25

Моментально ссутуливаюсь, пытаясь втянуть живот и самым глупейшим образом улыбаюсь. Провалиться бы сейчас под землю! И зачем только Пашиной маме понадобилось приходить в детский магазин? Что она здесь забыла?

Лихорадочно протягиваю девушке-продавцу товары и тяжело выдыхаю, когда Елена Викторовна провожает мои покупки заинтересованным взглядом. Пожалуй, это даже ужаснее, чем появиться перед ней голой.

— Здравствуй, — прищуривается она. Уголки ее губ приподнимаются. И меня вдруг пронзает от мысли о том, что вижу в ее улыбке и Машу, и Пашу… И, возможно, та же улыбка будет и у моего ребенка… — Что ты здесь делаешь, Аня?

— Две тысячи двести, — бодро изрекает девушка за кассой.

И я, стараясь не дергаться, словно паралитик, начинаю рыться в поисках наличности в своей сумочке, из которой прямо к ногам женщины, не подозревающей, что она готовится стать бабушкой, вдруг падают цветные коробочки с витаминами. На них большими, будь они прокляты, буквами написано «Мама».

Трясущимися руками собираю их, прячу обратно в сумку, достаю мятые банкноты и кладу на стойку.

— Вот, — откашливаюсь, продолжая тянуть улыбку от уха до уха, — выбираю подарки подруге!

Если бы еще не заикаться, когда врешь, было бы совсем отлично.

Когда брови Лены Викторовны вдруг взлетают вверх, соображаю, что натворила. Но уже поздно.

— Не Маше, надеюсь, — прожигая взглядом книгу, выдает она.

Блин. Блин. Бли-и-ин…

— Нет, — хватая пакет с покупками, смеюсь я. — Это нашей подруге… Зое.

Женщина кивает:

— Ваша подруга Зоя… Ну, да. Что-то не припоминаю такую…

Конечно, не припоминаете! Потому что я ее выдумала! Хорошо, хоть не назвала Аделаидой или Офелией…

— Да. Зоя… — Развожу руками. — Мы с ней… учимся вместе.

Разглядываю забавный костюмчик с жирафами в ее руках. Закрытые ножки, пуговички на кнопочках. Размерчик будто на куколку, такой маленький.

— А вы здесь какими судьбами?

Та-да! Вот это облегчение, когда удается вдруг перевести стрелки.

Но женщина не теряется, ее лицо сияет:

— Это моему крестнику.

Кому? Пашка ничего не говорил ни о каких крестниках. Ах да… Разве же у нас с ним было время поговорить об этом? А вот Машке выговор.

— Не знала, что у вас есть крестник.

— Да. — Она расплачивается с кассиром, продолжая рассматривать меня недоверчивым взглядом. — Подруга родила третьего, вот иду к ней в гости.

— А-а… Ясно. — Прижимаю пакет к груди. — Ну, ладно, побегу. Мне пора! Всего доброго!

В последний раз улыбнувшись, разворачиваюсь и на ватных ногах припускаю прочь. Быстрым шагом удаляюсь в сторону ресторанного дворика и ни разу оборачиваюсь, пока не добегаю до свободного столика. Падаю на стул, стараясь отдышаться. Ставлю локти на стол и закрываю руками лицо.

«Что ты делаешь? Что ты делаешь?!» — ругаюсь про себя.

Вдруг над ухом кто-то демонстративно кашляет. Сдвигаю пальцы, вижу тетю Лену, но выбраться из своего «укрытия» не решаюсь. Она устало вздыхает и садится напротив.

— Паша знает? — Спрашивает, глядя прямо в глаза.

Убираю руки и складываю их на коленях. Воцаряется неловкое молчание.

— О чем? — Широко распахиваю веки.

Хреновая из меня актриса, ничего не скажешь.

— Что ты ждешь ребенка. — Говорит она, наклоняясь ко мне.

— Кто? Я?! Аха-ха! — Выпаливаю на выдохе, стараясь казаться удивленной и беззаботной. — Как вы могли такое подумать? Из-за моих покупок, что ли?

Нервно тереблю подол платья, но лицо женщины не меняется. Мне хочется сгореть от стыда.

— Знает? — Вновь спрашивает она. Ее глаза наполнены не злобой, в них…теплота и участие.

Ну, же. Давай, скажи тете Лене, что ей предстоит скоро стать бабушкой. Не прибьет же она тебя. Так, отматерит, может, или отчитает в сердцах. Станет уговаривать сделать аборт. А, может, посочувствует? Или… Не узнаешь, пока не скажешь.

— Это ведь его ребенок? — Звучит очередной вопрос.

Но у меня снова будто пропадает дар речи. Реальность трещит по швам, напоминая, что она реальность и есть. Давай, говори. Но язык не слушается.

— Аня, признавайся уже, не бойся. — Ее ладонь мягко ложится поверх моей. — Или мне ждать, пока из твоей сумочки не выпадет фотография с УЗИ?

Молчу.

— Это Пашин ребенок, да?

— Да, — говорю, помолчав немного.

И с души будто падает тяжкий груз.

Лена Викторовна прижимает руку к сердцу.

— Он знает? — На ее лбу множатся мелкие складочки.

Отчаянно мотаю головой из стороны в сторону. Меня лихорадит. Сейчас натянутая внутри меня пружина напряжения лопнет, и на волю хлынет водопад слез.

— Почему не скажешь ему? — Ее рука неожиданно крепко сжимает мои пальцы.

Медленно поднимаю взгляд и вижу такое умиротворение на ее лице, такое сопереживание и теплоту, что воздух с шумом тут же покидает мои легкие.

— Не знаю. — Всхлипываю, вздыхая мелко и часто, боясь, что упаду в обморок.

— Вот так новости.

— Ага.

Мы молчим.

— Аня. — Теперь она держит меня за обе руки. Ждет, когда снова наберусь смелости посмотреть ей в лицо. И мне приходится, поборов стыд, сделать это. — Послушай. Ты не должна бояться. Разве ты не знаешь Пашку? Он рос без отца, знает, что такое ответственность. Никогда так не поступит. Не бросит вас.

— Нет! — Восклицаю я, сжимаясь в комок. — Вы просто ничего не знаете! Зачем это ему сейчас? Это все только испортит.

— Что испортит? Кто? — Она улыбается, кажется, совсем не понимая. — Ребенок испортит?

— Понимаете, мы же были друзьями. Просто. — Что-то горячее уже жжет щеки. — Никто же не знал. Ничего же. Никаких предпосылок, просто друзья. — Тяжело выдыхаю. Мысли никак не хотят складываться в предложения. — Потом раз, и все. Вместе. Да мы даже не поняли сами, что это было. Как можно за такой короткий срок понять, любовь это или нет. Да еще и обидели друг друга. Сильно!

Лена Викторовна выглядит бледнее обычного. Ну, вот, я ее довела.

— Все же поправимо, — тихо говорит она. — Хорошо, что мы с тобой встретились. Пусть даже вот так.

— Я не могу так! Не хочу его заставлять быть со мной из-за ребенка. Это же на всю жизнь! Это как… как… пытаться склеить чашку с помощью киселя, я не знаю, или…

— Анечка, — ее голос такой тихий, а тон такой проникновенный, что мне приходится замолчать, — вам просто нужно поговорить. Знаю, что сейчас все представляется тебе большой серьезной проблемой, но, на самом деле, все решается очень просто. — Ей тяжело даются слова. Еще бы, такие новости. — Паша любит тебя. И это совершенно очевидно. То, как он смотрит — он ни на кого в жизни так не смотрел. То, как говорит о тебе — у него даже глаза светятся. Я своего сына никогда таким не видела.

— Правда?

— Да. Тебе нужна сейчас его поддержка.

— Не знаю. Не знаю.

— Увидишь, он обрадуется.

Смотрю на нее удивленно.

— А вы? Разве вы хотели, чтобы вот так? Чтобы непонятно как, непонятно от кого?

Теперь ее лицо удивленно вытягивается.

— Как это непонятно от кого? Разве бы моя дочь стала дружить с кем попало? Я, конечно, в шоке, но… в приятном, скажем так.

— Все равно это неожиданно и… и очень рано! Для нас обоих.

Ее ладонь похлопывает мою руку.

— Мне было столько же, сколько и тебе, когда родились мои дети. И, знаешь, мой муж не любил меня так, как тебя любит Паша. Тебе… очень повезло. А по поводу того, что вы, как ты говоришь, «просто друзья» — это зря. Из друзей получаются самые лучшие мужья. Могу доказать тебе.

— Не стоит.

— Ты случайно не голодна? Хочешь перекусить?

Оглядываюсь. Вокруг шумно, много народу, в нос бьет запах картошки и бургеров. Тошнота больше не накатывает.

— Я не против.

— Тогда пошли. — Она встает и протягивает мне руку. — Здесь недалеко.

Пока мы шли по улице, мама моего парня задавала мне кучу вопросов, делилась опытом и травила разные байки. Приятно было на душе просто оттого, что могу поделиться с кем-то, кто меня поймет. Токсикоз, роды, растяжки — мы обсудили гораздо больше, чем полагается для первого тесного общения со свекровью. И вообще, ее реакция… Ну, знаете… Эта женщина очень сильно меня удивила.

— А знаешь, какие у меня были прихоти? — Смеется тетя Лена, открывая передо мной дверь маленького кафе. На вывеске изображен кусочек пиццы, рядом название заведения «Amata».

Знаю-знаю. Но отвечаю:

— Нет.

— Ужасно хотелось грецких орехов. Странно, да? Ни тебе соленых огурчиков, ни вредной колбасы. Вот, правда, к вечеру начиналось безумие — каждые полчаса хотелось попеременно то одного, то другого. Аж до слез. Но это только в самом начале беременности, потом устаканилось.

— У меня что-то похожее.

— Ох, все, мы пришли.

Оглядываю помещение. Очевидно, мы в небольшой семейной пиццерии: маленькие столики, симпатичный интерьер, прозрачные окна в пол. Весь зал занимает квадратов восемьдесят, но от этого только уютнее. К тому же, заведение явно пользуется спросом у посетителей — все столики заняты. Жалко. Я бы поела сейчас пиццы.

— Пойдем, нам наверх, — она тянет меня за руку.

— Куда?

Иду за Леной Викторовной к небольшой лестнице, прячущейся за барной стойкой. От меня не ускользает факт того, что официантки знают мою спутницу. Они мило здороваются и не собираются преграждать ей путь.

— А нам можно? — Спрашиваю шепотом.

— Да, — смеется тетя Лена. — Они живут над кафе.

— Хорошо устроились, — присвистываю я.

Мечта, а не жизнь. Встал утром, спустился, открыл дверь и принимай посетителей. Никуда не надо бежать с утра пораньше, можно лишние полчасика понежиться в постели в свое удовольствие. Интересно, они не будут против, что моя, прости господи, свекровь (Что за слово только такое? Звучит ужасающе) притащила меня к ним без приглашения?

Мы поднимаемся и оказываемся в большой светлой комнате. В широкие окна врывается свет, за ними открывается шикарный вид на город. Не гостиная, а просто мечта какая-то! И дизайн интерьера довольно милый, просто и без изысков. Минимализм.

Лена Викторовна, как ни странно, врывается сюда без стука, бросает сетки на диван и радостно кричит:

— Тук-тук!

Подхожу к окну и смотрю вниз на проезжающие по улице автомобили.

— О, вы пришли, наконец-то! — Из двери одной из спален появляется молодой мужчина. Высокий, худой, со взъерошенными светлыми волосами. Вид у него измученный и какой-то взбудораженный, но серо-синие глаза светятся радостью. Он вытирает ладони о джинсы. — Вы… с подружкой?

— Это Аня, — представляет меня тетя Лена, приобнимая незнакомца, — девушка моего сына.

— Та самая Аня? — Он качает головой. — О-очень рад!

И жмет мне руку. Стараюсь не выглядеть чересчур пораженной. Отхожу назад.

— Дмитрий. — Представляется мужчина, разворачивается и снова удаляется в спальню. — Лена, посмотрите пока за Костиком, хорошо?

— С удовольствием, — почему-то особенно радостно щебечет моя спутница, направляясь следом за ним.

— Они опять накосячили на кухне, а мне разгребать. Всех строить надо! Засранцы! Прошу прощения…

Он несет в руках какой-то кулек и осторожно передает тете Лене. Та берет его на руки аккуратно, словно боится разбить содержимое. Когда хозяин дома, закатав рукава, спешит к лестнице, она бросает вдогонку:

— Мить, а пустышка где?

Мужчина смеется:

— Мы без этого добра уже в третий раз обходимся. Если заплачет, зови Еву, она как раз уже выходит из душа.

Пустышка? Заплачет? Меня терзают смутные сомнения о значении этих слов.

— Хочешь подержать? — Вдруг подходит ко мне Лена Викторовна и, не давая опомниться, сует в руки загадочный сверток.

— Нет-нет-нет! — Пытаюсь открещиваться, но он уже в моих руках.

Сучит ручками и ножками, забавно причмокивает и кряхтит. Осторожно сажусь на диван и забываю, что нужно дышать. Такой маленький, совсем крошечный. Ребенок лежит, одетый в тонкий хлопковый боди и обернутый пеленкой. Смотрит прямо на меня. И хлопает глазами. Хлоп-хлоп. И я хлопаю в ответ, боясь пошевелиться.

Реснички у него длиннющие, волосы тонкие, светлые, торчащие вверх густым мягким пушком, ротик забавно приоткрывается, надувая красные губки. Вылитый человечек. Вот самый настоящий. Хотя… в общем-то так и есть. Просто я таких младенцев еще не видела и на руках не держала.

— Какой… красивый, — шепчу садящейся рядом со мной тете Лене.

— Да, — соглашается она.

Мы обе очарованы. У малыша такие крошечные пальчики. С самыми настоящими ноготками. Он сжимает и разжимает их, а у меня внутри разливается какое-то особое тепло, прежде не знакомое и не ведомое. Казалось бы, что такого. Маленький человек. Но происходящее поражает меня своим волшебством. Это настоящий человек, понимаете? Настоящий!!!

Меня буквально трясет.

— Еще месяц, и он будет узнавать своих. Тогда его вот просто так не подержишь, закричит. — Улыбается тетя Лена. — Да, Костик? Прелесть, а не пацан, правда?

Выдыхаю:

— Ага.

Вроде как. Лично я пока в шоке. Мне бы валерьяночки.

— С моими было тяжелее. — Вздыхает она. — Один начинает орать, второй подхватывает. Одного усыпишь еле-еле, второй просыпается, кричит, заводит первого, и понеслась! И так бесконечно. А здесь… милое дело. Ест, спит, улыбается.

И в ту же секунду на губах малыша появляется подобие улыбки. Едва заметные ямочки проявляются на щечках. И мне кажется, что удивительнее этого, мне вряд ли что-то удастся увидеть. Улыбаюсь ему в ответ.

— Я тогда медсестрой работала, когда ее привезли к нам. Еву. — Лена Викторовна качает головой, стараясь привлечь внимание ребенка. А я в это время медленно вдыхаю сладкий запах, исходящий от его розовой нежной кожи. — Побитая вся, грязная. Ее тогда один уголовник похитил на дороге, прямо из машины, держал в подвале и собирался измываться. Чуть не убил. Но девчонке удалось вырваться и сбежать.

— Да. Кто-то из проезжающих мимо водителей подобрал ее на дороге, всю измученную, полуживую, и привез в приемное. Помню, ухаживала тогда за ней, отмывала, раны обрабатывала. И вдруг приходит наш врач и говорит ей, что она беременная. Ушел он, а она сидит такая вся испуганная и смотрит в одну точку. Я вроде утешать, а Ева в слезы. Вот точно так же мне и говорит, как ты: он же мой друг, зачем ему, вдруг это не любовь.

— Это про него? — Указываю на лестницу, по которой недавно спустился вниз мужчина.

— Да, — улыбается свекровь, — про Митю. Он тогда ночевал две ночи в коридоре, извелся весь, ждал, когда она очнется. Не Ева не захотела ему говорить про ребенка. Выгнала его. Пошел парень весь расстроенный из отделения. Стою, значит, возле прачечной, с ноги на ногу переминаюсь и все думаю, сказать или не сказать ему. Уйдет же. Вдруг насовсем. Да вот только не мое это дело. И вдруг она из-за угла вылетает. — Тетя Лена взмахивает руками и картинно зажмуривается. — Летит к нему на всех парусах в ночнушке больничной да на полусогнутых. А сил-то нет, приходится руками за стены держаться. Бросаю, значит, свою тележку и несусь к ней навстречу. И вовремя — падает девчонка прямо на пол.

— И все?

— Нет. И кричит ему. А он не слышит.

— Как в кино.

— Да. — Она смеется. — А потом Митя вдруг разворачивается и бежит к ней. И девчонка-то перед тем, как в обморок хлопнуться, и выдает ему новость, что он папашей станет.

— А он?

— А он тоже чуть не падает. То ли от испуга, то ли от счастья. Я тогда и не знала, что, правда, любовь у них. Потом уже поняла, когда парень каждый день стал ходить к ней в больницу. Цветы таскал, спал в ее палате на стульчике у окна.

— Значит, все хорошо закончилось?

— Ну, видишь ведь, троих детей народили. Ржали они постоянно, стоило им вдвоем оказаться, спать больным не давали. Он ей что-то рассказывает, а она все хихикает. И так нежно, помню, за руку держал. А в глаза как смотрел. У меня даже в душе все переворачивалось. Бывает же…

Поднимаю глаза и вдруг вижу, как на нас надвигается что-то большое, мохнатое и виляющее хвостом из стороны в сторону. Лабрадор! Не успеваю вскрикнуть, лишь прижимаю к себе ребенка и опускаю голову, когда здоровенная псина подходит и утыкается в мою макушку носом.

— Мартин, привет! Привет, дружище! — Смеется Лена Викторовна.

Понимаю, что голову мне не откусили и тихонько выдыхаю. Ну, и дела.

— Предупреждать надо, — боясь поменять позу, говорю я.

— Не бойся, он не укусит.

В это время собака обнюхивает, тщательно вымазывая своими слюнями, мои волосы. Приподнимаюсь и тут же получаю языком в лицо. Ы-ы-ы! Не успеваю убрать кроху из зоны поражения, как пес облизывает и его щечку. Тетя Лена, наконец, решает спасти нас и принимает удар на себя. Она хлопает руками в грудь, и здоровяк прыгает на нее вперед лапами. Боже праведный, они так обнимаются… А с Пашиной мамой довольно весело. Местами неожиданно, но весело точно.

Отодвигаюсь на другой край дивана, чтобы нас с Костиком не пришибло случайно хвостом, бьющим то в одну сторону, то в другую. Смотрю на их ласки и понимаю, что моя Ветка просто личинка собаки по сравнению с этим монстром. А он еще и ребенка лизал. Языком! Это как, вообще? Где-то в Москве, узнав об этом, наверное, крестится Малышева и все сотрудники передачи «Здоровье».

В эту секунду в комнату входит женщина. Девушка! Язык не поворачивается называть ее по-другому. Легкое домашнее платьице, распущенные каштановые волосы длиной аж до самой талии, на лице ни единого грамма косметики, лишь яркий румянец. В одной руке у нее погремушка, в другой смешная девчушка лет двух-трех в ярком платьице и с такими же длиннющими каштановыми как у матери волосами.

Девушка скользит по гостиной взглядом и вдруг останавливается на мне. В эту же секунду мне хочется переложить Костика на любую поверхность и отойти, ведь еще неизвестно, как мамаша отреагирует на то, что ее драгоценного сыночка вручили какой-то незнакомой девчонке. Но светло-зеленые глаза не кажутся злыми, они смотрят заинтересованно, перемещаясь поочередно с меня на тетю Лену и обратно.

— Уже познакомились с Мартином? — На лице незнакомки зажигается яркая улыбка.

Тяну лыбу в ответ. Будет прекрасно, если она сейчас успокоит пса и заберет своего ребенка к себе на руки. Потому что у меня уже передозировка ощущений за целый день. А здесь еще все так пропитано любовью, семейственностью и счастьем, что мне дико хочется, чтобы они меня удочерили.

— Привет, — хохочет Лена Викторовна, вставая с дивана. Подходит, целует в щеку маленькую девчушку, затем ее маму и забирает малышку к себе на руки. — Мила, моя хорошая, как твои дела? Какое мама с папой тебе красивое платьице купили! Нарядное! А что это у тебя в ручках, Мила?

— Кука! — Улыбается девочка, крепко держа в руках пластмассового пупсика.

— А как зовут твою куклу?

— Мася.

— Маша? — Тетя Лена радуется так, будто малая рассказала ей теорему Пифагора. Прижимается к нежной шее малышки лбом и закрывает глаза. — Моя ты хорошая!

А-гу-гу-гу. А-сю-сю-сю. Голова идет кругом. Но, надо признаться, это весело. А еще, моя свекровь — просто супер. Вот честно. С ней почти так же весело, как с Машкой. Повезло Диме, вот моя мама Павлику регулярно бы мозги выпиливала, а эта все время улыбается.

— Не плачет? — Подходит ко мне длинноволосая девушка. Наклоняется над свертком.

— Не-а, — застываю и нервно облизываю губы.

Чувствую себя сапером, который не двигается, боясь, что мина детонирует. Вытягиваю руки, но мамочка не торопится забирать малыша.

— Раз не плачет, держи. — Она вкладывает в руку сына погремушку и отходит.

Одно движение, взмах руки, погремушка ударяется мне в лоб и отлетает на пол. Девушка от всей души смеется, затем говорит:

— Ой, прости. — Поднимает игрушку с пола и опять подает ребенку.

Разве их не полагается стерилизовать? А? В таком случае, думаю, ее не сильно расстроит тот факт, что пес минуту назад целовал ее сына. Перевожу взгляд направо и вижу, что ее дочурка уже висит на шее у собаки и даже пытается карабкаться вверх, как по канату. Глаза расширяются от испуга, но псу, похоже, совершенно по фиг. Он стоит, качаясь от ее веса, и не думает убегать. Высунул язык и терпит. Хотя, если судить по взгляду, возможно даже балдеет.

Веселая семейка!

— Я — Ева. — Девушка протягивает руку и смеется, понимая, что не могу сейчас ее пожать. — А ты… Аня? Да?

Боже праведный! Тетя Лена что, всем успела про подружку своего сына рассказать?

— Аня. Да. — Растерянно киваю головой.

Ну, да. Наверняка, это было что-то вроде: «Прихожу я сегодня домой, включаю свет, а там мой сын, который только-только вчера закончил школу, мой недотрога и одуванчик, развлекается с голой девицей! Он повзрослел, как же я этого не замечала раньше? Что мне теперь делать?». И после сегодняшних новостей у них появится новый повод поговорить обо мне: «Я же думала, что он ничем таким не занимается, а они меня бабушкой сделали! За что? За что?»

Поворачиваюсь к Лене Викторовне. Они с малышкой уже накрывают на стол, раскладывают на скатерти необходимое. Она — тарелки, девчушка — салфетки. Нет, если даже она обсуждала меня в таком свете, имела полное право. Я, и правда, ее чуть с ума тогда не свела.

Пока все вокруг суетятся с посудой и смеются, хожу из угла в угол, покачиваясь, и ловлю себя на том, что разговариваю с мелким. Он о-очень забавный. Теперь я знаю, что такое губки бантиком. Малыш так сладко их складывает (в трубочку) и произносит какие-то смешные звуки, что меня захлестывает непередаваемая нежность.

— Да, он у нас спокойный. — Щебечет Ева, заплетая косы дочери, сидящей теперь за столом на высоком стуле. — Даже удивительно! Ленка круглые сутки орала, будто ее режут, Мила вечно капризничала, ни на секунду их нельзя было оставить, а этому парню всегда хорошо. Весь в отца.

— И сам вылитый Митька, — соглашается тетя Лена, расставляя кружки.

У меня уже урчит в животе. Готова слона съесть. «Да, Костик? Да». И пробник человека в моих руках улыбается. «Нет, ты не пробник. Гляди-ка, ты самый настоящий пацан! Вон, как сильно сучишь ручками и ножками. Богатырь! А улыбка у тебя — просто чудо. Я сражена. Не думала, что беззубые чуваки могут быть такими очаровательными!»

Потом начинается настоящий бедлам. С первого этажа возвращается муж хозяйки дома. На столе, откуда ни возьмись, появляются морепродукты, рис, курица с грибами, лазанья, домашний хлеб, вино. Все сервировано будто в настоящем дорогом ресторане. Пахнет обалденно.

Через пару минут веселый галдеж усиливается: в гости заявляются друзья этой чудесной пары со своими двумя детьми, приходят с прогулки бабушки и дедушки со старшей внучкой (опять же копией Евы). Все бегают туда-сюда, шумят, веселятся, рассаживаются за столом.

Не успеваю знакомиться со всеми, успеваю только подставлять желающим лоб и щеки Костика для поцелуев, жду, когда все рассядутся и сажусь сама. Наконец, ребенка у меня забирает счастливый отец. Он на удивление ловко управляется с детенышем и даже не смотрит на него, как на диковинную зверушку. Пока я уничтожаю сказочно вкусные блюда, слушаю тосты и млею под ласковым взглядом своей свекрови (привыкнуть бы уже к этому слову), ощущаю себя в каком-то уютном коконе из любви и радости.

Их много. Им легко и весело друг с другом. Кавардак и беспорядок, от которых другие бы давно застрелились, их совсем не смущает. Они шумят, перекрикивая друг друга, веселятся и шутят, одновременно поглощая пищу и играя с детьми. Никого не беспокоят появившиеся от неловкого движения ребенка пятна на скатерти, испачканные пюре от уха до уха детские лица, никто не заморачивается вообще ничем абсолютно.

А хозяйка дома, которая должна сейчас выглядеть уставшей и покрасневшей от злости, почему-то расслабленно хохочет вместе со всеми, периодически успевая поцеловать мужа и засунуть дочери-непоседе ложку с обедом в рот. Апофигей от происходящего накрывает меня тогда, когда она вдруг слегка отвернувшись от стола, чтобы, видимо, не шокировать присутствующих мужчин, начинает кормить грудью Костика. При этом, вот сейчас не падайте, продолжает общаться с гостями, отвечать на вопросы и подкалывать подруг.

Все на ходу. Все на бегу. И все это так естественно, что у меня и мысли не возникает, что происходит что-то невероятное и из ряда вон.

Меня прибивает к стулу. Меня буквально размазывает от испытанного шока. Лена Викторовна знала, чем поразить. Она с разбегу макнула меня в это все с головой.

И эта терапия действует.

Глядя, как довольно причмокивает Костик, кладу вилку на край тарелки. И беззастенчиво смотрю во все глаза. Не верю, что говорю это…

Но. Я. Хочу. Так же!