23

— Чай? Кофе?

В просторном кабинете три стола. За одним из них восседает Донских. Разглядывает меня с интересом. Особое внимание — волосам. Понимаю, экзотика. Он еще Пашкин пирсинг в носу и в соске не видел. Во времена его молодости парни так не щеголяли. Наверное, за такое можно было и в нос получить. Хм, не знаю. Нужно будет спросить у Камышева.

Отвечаю:

— Нет, спасибо.

Если не хотите, чтобы кофе моментально оказался у вас на столе. Или под столом. Кто ж знает, куда полетит моя рвота. Я этот процесс, знаете ли, плохо контролирую в последнее время. Мутить меня может долго, а вот рвет быстро. Фонтаном. И в разные стороны. Зона поражения метра два-три.

— Ты… выросла! — Донских качает головой.

Спасибо, что заметил. Скоро еще вырасту. Вперед и вширь. Но об этом умолчим.

— А вы остепенились, — улыбаюсь, кивая на кольцо на безымянном пальце.

— Да. — Он поглаживает указательным пальцем левой руки тоненький золотой ободок колечка. — Женился. Опять.

— Не знала, что вы когда-то были женаты.

Запускает в волосы всю пятерню. Теперь от приличной прически следователя ни следа.

— Был. Когда-то. До переезда в ваш дом. Так я на своей же бывшей жене недавно и женился. — Теперь он будто усмехается над самим собой.

— Ух ты, а чего расходились тогда?

— Молодые были, дураки.

— Значит, сейчас все хорошо?

— Да. — Томная улыбка расплывается по его лицу. Глаза прикрыты, Донских будто окунается в одному ему видимую дымку воспоминаний. — Зря только восемь лет из жизни выкинул.

Неумолимо вспоминаю про нас с Пашкой.

— Наверстаете еще. Рада за вас. — Барабаню пальцами по столу. — Всегда казалось, что вы в какой-то спячке находитесь. Одинокий и грустный, даже если с самой широкой улыбкой на лице.

Мужчина смахивает со стола крошки.

— Так и было. — Уголки губ нервно подергиваются. — Но теперь точно наверстаем. Что у тебя случилось, рассказывай?

Выпрямляю спину.

— Мне нужно узнать, где живет человек по имени Герман Новик.

— И все? — Его брови ползут вверх.

— Да. Но это очень важно.

— Так это ерунда, сейчас найдем. Фамилия редкая. Думал уж, не случилось ли чего.

— Нет.

Он забивает в компьютер имя и фамилию и прогоняет по базе. Минута ожидания, и готово. Сергей выписывает ручкой адрес на листок из блокнота, долго смотрит на него и хмурится.

— Я знаю этот дом. — Пожевывает губу. — У меня там знакомая жила. Хочешь, отвезу?

— Нет-нет, — тянусь за бумажкой. — Я сама.

— Да мне не сложно. Повезу сейчас жену к врачу, по дороге подкинем тебя к нужному дому.

— Ну, если вам не трудно.

— Совсем нет. — Он встает, выглядывает в окно, машет кому-то, а затем берет ключи. — Пойдем, она уже ждет.

— Кто? Ваша жена? — Встаю, хватаю бумажку и иду следом.

Донских закрывает кабинет на ключ.

— Да. Марьяна.

Спешу за ним по коридору.

— Красивое имя.

— Очень, — соглашается он, открывая передо мной двери.

Бросаю последний гневный взгляд на дежурного и выхожу на свежий воздух. Прищуриваюсь от избытка солнечного света, бросающегося мне в глаза. Пытаюсь отыскать взглядом его супругу и не вижу никого, кроме рыжей девушки с большим животом, стоящей возле черной иномарки. Надо же, раньше Донских только на мотоцикле и ездил. Точно остепенился. И точно наверстывает упущенное.

— Ужасно не хочется везти ее в больницу, — шепчет по дороге Сергей мне прямо в ухо, — она же у меня врач-реаниматолог. Как бросится кого-нибудь спасать прямо в приемном отделении, не остановишь. Готова до самых родов пахать в своей клинике, и у медиков это, похоже, диагноз.

— А зачем везете?

— Так у нее подруга в роддоме работает, Мари у нее наблюдается. Прекрасный врач, кстати, если нужны будут контакты, звони. — Протягивает мне свою визитку.

По мне что, уже заметно, что мне понадобятся знакомые в роддоме? Нервно одергиваю платье и облизываю пересохшие губы.

— Привет, — Сергей нежно обнимает девушку за плечи, с улыбкой кладет ладонь на живот.

Она позволяет поцеловать себя в щеку, но не сводит с меня глаз. А я не могу оторвать взгляда от ее живота. Он огромный. Нет, гигантский! Мамочки мои…

— Марьяна, это — Анна, моя бывшая соседка. — Представляет нас Донских. — Анна, это моя жена — Марьяна.

— Очень приятно, — ее глаза, не могу понять, синие или зеленые, они моментально загораются огоньками доброжелательности. Голос звучит тоненько, но уверенно. Вообще, в этой хрупкой девушке с кудрявыми красно-рыжими волосами чувствуется какая-то особая сила.

— И мне, — улыбаюсь, пожимая ее тонкую изящную ладонь, — приятно.

— Подвезем Аню? Это по пути. — Спрашивает Сергей.

И его глаза так ярко светятся при взгляде на жену, что у меня перехватывает дыхание. Только один человек смотрел на меня так. Всего один во всем мире.

— Конечно, — кивает она и открывает мне заднюю дверь.

Перед тем, как сесть, замечаю маленькую татуировку на ее щиколотке. Совсем крошечную. Кардиограмма со скачущими на ней резцами и сердечком посередине. Когда дверь закрывается, вдруг вспоминаю, что видел у Сергея точно такую же: он садился на свой байк у подъезда. Мне было лет пятнадцать. Он в джинсовых шортах, майке и белых кедах на голую ногу. Всклокоченный такой, сонный. Раннее утро. Уехал, оставив за собой облако пыли и мысли о том, что когда-нибудь меня мой парень тоже прокатит на таком мотоцикле. И пусть наша с Пашей поездка была на квадроцикле… И мы были не совсем трезвы… Но мечта-то, она, получается, сбылась.

Забавная штука — жизнь.

Донских помогает своей жене забраться в машину. Марьяна влезает неуклюже, как уточка, устраивается на своем месте и складывает руки на животе. Поворачивается и улыбается мне еще раз. Я смущенно приподнимаю уголки губ. Мне тоже предстоит стать вот такой тумбочкой. Неповоротливой, большой. Тонкий ручки, тонкие ножки и огромный, как шар, живот. Прощай, моя талия… А, может, и не только талия. Кто знает, как меня разбабахает?

От этих мыслей меня отвлекает Сергей, садящийся на водительское сидение, и… что-то ощутимо шевельнувшееся вдруг у его жены в животе. Маленький бугорок. Появился и исчез. Потом еще раз. И еще. Видимо, я побледнела и вытаращила глаза, потому что девушка сразу поспешила меня успокоить:

— Это всего лишь ее ножка.

Как ножка? Чья ножка? Ребенка?! Вы уверены, что все нормально?! Что вот это у вас в животе — это нормально?! Да я в последний раз такое в фильме «Чужой» видела!

Но через секунду сквозь туго натянутую на живот ткань платья снова показываются очертания чего-то округлого. Я вздрагиваю.

— Да, — подхватывает Сергей, — думаю, это ее пяточка.

Девушка заливисто хохочет, поглаживая живот, и подмигивает мне. Нет. Не надо смотреть на меня так, будто выгляжу, как увидевшая привидение. Примерно что-то такое я сейчас и ощущаю. У меня сознание переворачивается. Это нереально. Ее живот двигается, шевелится и будто живет своей жизнью. Спасите…

— То ли было у Мурзи, помнишь, Серег? — Марьяна тронула его за локоть.

Он смеется и заводит мотор.

— Да! — Покачал головой. — У них с Ильей близнецы! Она с огромным пузом расхаживала по магазину с детскими товарами и выбирала шапочки. Когда прикладывала очередной чепчик к головке ребенка, показавшейся где-то сбоку, продавцы чуть не падали в обморок! Не живот, а просто мешок с детьми какой-то!

Машина трогается с места, а они, по очереди оглядываясь на меня, продолжают хохотать.

— Нет, Серег, у нее был нереально огромный живот. — Продолжает Марьяна. — Когда она подходила к столу, с него валились все ложки, кружки, вся посуда.

Эти двое берутся за руки и радостно переглядываются. В их глазах столько света, что меня сейчас ослепит. Гораздо легче воспринимать беременность, пока ты не похожа на бочку. Гораздо.

Мне дурно. Я будто теряюсь в пространстве. Не может быть, что подобное произойдет и со мной. Ох… Ребенка же еще и рожать надо. Вот это, наверное, больно. Нужно погуглить, почитать, видео там всякое посмотреть.

«Лучше бы ты про контрацепцию погуглила», — издевается надо мной мой внутренний голос.

«Отстань уже!», — ворчу ему в ответ.

И всю дорогу до нужного дома прикидываю, каким родится их ребенок. Рыженькая, очень кудрявая озорная девчонка. Или черноволосая кареглазая смугляночка? Совершенно не важно, какая. Она точно будет расти в любви.

Потом мои мысли опять возвращаются к фото мамы и Германа. Если он — мой отец, почему я темненькая? И каким родится мой ребенок? От слова «родится» у меня по спине опять бегут мурашки.

Паша

— Все хорошо, точно?

— Да. — Отвечает она, но голос в трубке звучит неуверенно.

— Все нормально, Ань? Ты будто охрипшая.

— Нет. Просто захожу в кафе, говорю тише.

— Понятно. Я говорю, что вчера писали всех на студии одновременно. Приезжал саксофонист, а наш Ярик играл на рояле. Прикинь! На рояле! Я даже не думал, что он так умеет. Черт, мне до сих пор не по себе. Все в наушниках, идет длинный проигрыш, звуки клавишных заставляют все внутри трепетать, а мы просто стоим и ждем своей очереди. Так завораживающе тихо! Потом вступает Леська. Она поет под рояль первый куплет, затем припев, и даже женщины на бэках замирают, высчитывая секунды, чтобы вступить.

— Это та красивая медленная песенка, да?

— Да! А потом все так неожиданно начинает оживать.

И я рассказываю ей все до мельчайших деталей. Как не спеша со второго куплета начинал пощипывать струны. Осторожно, словно боясь нарушить тишину и плавность мелодии. Как Ник осторожно постукивал палочкой с наконечником по тарелке, улыбаясь нам и кивая. Как голос Леськи вдруг стал громче и за секунду раскрутился до высшей точки, будто вихрь, усиленный пением бэк-вокалисток. Как взорвалась вдруг музыка, подхваченная духовыми и ударными. Как наша вокалистка начала подниматься на носочках и буквально подпрыгивать, напрягаясь и краснея в попытке выдать самый чистый и высокий звук. Как внезапно все стихло, и остался один лишь рояль, позволяющий мелодии плавно угаснуть, превратившись в интимное перешептывание клавиш.

Рассказываю, как потом пил кофе до утра и засыпал лицом на табулатурах, одним лишь ухом уже слушая, как сводят и мастерят записанное. А рано утром ребята уехали на радио, у них был эфир. И Боря с радостью занял среди них свое законное место, от которого был несправедливо отлучен в студии. И именно его встретили фанаты на выходе из офиса. Его и остальных. Не меня. И мне все равно, потому что я хочу домой. К ней.

А ей некогда.

— Некогда?

— Да, Паш, мне нужно идти.

Я стою на месте, но мое сознание будто отбрасывает к противоположной стене.

— Хорошо…

— Не обижайся, пожалуйста, у меня здесь срочное дело.

— Ты уверена, что не нужна моя помощь?

— Нет. — Ее голос совсем осип. — У вас там работы на месяц вперед.

— Ань, я просто сессионный музыкант для них. Не занимаю место Бори в группе. Уеду, возьмут на мое место другого. У меня здесь слишком много свободного времени, пока они везде катаются. Я мог бы проводить его с тобой.

— Паш, я не знаю…

— Хорошо, беги, перезвоню вечером.

Со злостью жму на «отбой» и выбрасываю трубку в угол. Беру гитару, сажусь, навалившись на стену, и пытаюсь уловить мелодию, крутившуюся в голове до этого самого разговора. Она была какой-то нежной и лилась, словно речка, но пальцы выдают теперь что-то жесткое, звонкое и гулко отдающее обидой.

Анна

Так и застываю возле незнакомого подъезда с железной дверью, выкрашенной в красный цвет. Прижимаю телефон к груди. Мне так хочется разрыдаться! Никогда не была плаксой, но то ли гормоны скачут, то ли Пашкин голос так подействовал. В душе крайне дерьмово оттого, что пришлось его снова оттолкнуть. Но как иначе?

Он мог бы взять меня сейчас за руку, зайти вместе в эту дверь, помочь, поддержать, защитить, но что-то внутри моего сознания до сих пор сопротивляется. Каждый должен извлечь свой урок из сложившейся ситуации. Каждый должен прийти к решению своим путем. Каждый должен понять, что важнее в жизни. И где именно это важное для него находится.

Убираю телефон в карман, рассматриваю цифры на табличке. Собираюсь с духом, чтобы нажать нужную кнопку на домофоне, как вдруг дверь открывается и из нее выходит молоденькая девчонка. Лет семнадцати-восемнадцати, худенькая, светлые волосы, почти прозрачные зеленоватые глаза. Смотрит на меня, как на потерянную, (а я такая и есть), и решает придержать дверь.

— Все нормально? — Интересуется она и бодро отступает в сторону, позволяя пройти.

— Да, спасибо, — едва сохраняя равновесие, мычу и хватаюсь за стену.

— Эй, подруга, ты чего бледная такая? — Спохватывается незнакомка и аккуратно берет меня за локоть.

Не сопротивляюсь. Мне не хватает воздуха, голова кружится, в ногах слабость. Не завтракала да еще и распереживалась. Одно к другому, одним словом.

— Все хорошо, — мотаю головой из стороны в сторону и делаю нетвердый шаг по направлению к лестнице.

— Сама-то дойдешь? — Девчонка упорно держит меня за руку, готовая подхватить меня в любой момент.

Усмехаюсь. Вроде разница у нас с ней всего-ничего, а меня почему-то возмущает, что она ко мне не на «вы». Мысленно ведь каждый день стараюсь привыкнуть к своему новому статусу женщины в положении. Трудновато это сделать, когда у тебя еще даже живот не вырос, но готовиться морально уже пора начинать.

— Дойду-дойду. Спасибо, — отчаянно киваю, в уме прикидывая, на каком этаже располагается нужная квартира.

Кажется, на втором.

— Ты к кому? — Не отстает русоволосая красотка. — Давай, провожу. Страшно мне за тебя. Ты будто привидение увидела.

— Я… Я на второй. Сама справлюсь, спасибо.

— Ну, как знаешь! — Усмехается она, отпускает руку и наваливается на перила, чтобы проводить меня пристальным взглядом.

Поднимаюсь по ступеням, пытаясь решить, чего хочу больше: убежать отсюда немедленно, блевануть, поесть до отвала или в туалет по-маленькому. Хочется всего сразу. А еще реветь и шоколадку.

Нахожу нужную квартиру и застываю, ощущая покалывание в затылке и в кончиках пальцев. Вот оно. Здесь меня ждет ответ. Нужно только нажать на кнопку звонка. Но что я ему скажу? Вдруг откроет кто-то другой? Кем представиться? Может, стоит прикинуться кем-то? Тогда кем?

Не дав себе времени на раздумья, поднимаю руку и… понимаю, что звонка на двери нет. Интересно. Сжимаю пальцы в кулак и робко стучу. Затем еще раз и еще. Стук гулко отдается в стенах подъезда, но открывать мне никто не спешит. Припадаю ухом к двери. Тихо. Мертвая тишина.

Ну, что ж. Значит, не судьба. Очередное головокружение заставляет меня схватиться за ручку. Опираюсь и ощущаю мягкость. Дверное полотно будто пружинит. Туда-сюда. Понимаю, что дверь не закрыта, и испуганно замираю.

В голове рождаются шальные мысли.

Ну же. Открывай. В номер к Джону вломиться тебе же ничего не помешало? Так проделай то же самое еще раз. Давай уже, давай.

И я сдаюсь. Вспотевшей рукой хватаюсь за ручку, дергаю на себя, и дверь, оказавшаяся тонкой и легкой, с тихим скрипом открывается наружу. В нос ударяет слабый запах сырости и старья.

— Есть кто? — Спрашиваю тихонько. И уже громче добавляю. — Ау! Добрый день!

Снова стучу по дверному полотну и, не получив ответа, делаю шаг внутрь. Нащупываю пальцами выключатель, нажимаю и, когда коридор, наконец, заливается светом, прикрываю за собой дверь. Оглядываюсь. Если честно, снимать обувь в такой обстановке совсем не хочется. Вешалка в прихожей буквально завалена грудой несвежей одежды, воняющей табаком. Протертый до дыр линолеум выглядит грязным, темным и местами ободран. Обои на стенах давно выцвели и отслаиваются целыми кусками.

Морщусь. Переступаю через чьи-то, явно мужские, тапки, обхожу заляпанные глиной тяжелые ботинки размера, наверное, сорок пятого, и, вытянув шею, заглядываю в коридор. Ага, ясно. Однокомнатная квартира. Слева кухня — видны табуретки, стол и высокий холодильник времен перестройки. Из окна падает свет, поэтому отлично можно разглядеть царящий там беспорядок. Прямо напротив меня — дверь. Немного приоткрытая, занавешенная каким-то барахлом.

Снять, не снять обувь? Еще раз скольжу взглядом по немытому уже несколько лет полу и делаю решительный шаг вперед. На этот раз дверь открывается совсем бесшумно. Останавливаюсь на пороге комнаты и качаю головой. Занавесок на окнах нет. Паркет потерт, местами буквально до дерева. Одну из стен занимает стеллаж: эдакий квадрат, поделенный на секции, как шахматная доска. Он сверху и донизу забит всевозможными книгами. Возле другой стены — телевизор. Надо заметить, шикарнейший LED, даже немного не вписывающийся в подобную обстановку.

Ровно посередине — стол, закиданный мусором и газетами, на которых сверху стоит пустая бутылка из-под коньяка. У окна — большой диван. На нем — тело.

Тело!

Боязливо ступаю внутрь и еле сдерживаю рвотный позыв: в воздухе стоит едкий запах перегара. Затыкаю нос, на цыпочках подхожу к лежащему на животе мужчине и с интересом разглядываю. Неторопливо, пристально, запоминая каждую деталь и привыкая к неприятному выдыхаемому им запаху алкогольных паров.

Незнакомец спит. На нем длинный халат, перевязанный поясом на талии, на ногах черные дырявые носки, длинные руки свисают плетьми. Наклоняюсь ниже. Теперь умиротворенное лицо приобретает уже знакомые очертания. Под густой седой с легкой рыжинкой бородой и волосами пару лет не знавшими стрижки угадывается тот молодой парень с фотографии. Да, похож. Это точно он. Только теперь превратившийся в рослого, осунувшегося мужчину, накачавшегося алкоголем до беспамятства.

Стою над ним долго, слушаю ровное дыхание, разглядываю каждую морщинку на бледном лице. Вряд ли. Очень вряд ли. У нас с вами совершенно ничего общего. Зря я пришла. Вы не можете быть моим отцом.

Зря.

Разворачиваюсь и, пытаясь сохранять самообладание, бросаюсь к выходу. Вдруг останавливаюсь у двери и делаю шаг назад. Медленно поворачиваюсь вправо, уже зная, что увижу. Глаза даже в движении моментально выхватили этот желтый прямоугольник на фоне разноцветных корешков книг. В груди трепещет, ноги подкашиваются, но я все-таки подхожу и беру его в руки.

Маленькая рамочка из пластика. Десять на пятнадцать сантиметров. А в ней фото девушки, так похожей на меня. Просто нереально похожей. Прическа по моде тех лет: длинные тонкие пряди тянутся от ушей вниз, а на макушке будто взрыв — волосы пышные, с рваными краями, начесанные и обильные залитые лаком. В ушах массивные клипсы.

Мама.

Моя мама.

У нас дома нет такой фотографии, поэтому рассматриваю ее долго, стараясь запечатлеть в памяти, какой она тогда была: молодой, задорной, с искрящимися счастьем глазами. Такого взгляда, как на этом фото, я, пожалуй, не видела у нее никогда. Ставлю рамочку обратно на полку и в поисках чего-нибудь интересного принимаюсь обходить комнату по периметру, но больше, кажется, ничего подобного нигде нет.

Снова возвращаюсь к дивану, наклоняюсь над спящим мужчиной и тихо говорю:

— Простите.

Но тот даже и не думает двигаться. Видимо, мертвецки пьян.

— Эй, — пробую уже громче, — простите, пожалуйста!

Ни единого признака жизни. Он, вообще, дышит или нет? Только что ведь сопел. Дрожащей рукой касаюсь его плеча, слегка похлопываю:

— Герман. Вы же, Герман, да? Герман Петрович?

Наконец, он начинает шевелиться, но глаз не открывает. Мычит:

— Ннн… Не…

— Вы не Герман? Но я думала…

Тело шевелится, стараясь приподняться с подушки, но тут же падает:

— Не принимаю.

— Что?

— Прих… — Еле шевелит ртом. — Приходите завтра… М… М…

Что он там мелет? Тяжело вздыхаю, глядя, как мужчина с трудом пытается разлепить веки. Наклоняюсь ближе как раз в тот момент, когда он с трудом продирает глаза и щурится, чтобы попытаться меня разглядеть.

— А-а-а! — Вдруг начинает реветь он, словно очнувшийся от спячки медведь, и хватает меня пальцами за щиколотку.

— Аа-а-а!!! — Визжу я, резко дергаю ногой, вырываюсь и бегу прочь.

Хлопаю дверью, сбегаю по лестнице и проношусь мимо той самой девчонки, заходящей обратно в подъезд. Задевая ее плечом, слышу:

— Вот теперь точно привидение увидела. Осторожнее, пожалуйста!

— Извини, — бросаю, мельком обернувшись и увидев, как она потирает ушибленное плечо. — Извини.

И бегу быстрее. Куда-нибудь, только подальше от всего этого ужаса и странного пьяницы с седыми лохмами, густой бородой и пугающими синими глазами.