22

Паша

Чувствую онемение.

Не рук, не ног, даже не языка.

Души.

Странно все это.

Держу гитару, плавно пробегаю по струнам пальцами и слышу первые аккорды, буквально сразу накаляющие воздух резкими звуками. Продолжаю играть. Вдруг вспоминаю, из-за чего так люблю музыку. Позволяю ей течь по моим венам, жесткими струнами вплетаться в мой организм. Понимаю, наконец, почему эти громкие, отрывистые, взрывные отзвуки в ушах так нужны мне. Они дают ощущение бесконечности жизни, ее наполненности, будто приподнимают тебя на мгновение над землей. Это нереальный кайф. Честно.

Но теперь почему-то я не ощущаю прежнего эффекта отрешения от всего мира. Не могу отдаться во власть музыки полностью. Чувствую, что все это неправильно. Именно то, как все сейчас происходит, неправильно. Парни балдеют от работы, репетиций, нового ритма жизни, обсуждают условия контракта и будущий промотур. А мне все это дико и чуждо. Я, как и прежде, лишь чужак среди них, лишь слабое подменное звено. Временное.

У меня теперь словно есть якорь. Он держит меня там, на берегу. Не то, чтобы я халтурил и нарочно подводил их. Нет, на этой репетиции выкладываюсь полностью. Но… И нужно самому себе в этом признаться. Мое сердце будто вырезали и оставили там, с Аней, в родном городе, и поэтому у меня больше не получается вкладывать в музыку свою душу.

Она не должна была так поступать. Не знаю, почему уперлась, почему заставила уехать меня с ними, почему уговорила. Почему я не сопротивлялся, не проявил твердости… И совершенно не понимаю, что между нами теперь творится… Мне придется целых два месяца жить здесь, в столице. Видеться с ней только по видеосвязи, ловить короткие мгновения общения и тихо умирать, пока она не позовет меня назад.

Если позовет.

Анна

Касаюсь кончиками пальцев его щеки. Все, что мне хочется сейчас, глядя в темноте на спящее лицо, это обнять крепче, прижать к себе, поцеловать. Прямо в губы. Но стараясь сдерживать подступающие слезы, просто замираю и молчу. Снова осторожно глажу мягкие каштановые волосы, перебираю их пальцами, медленно вдыхаю запах. Все ровно так же, как было в прошлый раз, когда он лежал с температурой.

Я рядом.

Я его обнимаю.

Я знаю, что чувствую к этому человеку.

И не хочу, чтобы он об этом знал. Потому что все это не правильно. Нельзя лишать его мечты, нельзя заставлять любить себя, рассказать про будущего ребенка и позже стать причиной того, что его жизнь полетела под откос.

Мне безумно хочется большего. Мой организм играет со мной в злые игры. Желание загорается маленьким огоньком внизу живота и разливается тягучим пламенем по всему телу. Мне нужно чувствовать Пашу, быть с ним, принадлежать ему. Дрожать от поцелуев, задыхаться от ласк, покрываться мурашками от прикосновений горячих рук, обвиваться ногами вокруг поясницы, отдаваясь его грубой мужской силе. Отдавать всю себя до последней капли, подчиняясь нашей неистовой страсти и неимоверной всепоглощающей нежности.

Но я не буду этого делать. Нет. Потому что пожалею. Непременно буду сожалеть о содеянном. В любом случае. Если оттолкну его, заставлю уехать, и если попрошу остаться из-за вновь открывшихся пока лишь мне одной обстоятельств.

Знаю одно. Мне нужно время.

Подумать. Решить. Пережить.

Боже, Аня, что же ты делаешь?

Прикасаюсь к его губам. Легонько. Едва-едва. Ощущаю их непередаваемую мягкость и исходящий от них жар, от которого мои губы будут гореть еще долго. И целую их нежно-нежно. Так, чтобы он не проснулся. Паша… Мне бы хотелось передать через этот поцелуй все недосказанное, все потаенное. Может быть, ты когда-нибудь меня простишь. Может, будешь злиться. Но так лучше, поверь.

Смахиваю слезы. Спасибо тебе за прекрасный подарок, спасибо за день рождения, спасибо за торт, который утром непременно будет проситься из меня наружу. Спасибо за все. Спасибо за то, что ты был в моей жизни. И прости, что опять все только порчу.

— А-ань? — Его тяжелые веки закрыты, лицо выглядит расслабленным, губы едва шевелятся.

Спит.

Сижу, не двигаясь, и радуюсь тому, что он не видит, как мои горячие слезы капают прямо на его одеяло, как впитываются в него. Слушаю его ровное дыхание и улыбаюсь.

Я запуталась, Паша. Мне очень-очень страшно. Не знаю, как переживу все это без тебя. Справлюсь ли. Ты будешь осуждать меня, возможно, не поймешь, почему так поступаю, но сейчас это единственный выход.

Завтра ты уедешь, и мы оба узнаем, что нас на самом деле связывало.

Что же это было такое…

Паша

Держу планшет высоко над головой. Настраиваю. Обещал отправить ей видео из студии. Это все бред, конечно. Она должна быть здесь, рядом со мной, видеть все своими глазами. И, черт возьми, у меня уже кончается терпение. По вечерам в гостинице помогаю разрабатывать Боре руку. Чем быстрее он сможет занять своем место, тем раньше я вернусь домой.

— Привет. — Улыбаюсь своему отражению. — Пока парни обедают, показываю тебе студию звукозаписи. — Поворачиваю планшет вокруг себя на вытянутых руках. Глазок камеры фиксирует каждый метр пространства. — Видишь? По сути, это коробка. Подожди.

Перешагиваю через провода.

— Смотри, здесь все так устроено, чтобы добиться более сочного звучания инструментов. Акустика помещения должна звучать меньше. Вокальные партии к этой песне пишем завтра, а… — Смеюсь, воображая, как она будет смотреть это видео. — Если сегодня не сдохнем, конечно. Пойдем, покажу барабанную установку. — Усаживаюсь на место барабанщика. — Вот сюда Ник садится, надевает наушники. Он должен хорошо слышать клик метронома и важные для него партии. Видишь, здесь куча проводов и микрофонов? Важно правильно отстроить мониторинг и качественно снять звук. Здесь все очень дорогое, как бы мне чего не сломать.

Отворачиваю планшет от себя. Держу его левой рукой, в правую беру палочку.

— Это барабаны: басс, малый, том-томы, тарелки — ведущие и акцентовые. Если Дима будет смотреть видео с тобой, скажет, если я где навру. Вот эти тарелки, прижатые друг к другу, как ракушка, называются «хай-хэт», ударник нажимает на педальку, и они открываются и закрываются. Вот так. — Нажимаю. — И звуки соответственно получаются разные. — Касаюсь палочкой. — Их чередование создает особый, ну, не знаю, шарм, что ли. Хай-хэты задают ритм. — Поворачиваю планшет, меняю угол съемки. — Или вот смотри, это крэш, а это райд. Базовые тарелки. Крэши дают быстро затухающий звук, а райды, — осторожно ударяю, — долгий и звонкий, будто шипящий, по ним играют кончиком палочки — по краю тарелки или по колоколу, в середине.

Передо мной появляется улыбающийся Ник. Качает головой и корчит рожи:

— Эй, звезда Ютуба, ролик для чайников снимаешь?

— Это для Ани, — объясняю я.

— О. Ну, привет, Аня! — Парень смущенно машет рукой в экран.

— А это наш звукорежиссер. — Направляю камеру на появившегося за пультом чувака. — Он очень крутой. Никто из нас так и не догадался, на каком инструменте этот парень играл. Разбирается просто во всем. И если наш Ник налажает, до записи следующих инструментов все будет отредактировано. — Слышно, как Никита усмехается. — А если я налажаю, то, наверное, меня заменят сессионным музыкантом. Ха-ха, надеюсь, не прокосячусь до такой степени. А, да, еще в студии просто классный кофе.

Встаю, навожу планшет на Ярика, стоящего за стеклом с кружечкой горячего напитка. Подзываю его жестом к себе.

— Сейчас, Анют, подожди. — Передаю парню гаджет, беру гитару. — Гляди. Яра, ты снимаешь? Ага. Вот, смотри, — сажусь на стул, обхватываю блестящий корпус руками, мягко провожу пальцами по струнам, — на этой бас-гитаре я буду играть. Она сделана вручную, у нее пять струн. А это уселок. — Показываю пальцем на здоровенный черный ящик. — А там дальше в другом зале «кабинет». Не спрашивай, что это. — А это дайрект-бокс, — указываю на маленькую коробочку с проводами, — он подключает меня, то есть гитару, и к пульту, и к усилителю.

Ярик тяжело вздыхает.

— Все, больше ничего не говорю, Солнце, а то ты опять будешь ругаться, что ни хрена не понимаешь. Позже еще немного поснимаю весь процесс. Не могу говорить, когда эти придурки на меня смотрят. — Показываю «фак» парням. — Бесите, чуваки. Хватит ржать!

Выхватываю планшет и останавливаю съемку. Больше всего мне сейчас хочется, чтобы скорее наступил вечер. Тогда я смогу хотя бы услышать ее голос.

Анна

— Послушайте, неделю назад мне сказали сделать запрос. Я сделала, сколько еще ждать? Неужели сложно просто посмотреть в компьютере и ответить?

Женщина поднимает на меня усталый взгляд. Складочка на ее лбу напряженно дергается.

— Девушка, я передала ваш запрос в архив. — Поправляет очки. — Поймите, что сейчас все абитуриенты в базе, а двадцать лет назад? Все было на бумаге. — Разводит руками. — Нужно перерыть кучу документов в архиве, чтобы отыскать нужного студента. А вы ни фамилии не знаете, ни факультета.

— Черт! — С глухим стуком опускаю ладони на ее стол. — Простите. — Выдавливаю, едва завидев испуг в ее глазах. — Простите меня. — Не стоило, наверное, стучать по столу секретаря ВУЗа. Просто меня нестерпимо тошнит, а утреннее свидание с унитазом не состоялось по причине того, что я опаздывала. И вот как раз сейчас мой вчерашний ужин просится наружу, а запах булочек, доносящийся из столовой, только усиливает вероятность того, что чей-то стол сейчас будет заблеван.

— Анька? Ты? — Раздается позади меня.

Оборачиваюсь, стискивая кулаки. Сейчас я покажу тебе Аньку! Но весь пыл улетучивается, едва я вижу, кто передо мной. Марат. Парень стоит в дверях, играя мышцами. Высокий, мощный, с бицепсами, рвущимися на волю из рукавов футболки, ставшей ему маленькой еще, наверное, в классе восьмом.

— Привет, — выдавливаю, замечая его удивление.

Еще бы. Я изменилась с момента нашей последней встречи. И если он только посмеет сказать, что у меня серое лицо, впавшие щеки и волосы цвета борща с майонезом, пристрелю на месте. Но парень просто оглядывает меня с ног до головы и широко скалится.

— Чо, как?!

Святые филологи. Я уже и забыла, почему рассталась с ним. Теперь припоминаю. Это дебил всем моим знакомым говорил при встрече: «Чо, как». Вместо приветствия. А еще у него было любимое выраженьице: «Вот это шлак», «Шлак ваще» или вот это «Да ну нах такой шлак». Помнится, поставила в один прекрасный день его в известность, что мы больше не вместе, развернулась и просто ушла. Вот легко и не сожалея. И надо же, не вспоминала потом ни разу.

Так почему же с Пашкой такое не прокатывает? Отправила его в другой город, где можно заниматься, чем захочется, в компании с женщиной, к которой ревную, на растерзание толпы поклонниц, которые у группы уже начинают появляться… И думаю о нем каждую свободную минуточку. И не свободную тоже. Думаю, думаю, думаю.

— Нормально, — тихо отвечаю я.

— Ну, ты ваще, — Марат разводит руками и, как макака, выпячивает вперед нижнюю губу. — Круто выглядишь, бэйба.

Ох… Ну, спасибо, что хоть шлаком не обзывает. Свезло так свезло. Еще бы не пялился так.

— Спасибо, — пожимаю плечами, подхожу к двери и пытаюсь протиснуться наружу. В нос ударяет запах его парфюма. Что-то ядреное. Древесное, кажется. Да он и сам выглядит, как лесоруб. Здоровенный детина, на котором вот-вот лопнет модная мальчуковая одежда, легкая небритость и что это… о, Боги, не верю глазам, — маникюр! Метродровосек, мать его!

— Ты куда? — Пытается догнать меня.

— Мне пора на работу.

— Все еще в том кафе работаешь?

А вот это тебе знать не обязательно. Как и то, что меня поставили на место Геннадьевны, чтобы не приходилось на время токсикоза умирать от ароматов, захвативших собой кухню и зал. Спасибо Диме и Маше, сижу теперь в офисе у открытого окна, еще и заметки для газеты пишу. Забавно, но читателям нравятся истории от загадочной официантки. Особенно вчерашняя, про ресторанных бомжей. Это такие люди, которые слоняются из угла в угол по кафе, подсаживаясь к разным компаниям и бухая за чужой счет. Вечно носят с собой какие-то сумки, портфели на лямке, чтобы походить на делового человека. Мы всех их знаем в лицо. Пашка… Мой Пашка… Он так смеялся, когда я зачитывала ему заметку по телефону…

— Ну… А… Ага. — Мычу в сторону бывшего.

Марат обгоняет меня и преграждает путь.

— Анька, а…

Сейчас всеку ему. Вот гад. Сейчас все выскажу. Как он смеет меня так называть? И почему я раньше ему это позволяла?

— Аньк.

Остановилась.

— Что?

— Ты чо, как? Чо трубки у меня не брала?

И как я могла забыть, что этот идиот учится в этом сраном ВУЗе? Угораздило же встретиться.

— Слушай, Марат… — Поправляю спереди платье. Животик еще не заметен, но все равно — втягивать уже не получается. Он тугой, плотный и уже слегка округлый. Вот прям слегка. — Я приходила сюда по делам, а сейчас мне нужно идти.

— Не хочешь, значит, говорить. — Парень складывает руки на груди. — Ну, и лана, чо. Я ж не давлю. Просто хотел узнать, чо и как. Как сама?

Еще немного, и от его туалетной воды меня вывернет наизнанку.

— Нормально, — выдыхаю с шумом, — у меня все нормально.

Он и не думает сдвигаться с места. Обойти, что ли, его?

— Чо сюда приходила? Я уж понял, что не из-за меня.

— Искала одного человека, но не нашла.

— Может, я чо помогу?

Не «чо», а чем. Мы как, вообще, общались раньше? Ах, да. Мы были заняты немного другим. И слава богу, совсем недолгое время. Рядом с таким неандертальцем деградировать можно в два счета.

— Вряд ли. Этот человек учился здесь двадцать лет назад, и даже архив пока не может мне помочь.

— Мм… — Многозначительно кивает Марат. Задумался. И когда я уже хочу, наконец, улизнуть, воспользовавшись тем, что этот бугай завис, он хватает меня за руку и куда-то тащит.

— Эй, полегче!

— Эм… прости. — Ослабляет хватку, но продолжает вести за собой. — Сейчас покажу человека, который может помочь.

Надо же. Может ведь еще и разговаривать нормально.

— Ну, там, чо и как, чо, где и кто. Все знает. — Добавляет Марат, развеивая мои сомнения.

Послушно плетусь следом.

— Федор Асхатович, можно? — Мой сопровождающий заглядывает в один из кабинетов. Читаю табличку: «деканат». Ясненько. — У меня тут девушка к вам с вопросом.

И он буквально впихивает меня внутрь, заходит следом и закрывает дверь.

Вижу перед собой за столом тщедушного старикашку, одетого по моде послевоенных лет. Коротковатые для его роста брючки, хлопковая рубашка, вязаный жилет. Тонкие седые волосинки зачесаны так, чтобы немного прикрыть собой лысину. Морщинистые руки застыли над бумагами. На носу очки на цепочке.

— Чем могу помочь? — Мужчина с интересом разглядывает меня.

Кидаю взволнованный взгляд на Марата, но парень и не думает двигаться с места. Блин, не хочется ничего говорить при свидетелях, но если есть шанс отыскать того молодого человека с фото, стоит попробовать.

Робко подхожу к столу.

— Здравствуйте. — Сажусь на стул напротив. — Дело в том, что двадцать лет назад здесь учился студент по имени Герман. Возможно, на физ-мате. — Называю факультет моей матери. Где же, иначе, они познакомились? — Фамилии его я не знаю. Если вы работали в те годы, то… может, вспомните?

Мужчина тяжело опирается на стол локтями, складывает пальцы обеих рук подушечками пальцев друг к другу.

— Редкое имя. — Он тяжело вздыхает, и я слышу, как за моей спиной вздыхает Марат. — Не помню студентов с таким именем.

— Федор Асхатыч, ну, подумайте еще, — вступает мой бывший.

— Может, вы его узнаете по фото? — Нетвердой рукой достаю из сумки свой паспорт, вытягиваю из него старенькое фото и передаю мужчине.

Тот переворачивает его, долго смотрит и затем облизывает бледно-синие губы:

— Это Герман. Да. Я его узнаю. — Он пристально вглядывается в мои глаза. Точно что-то знает. Будто раздумывает, сказать мне или нет.

— Он здесь учился? Какая у него фамилия?

— Нет. Не учился. — И снова щурится, будто забираясь взглядом прямо в мою черепную коробку в попытках прочитать хоть какие-то мысли.

— Но вы же знаете, кто он? Знаете, да? — Меня уже лихорадит. Чувствую, что могу потерять единственную ниточку, если не разговорю этого старикашку.

Федор Асхатович поправляет три зализанных волосинки на макушке и откидывается на спинку стула.

— Он не был студентом. Герман… здесь преподавал.

Еле передвигаю ногами, кровь стучит в висках, как оголтелый молоток. Не знаю, зачем мне это. Что мне это даст, но чувствую, что успокоюсь только, когда все выясню. Сворачиваю в переулок и наваливаюсь на стену, нужно отдышаться. Герман Новик. Новик. Преподавал в университете после аспирантуры. Не знаю, запрещено в те годы было встречаться со студентками или нет… Но на фото он тоже выглядит юным, молодым, задорным…

Беру себя в руки, делаю медленный вдох, затем выдох, закидываю сумку на плечо и перехожу дорогу. Только один человек может мне помочь, только он найдет мне его адрес. Ускоряю шаг и запрыгиваю в автобус, идущий к центру. Оплачиваю проезд и прижимаю к уху разрывающийся от звонков телефон.

— Да?

— Солнце, все нормально? — Голос подруги встревожен.

— Все хорошо, Маша. А ты уже со мной разговариваешь?

Мне ужасно стыдно, но после того, как Пашка уехал, мне пришлось выслушать от его сестры целую тираду. И не о том, какая я ужасная эгоистка, нет. О том, что не думаю о себе и будущем ребенке. Паша должен знать. Паша должен разделить со мной радость ожидания, помочь справиться с проблемами и поучаствовать. Черт, в главном он уже поучаствовал… Но кто ж знает, как отреагирует на такое известие? И какая в нем для него радость?

— Да, Аня, да. — В трубке становится шумно. — Ты не пришла на работу, все переживают.

— Прости меня. — Сажусь на сидение и прижимаюсь лбом к стеклу. — Не хотела вас подвести. Сейчас перезвоню в кафе и скажу, что скоро буду. Хреновая из меня управляющая, но… возникли неотложные дела.

— Ань, все хорошо?

— Да.

— Может, мне приехать? Скажи, куда.

Понижаю голос до шепота.

— Нет… Маш, я просто съезжу кое-куда, кое-что разузнаю…

— Солнце, — теперь в трубке совсем тихо, и Машкин голос звучит тонко и жалобно, — ты меня прости, если я что-то делаю не так. Просто ты закрылась от нас всех, а я чувствую, что тебе нужна помощь. Прости, что давлю, но… Скажи, что с тобой и малышом все в порядке. Не пугай меня. Иначе, я позвоню брату и сообщу, что тебя нужно спасать.

— Маш, — радуюсь тому, что автобус гудит, как трактор, и меня вряд ли кто слышит из пассажиров, — все нормально, честно. Ты обещала не говорить ему… Так что просто поверь на слово. И дай мне еще немного времени. Ладно?

— Ань, мы приедем вечером? Можно?

— Э… ну, хорошо.

— Договорились.

И она положила трубку. Снова приедут. И как им не надоело меня проверять? Убрала телефон в сумку, выдохнула и наклонилась на спинку сидения.

Может, есть в этом какой-то смысл? В словах Маши, что мне нужна помощь. В словах Димы, который убеждает, что жить нужно проще: разругались, подрались, выяснили отношения, помирились. Вся эта недосказанность, разлука, побег от себя самой… это только сильнее отдаляет людей.

Вот живет же Калинин и без этой музыки? Ну, наигрывает что-то временами карандашами на столе. И не мечтает о большем. Глаза у него, конечно, загораются при виде барабанной установки, и раз в год, играя на ней у друзей, он, наверное, чувствует кайф, но не умирает же потом без всего этого? Но, может, просто ему ни выпадал такой хороший шанс продвинуться как Пашке? Не знаю. Возможно, у Димы есть что-то лучшее и большее в жизни, отчего он не чувствует себя ущемленным без музыки. И поэтому ни о чем не жалеет. Может, в этом дело?

— Куда? — Грозный голос остановил меня у турникета.

Хотела перепрыгнуть через него, пока никто не видел, но не вышло. Ой, а беременным, вообще, можно прыгать через турникеты? А то я и из автобуса сейчас так резво сейчас выпрыгивала, почти как школьница. Никак не получается привыкнуть к новому статусу, к новой роли.

«Анна, остепенись, повзрослей, наконец»

— Я… — Прижимаю к себе сумку, подыскивая нужные слова. — К дяде Сереже.

— К какому еще дяде Сереже?

Блин, знала бы, сказала бы. Мы с ним жили в одном доме, на разных этажах. Я, можно сказать, выросла у него на глазах. Кто ж виноват, что фамилию не помню.

— К такому. — Кусаю губы. — Слушай, дай пройти, а?

Мент не спеша вылезает из-за стола и смотрит на меня сквозь окошечко дежурки.

— К кому и по какому делу? Девушка, давайте сюда ваши документы.

Блин. Проще ломануть вдоль по коридору. Вроде еще помню, где находится его кабинет. Дядя Сережа всегда махал мне рукой из окна, когда утром я шла с рюкзаком в школу. Хотя, какой он дядя? Не старше Камышева, а тот в самом расцвете лет.

Вцепляюсь пальцами в турникет, дергаю. Никак не хочет открываться. Чертова машина! Давай!

Сзади слышится звук открываемой двери. Видимо, дежурный вылезает из своей каморки.

— Ты к кому, дерганая? — Усмехается он, хватая меня за руку.

— Эй! Э-эй! — Пытаюсь вырваться. — Отпусти!

Но мужчина лишь крепче хватается и тянет меня на себя. Отчаянно сопротивляюсь.

— Да успокойся ты! — Рычит он. — Из дурки, что ли сбежала?

— А ты руки отпусти! Сейчас дядя Сережа придет и яйца тебе отстрелит!

— Что происходит? — Слышится знакомый голос.

Поворачиваю голову и вижу высокого брюнета в голубых джинсах и легкой белой рубашке. Уверенная походка, широкие плечи, самоуверенная ухмылочка. Да, таким я его и запомнила еще до того, как он переехал. Облегченно выдыхаю. Черные глаза сначала скользят по мне с удивлением, затем останавливаются на лице и вдруг замирают. Теперь мужчина улыбается и разводит руками:

— Аня?

— Вот видишь? — С силой вырываю руку, бросаю дерзкий взгляд на своего обидчика. — Вот он! Необязательно было на меня кидаться!

— Какими судьбами? — Брюнет подходит и опирается на турникет.

— У вас все тут такие бешеные? — Потираю запястья. — Я к вам.

— Ну, проходи. — Показывает жестом, чтобы открыли.

Дежурный со вздохом опускает руки:

— Ты, что ли, дядя Сережа?

Мужчина в белой рубашке пожимает плечами:

— Прикинь. — И помогает мне пройти через вредную железяку.

— Ты в следующий раз предупреждай, Донских. — Дежурный чешет репу, возвращаясь на свое место. — Или говори своим подружкам фамилию. Чтобы знали, к кому идут.

— Подружкам? — Теперь черные глаза мечут молнии. — Еще при моей жене так скажи, Иванов. Соседка это моя.

Кладет свою большую теплую руку мне на плечо и провожает к себе в кабинет.