышал его музыку и голос. Этот удивительный тембр, который, убаюкивая меня вчера, казался самым родным на свете.

— Это я. Есть кто живой? — Спрашиваю с порога, удивляясь про себя, как маман еще не поменяла замки в квартире, едва избавившись от любимой дочери.

В помещении очень тихо. Похоже, что никого нет. И меня это даже немного успокаивает. Я не собиралась падать ей в ноги, рассказывать о своей беременности, к которой еще сама никак не могу привыкнуть, и просить о помощи. Нет. В отношениях с моей матерью бесполезно надеяться на что-то, кроме поучительной отповеди. Мне захотелось найти ответы на свои вопросы, а ее отсутствие дома как нельзя лучше мне сейчас подходило.

Тихо проскальзывая в комнату мамы, я воровато оглядываюсь. Недоеденный бутерброд на тумбочке сразу вызывает у меня тошноту, а догадки, кто мог его тут оставить, — злость. Конечно же, Роберт. Эта толстая свинья жрет в маминой постели. Ему здесь позволяется все, и даже несокрушимые принципы чистоты и порядка рушатся под напором его наглости. От одного воспоминания о небритой туше, рассекающей по нашей квартире в просторных трусах-семенах, меня снова начинает душить гнев.

Подхожу к комоду, тихонько приоткрываю его и вижу мамино белье, аккуратно разложенное ровными стопочками. Осторожно приподнимаю и снова кладу на место. Сама не знаю, что ищу. Хотя бы что-то. Мне сейчас пригодится любая зацепка о личности моего отца. Под сложенной вчетверо ночной рубашкой вижу пачку презервативов и морщусь.

До появления Роберта и ему подобных мне было гораздо приятнее думать о том, что мать не занималась сексом с моего рождения. Нет, я была бы не против, если бы она нашла себе кого-то, кто любил бы ее по-настоящему и сделал бы счастливой. И чтобы она при этом не забывала обо мне. Но знаете… Когда ты растешь в любви, а в один прекрасный момент родительница превращается в волчицу в поисках самца и не удостаивает тебя даже кивком головы, не то что поцелуем… это обидно. Очень больно и обидно, если честно.

Но мы справимся. Мы переживем. Правда, малыш?

О, Боже. Закрывая шкаф, ловлю себя на мысли, что первый раз разговариваю со своим ребенком. Это не хорошо. Теперь точно не получится избавиться от него и жить, как ни в чем не бывало.

Избавиться.

Ужас. Слово-то какое. Даже слово «убить» звучит честнее. Ты же живой человек, правда? Я от собаки не смогу «избавиться», как от ненужной вещи, а ты… Ты, наверное, еще меня не слышишь, но определенно что-то чувствуешь. Растешь, развиваешься, хочешь жить. Как я могу дать тебя в обиду? Не могу.

Обнимая руками свой еще плоский пока живот, застываю на месте, закрываю глаза и пытаюсь сдержать нахлынувшие слезы. Вероятно, моя мама так же разговаривала со мной когда-то. Наверняка, чувствовала себя несправедливо брошенной всеми, одинокой, потерянной, разбитой. Почему же сейчас все так между нами изменилось? Почему?

— Кажется, я беременна, — заявила вчера врачу прямо с порога.

— Проходите, садитесь, — отозвалась женщина в очках, не отрываясь от бумаг. — Почему вы так думаете?

Села напротив нее, прижала сумку к груди.

— У меня не было месячных с конца апреля. — Сглотнула, перевела дыхание. — Меня тошнит, и тест на беременность оказался положительным.

Наконец, она оторвалась от заполнения чьей-то карты и строго глянула на меня.

— Судя по всему, да. Вы беременны, поздравляю. Это вышло запланировано?

Я моментально забыла, что мне уже почти двадцать один. Снова почувствовала себя школьницей, сгорающей от стыда, только на этот раз за непристойное поведение.

— Нет. — И спрятала взгляд.

— Хотите оставить ребенка?

Жар поднялся откуда-то снизу и снова ударил в лицо.

— Да. Не знаю. Наверное… да.

— Отлично. — Женщина тут же потеряла ко мне интерес и уставилась в свою писанину. — Дам вам сейчас направления на анализы. И заполним карту.

— А на УЗИ? — Меня все еще не покидала мысль о том, что во мне просто растет тыквенное семечко.

— Сейчас ни к чему, если вы не собираетесь делать аборт. Запишу вас на первое УЗИ, это будет примерно на двенадцатой неделе.

Пока она задавала мне десятки вопросов о перенесенных мной болезнях и наследственности, пока щупала мой живот на кушетке, я думала только об одном: зачем мне все эти испытания? Почему я оказалась в таком же положении, как и моя мать двадцать один год назад? И как все это пережить теперь без вреда для моего малыша?

Перебираю все документы, дипломы и квитанции в пузатой старинной шкатулке. Переставляю с места на место книги в шкафу. Обшариваю каждый уголок в комнате, но ничего не нахожу. Ни единой бумажки, ни одного упоминания о загадочном мужчине, который имел место быть в жизни моей матери когда-то. Ничего. Черт возьми! А что ты хотела найти, Аня? Разве ты так же не обыскивала всю квартиру, когда тебе было одиннадцать? Не делала это снова в пятнадцать, а потом в восемнадцать? Не спрашивала ее об этом раз сто?

Сажусь на кровать, стараясь не смотреть в сторону бутерброда, поблескивающего жиром на кусочках варено-копченой колбасы. Прячу лицо в ладонях. Нужно успокоиться, нужно просто отпустить. Совершенно не важно, кем он был. И совершенно ничего не изменится, если ты о нем узнаешь. Ты — это ты, и останешься собой, кем бы ни были твои родители.

Кладу руку на библию, лежащую на маминой тумбочке. Глупая книга. Чем ты помогла ей в жизни? Какие мудрости поведала, если она продолжает вести себя, как эгоистка? Если позволяет какому-то хлыщу вытирать о себя ноги? Если выпинывает свою дочь из дома, чтобы устроить свое личное счастье… Какая в тебе польза, скажи?

Беру книгу в руки, провожу пальцами по золотистому переплету, разглядываю обложку. На ней изображен большой крест, посередине выведено название: «Молитвослов». Ах, вот оно что. Ну, да, можно попробовать и замолить свои грешки. Чтобы потом грешить с чистой совестью.

Открываю. Видно, что издание старое, зачитанное чуть ни до дыр. Страницы при перелистывании звучат глухо. Они серовато-желтые, потертые, давно потеряли форму и пахнут старостью. Усилившееся обоняние скоро сведет меня с ума: в автобусе чувствую, кто не почистил зубы, кто недавно покурил, у кого идут месячные. На работе еле сдерживаю рвотные позывы — вся пища ровно до трех часов дня воняет так, будто специально создана для того, чтобы выворачивать меня наизнанку.

А эта книга. Она особенная, точно. Каждая ее страничка пахнет по-разному: с одной доносится аромат умерших надежд, с другой похороненных воспоминаний, с третьей легкое послевкусие несбывшихся мечт, обильно омытых слезами. Я буквально физически ощущаю тяжесть, исходящую от текста. Что это? Энергетика? Информация, накопившаяся толстыми слоями за годы чтения напрасных молитв? Усмехаюсь, и, наконец, когда запах ветхости и сырости достигает крайнего уровня, вдруг останавливаюсь потому, что вдруг замечаю меж страниц маленький желтый прямоугольник.

Дрожащей рукой беру его в руку. Читаю: София и Герман.

Слышу, как ухает сердце в груди. Собираюсь с духом, переворачиваю и вижу на обратной его стороне двух молодых людей, стоящих на ступеньках перед каким-то учебным заведением. Меня будто пронзает током. Девушка на фото стройная, черноволосая, с большими синими глазами. Узнаю ее сразу — это моя мать. Совсем юная. Парень выглядит немного старше. Выше нее почти на голову, красивый, подтянутый, одет в вязаный свитер и строгие брюки со стрелочками. Он держит девушку за талию и широко улыбается.

Крупный нос, выразительные черты лица, светлые глаза, непонятно только зеленые или голубые. Но что больше поражает меня с первой же секунды — это густая копна рыжих, будто облитых золотом, волос, падающих ему прямо на лоб. У меня будто душа отсоединяется от тела на какой-то короткий миг. Комната плывет перед глазами, воздуха начинает не хватать. Бывает всякое, но этот юноша… Не зря, наверное, моя мать хранит его фото в настольном молитвослове.

Вскакиваю, поправляю покрывало, на котором сидела, кладу книгу на тумбочку, прячу карточку в карман. Беру трубку домашнего телефона и набираю по памяти номер бабушки.

— Да, — отзывается старушка.

— Привет, бабуль.

— Ох, привет, родная. Давно не звонила, маму твою тоже не слышно. Как же ваши дела?

— Все нормально, бабуль, как твои?

— Все хорошо, только что с дедом вернулись с дачи. Не хочешь к нам приехать, в баньке помыться?

— Бабушка?

— Ау?

— Расскажи мне про моего отца.

Слышно, как она прокашливается.

— Анна, мы этот вопрос уже с тобой обсуждали. Я не хочу, чтобы…

— Его звали Герман? — Перебиваю ее я.

— Откуда ты… Как…

— Значит, да. Какая у него фамилия?

— Нет, Анна, мы не будем обсуждать его, даже не проси. Есть уговор. Этот мерзавец для всех нас умер, поняла? Не ищи его, не надо это тебе.

— Спасибо, бабушка, я все поняла. Прости, но мне нужно бежать. Пока!

Кладу трубку и бегу прочь из этой квартиры. Пробегаю несколько кварталов и только тогда замедляю шаг, чтобы отдышаться. Значит, это он. Значит, вот такое у меня должно было быть отчество. Забавно звучит, действительно забавно и непривычно. Нужно будет завтра пойти в тот университет, где училась мама, и все разузнать про этого загадочного парня. Трудно будет это сделать, не зная фамилии, но у меня же есть фото.

Снова достаю его и рассматриваю. Убираю за пазуху, но через минуту снова достаю. Надо же, какой мама на нем выглядит счастливой. Что же такого между ними могло произойти? Почему они расстались?

По каким бы причинам он так с ней не поступил, я имею полное право знать, кем он был. Хуже от этого мне точно не станет.

— Явилась, не запылилась, — восклицает кто-то, и мне приходится быстро спрятать фото в карман.

Поднимаю глаза и вижу ребят, сидящих на скамейке возле моего подъезда. Их трое. Пашка, его сестра и Дима в обнимку с большим пакетом.

— Ого, привет, — растерянно говорю я. — А вы чего это здесь все?

— День рождения пришли праздновать, — Калинин радостно трясет над головой увесистым пакетом.

— Чей? — Соображаю с трудом.

— Твой, дурочка, — смеется Машка, подходит и целует меня в щеку.

Стою, растерянная, понимая, что прозевала со всеми этими событиями свой собственный день рождения.

— Неужели, ты о нем забыла? — Смущенно улыбается Пашка и топчется на месте, не решаясь меня обнять.

Киваю головой, делаю шаг и обнимаю его первой. Зарываюсь лицом в до боли любимый запах, наваливаюсь на сильную грудь и вцепляюсь пальцами в футболку так крепко, будто в спасательный круг в бушующем океане. И пусть наше объятие длится всего секунду, мне становится легче.

Правда, намного, намного легче.

Паша

Она раскрывает свои объятия, пуская меня, и я врываюсь в них, как в новую вселенную, словно путник, уставший с долгой дороги и на десятки лет затерянный далеко в космосе. Ее руки хрупкие и тонкие, но вот всей глубиной души чувствую, что это именно они держат меня на этой земле. Прижимаю Аню к себе и, не стесняясь ребят, блаженно закрываю глаза. Мне хочется запомнить этот момент навсегда, продлить его на как можно больший срок.

Не знаю, зачем ей все это. Зачем она пытается заставить меня вернуться в музыку. Ведь видно, что мы нужны друг другу, к чему усложнять? Запишу с парнями альбом и свалю: там уже и Боря сможет вернуться в строй, пусть он и ездит на завтраки, пресс-конференции, выступления и выполняет прочие обязательства по контракту. Моя жизнь здесь, вот она, — рядом с моим солнцем.

— День Рождения? — Аня смотрит на меня растерянно, еле сдерживаюсь, чтобы не поцеловать ее в нос. — Я с утра даже не могла вспомнить, какое сегодня число и день недели.

— Ты же не против, что мы к тебе приперлись? — Вмешивается сестра. — Немного посидим и свалим, не переживай. Все, что нужно, куплено, готовить не нужно.

— Конечно не против, — смущенно улыбается Солнце и устало опускает руки.

— У нас подарки! — Выбрасывая прикуренную только что сигарету в урну, сообщает Димон и заключает ее в объятия. — С днем рождения, солнышко!

Целует в щеку, и я мысленно ругаю себя за то, что сам только что не сделал этого. Хоть бы какие-то слова сказал, даже ведь не поздравил, так растерялся при виде нее, дебил несчастный.

Мы поднимаемся наверх, входим в квартиру. Ветка начинает скакать, как заведенная. Бросается на нас с Аней по очереди, прыгает высоко, пытаясь лизнуть прямо в рот, не дает даже снять обувь.

— Вот это хоромы, — вздыхает Дима, застыв на пороге. — Анька, ты уверена, что здесь находиться не опасно для жизни?

— Ну, извини, — усмехается она, — как уж есть. Такой крутой вечеринки, как у тебя дома явно не получится. Но ты не брезгуй, снимай свои белоснежные кроссовочки, ступай смело белоснежными носочками, у меня не очень красиво, зато чисто.

— И ты туда же, — ворчит он. — Тоже меня за отцовские бабки упрекать будешь? На самом деле, еще год назад в Нью-Йорке для меня крутой вечеринкой считалось накуриться на чьей-нибудь хате в хлам и валяться где-нибудь за диваном, пока остальные оттягиваются за мой счет.

— Дима! — Стонет Машка, принимая из его рук пакет.

— Если было, так и говорю: было. Что теперь? Если уж Солнцева считает меня мажором, который брезгует находиться у нее в квартире…

— Да, перестань уже, — смеется Аня, — ничего я не считаю. Ты уже доказал, что не такой еще в тот день, когда поменялся с Пашкой машинами на выходные. Доверил ему свой «БМВ».

— Кто еще кому доверил! — Вступаю я.

И они смеются.

— Анют, ты давай, погуляй, иди с Веточкой, а мы все приготовим, хорошо? — Маша берет с крючка поводок и протягивает ей.

Солнце оглядывает нас всех по очереди, но все-таки кивает и послушно идет к двери. Видимо, догадывается, что готовим для нее сюрприз. Едва она открывает дверь, Ветка, как оголтелая, бросается со всей дури в подъезд.

Гав. Гав. Гав!

— Да-да, — добавляет Дима, удерживая дверь, — поторопись, а то кто-то обделается прямо на коврик соседской квартиры.

Когда дверь закрывается, быстро проходим в гостиную.

Пока Машка прибирается на столе, убирает все ненужное, расставляет посуду и стаканы, мы с Димой достаем из портфеля ноутбук, подключаем и настраиваем интернет-соединение.

— Успеваете? — Нервничает сестра.

— Ну, если не успеем, позвоним просто по мобильному. — Отзывается Калинин, забирая у меня мышку и вводя свои логин и пароль в специальное окошечко в программе.

— У него через час самолет, нужно связаться сейчас, не позже.

Облегченно вздыхаю, когда, наконец, слышу характерный звук соединения.

— Набирай, — толкаю Диму в бок, сейчас она уже поднимется. Где ты записывал? Нашел его?

— Да погоди ты, — хмыкает он, пытаясь отыскать в своем телефоне нужную запись.

Сестра уже нарезает вокруг нас круги.

— Долго еще? Долго?

Награждаю ее раздраженным взглядом, Дима же, наоборот, весело подмигивает своей девушке. Железные у него нервы, видать. Машка же кого хочешь выведет на раз-два.

— Долго? Нет? — Вот заноза. — Давайте скорее!

— Вот, все. Звоню. — Калинин довольно потирает ладони.

Сажусь рядом с ним.

— Hey. Hello. — Раздается через пару секунд с экрана, еще через мгновение появляется нечеткая картинка, распадающаяся на пиксели.

— Привет, брат! — С нью-йоркским акцентом говорит на английском Дима и машет перед экраном татуированными пальцами.

— О-о-у! — Лицо британца становится четче, на нем расплывается довольная улыбка. — Привет, Ди-ма, привет, Пол! — Это уже мне. Присоединяюсь и тоже поднимаю руку в знак приветствия. — Оу, Ма-ша, и ты здесь! Рад видеть вас, ребята. Все готово?

— Да, почти, — отвечает Дима. — Сейчас она придет.

— Отлично! — Он настраивает угол съемки, свет теперь падает ровнее, изображение становится четче. — А то мне уже нужно поторапливаться, начинается регистрация на рейс.

— Я, кстати, получил от тебя вчера пластинку Найла с автографом. — Калинин стучит себя по груди. — Дружище, это бомба! Спасибо тебе! Спасибо огромное!

— Она идет, — взвизгивает Маша и повторяет уже по-английски прямо в экран. — Она идет!

— Что вы там шепчетесь? — Доносится из коридора.

— Солнце, поторопись, — зову я, — у нас маленький сюрпрайз фо ю!

— Сейчас, только обувь сниму.

— Нет, иди уже так! Скорее!

Видно, как Джон прислушивается. Что-то отвлекает его по ту сторону экрана, и он жестом просит подождать, а затем устремляет все внимание на нас.

Аня несмело проходит в гостиную, в ее руках все еще поводок. Она вопросительно смотрит на нас троих, устроившихся кругом вокруг ноутбука, стоящего на старой табуретке. Мы немного подвигаемся, приглашая ее подойти и присесть посередине на краешек дивана.

— Что там? — Спрашивает тихо, еще не видя экрана.

— Спрашивает «что там?» — Смеется Дима, объясняя Джону на английском.

— Это я! — Восклицает британец. И повторяет уже громче. — Энни, иди сюда, покажись!

Солнцева испуганно выхватывает глазами мое лицо, но я медленно киваю. Можно-можно.

— Давай, подойди. — Подзываю рукой, чтобы она, наконец, поверила. — Иди же!

— Хэй, — выдыхает Аня, сев перед ноутбуком и сжав мою руку. — Но как? Я не понимаю… — И уже на английском. — Как так, Джон? Почему ты здесь? Привет!

— С днем рождения, Энни! — Этот блондин хохочет так заразно, что мы тоже начинаем смеяться. — Надеюсь, ты не против, что ребята позвонили мне? Ужасно хотелось поздравить лично. Подожди! Я же готовился. — Картинка пляшет, пока он достает что-то из сумки и напяливает на голову. Черт возьми, на нем теперь ушанка! — Вот, видишь. Мне идет?

Солнце начинает смеяться вместе со всеми.

— Очень идет, — качает головой она.

— Тогда позволь спеть тебе.

— Конечно…

— Кто там, Джонни? — Слышится вдруг голос на заднем плане.

Британец поворачивает голову.

— Мама, это Энни. Иди, поздравь ее с днем рождения!

На экране появляется миловидная светловолосая женщина. С пару секунд разглядывает всех нас, а затем голосом с уже знакомой хрипотцой выдает:

— Привет, ребята, привет, Энни! — И лучезарно улыбается. — Я — Жаклин, для вас — Джеки. Приятно познакомиться! С днем рождения, Энни, ты чудесно выглядишь. А эти волосы… Просто чудо! Слушайте, приезжайте уже к нам, отдохнете, как следует?

— Мам, подожди, мы хотели спеть для Энни!

— Не толкай меня, — она вырывает из рук его телефон, — детка, мы споем для тебя! — Возвращает аппарат сыну. — О кей, готовы?

И мы вслед за Джоном затягиваем «Happy birthday to you». Даже Ветка начинает скакать вокруг нас и лаять, периодически завывая. У нас чертовски хорошо получается! Надо же!

Аня выглядит ошарашенной, смотрит на нас всех по очереди, закрывает рот руками и, кажется, еле сдерживает слезы. Обнимаю ее за плечи и чувствую, что обретаю что-то гораздо большее, чем просто опыт. Пожалуй, она даже догадывается, чего мне стоило побороть свою ревность и организовать ей поздравление от нового друга. Промолчим здесь о том, что пришлось вчера рыться в ее телефоне, переписывать контакты и самому звонить музыканту и объяснять, что за хрен с горы его беспокоит. Но произведенный эффект оправдывает, кажется, все самые смелые ожидания. Ей приятно.

Приятно до слез.

А я… Я ничего больше не боюсь. Никаких соперников. Потому что есть только мы, а остальное — не важно.

Анна

Когда соединение обрывается, оборачиваюсь и обнимаю своих друзей. Нет слов, а в душе будто все еще продолжают все внутренности переворачиваться.

— Ань, — Пашка краснеет, — ноутбук тоже тебе. С днем рождения…

— Мне?

— Да. Будешь писать свои заметки для газеты.

— Ох… — Бросаюсь ему на шею и крепко обнимаю. — Спасибо. Но как… Это слишком дорогой подарок. Не нужно было.

— Да брось, — смущается он, когда мои руки соскальзывают вниз. — Давайте теперь поднимем тост за именинницу!

Хватает стакан, передает мне, затем еще один Машке, Диме, берет свой. Ребята переглядываются, возможно, ожидая от меня каких-то признаний. Но я встаю, крепко обхватив стаканчик с пивом, и задыхаюсь от волнения.

И молчу.

Пашка что-то долго говорит, что-то желает, а мне едва удается справиться с головокружением. Все пьют. Делаю вид, что пригубила спиртное. Машка, глядя на меня, качает головой, выпивает свой стакан почти залпом, и пока ее брат берет со стола закуски, меняет его на мой — наполненный до краев.

— Ты чего ничего не ешь? — Спрашивает Суриков, снова разливая пиво.

— Не знаю. Не хочется. Ни колбасы, ни… — Оглядываю стол. — Ни сыра, ни мяса…

— Вот мы тупанули. Надо было для вас с Машей салатиков каких-нибудь прихватить. Или сладкого.

Ловким движением Дима меняет свой пустой стакан на мой, снова наполненный доверху.

— Да ладно, не надо.

Пашка хмурится.

— Слушай, ты так устала с работы, пришла голодная. Давай я сбегаю в магазин?

Пробую отказываться:

— Не надо, все нормально, правда. Там, в холодильнике может… есть чего…

Он идет в коридор, плетусь за ним. Неловко-то как…

— Говори, что купить.

Растерянно топчусь на месте:

— Хочу торт «Наполеон»…

— Правильно, — Пашка уже завязывает шнурки на кедах, — какой праздник без торта. Сейчас сбегаю.

— К пиву самое то, — усмехается Дима из гостиной. — И орехов возьми. Лучше грецких!

— Я быстро. Если что-то еще придумаешь, позвони.

Дверь закрывается, иду к ребятам.

— Мы сегодня такими темпами точно сопьемся. — Смеется Машка, разваливаясь на диване. — Скажи ты ему уже. А то мне сначала пришлось твои витамины для беременных к себе в сумку прятать, потом пить за двоих. Дальше что? Куда пузо будешь прятать?

— Нет. Тогда он откажется ехать с группой. Нет.

— Скажи уже, Солнцева! Любит тебя парень. И он обрадуется, я уверен. — Дима закидывает ногу на ногу. — Будет хуже, если узнает это от других.

— От кого? — Взрываюсь я. — Вы же так со мной не поступите?

— Не знаю, — ухмыляется наглец, — сколько еще смогу держать это в себе…

— Маша? — Обращаюсь за поддержкой к подруге.

Та разводит руками:

— Он — мой брат.

— О, боже! — Бегу к окну, запрыгиваю с размаху на подоконник, открываю форточку и кричу. — Паш! Паша-а! Не надо торта, слышишь? Слышишь?! Купи ананасы! Те, которые колечками в банке!

— А, ага, понял! — Слышится в ответ.

Суриков показывает жестом «окей».

Закрываю форточку, сажусь на подоконник и краснею под укоряющими взглядами ребят. Пожимаю плечами, беру телефон, набираю Пашку и говорю:

— Паш, слышишь, не надо ананасов, купи мне чизбургер и крылышек. Хотя подожди. Не надо крылышек. Давай тортилью с брокколи. Ага.

Сбрасываю, кладу телефон рядом с собой.

— Молодец, — закатывает глаза Калинин. — Вот так он точно ни о чем не догадается! Просто молодец. Верная стратегия, Солнцева.

И пока я закрываю от стыда лицо руками, они тихо ржут.