ЭПИЛОГ

Маша

Единственное, в чем мы сошлись сразу и единогласно: нам не нужна классическая свадьба с глупыми выкупами, вешаньем замков на мосту, народными гуляниями и криками «Горько!». Огорченные сим фактом родители поставили свое условие — белое платье на невесте, строгий костюм на женихе. Мы выполнили его слово в слово.

Почти.

Иначе, это были бы не мы — Маша и Дима.

Надеюсь, что моя мама ревела все-таки от счастья, а не от испуга, когда ее дочь со своим женихом появились на пороге зала бракосочетаний под красивейший аккомпанемент скрипки и рояля. А что? Все, как они и заказывали. На мне белое платье длины миди с открытыми плечами, от пояса вниз поверх пышной юбки тончайшая сетка в пятнышко (под леопарда), на руках леопардовые перчатки без пальцев, на голове золотая диадема в виде кошачьих ушек, на глазах круглые ретро-очки розового цвета. И того же цвета высокие кроссовки на ногах — сумасшедше удобные и красивые хай-топы на шнурках и с липучками.

Мой жених приоделся еще экстравагантнее: строгий леопардовый винтажный костюм по эскизам самого Джона Н., под ним розовая рубашка по моде пятидесятых, на ногах шикарные розовые туфли из кожи питона. Боже! Я чуть не накинулась на него прямо там, возле дверей. Чертовски сексуальный, безумно красивый, любимый, родной, единственный! Да он со своими рисунками на коже даже в обычном сером костюме смотрелся бы экзотично, а уж в этом одеянии был просто катастрофически привлекателен.

Пока все, включая работников ЗАГСа, охали и пытались снимать странную парочку на телефоны, хихикала только Солнцева со своим необъятным животом. Но даже и она не удержалась от слез, когда мы дрожащими руками надевали друг другу кольца и клялись в вечной любви. В ту секунду, когда Дима целовал меня, мне казалось, что это самое естественное, что когда-либо происходило в моей жизни.

Я давно уже За Мужем. За ним. За моим Димой. Просто сегодня мы поставили об этом в известность еще и государство. Чтобы нас не ожидало впереди — мы пройдем это вместе. Вот это — самое главное.

— Я тебя хочу, — сложив локти на свадебный стол, шепчет мне муж, наклоняясь к уху.

— Дима! — В свойственной мне манере ворчу, перехватив его взгляд.

Банкет подготовили в соответствии с нашими пожеланиями. Никакой банальности. В середине зала лучшего в городе ресторана установлен круглый постамент — сцена. Никаких ведущих, тамады и прочего. Гости сами выходят и играют на представленных в их распоряжение инструментах, сами поют и по желанию говорят тосты. Вокруг сцены — танцпол, где можно подвигаться, далее кругом расставлены столы с угощениями.

Полная вакханалия, короче.

— Потерпи еще немного, — нежно смотрю в его глаза, — остался всего час.

Далее мы едем в аэропорт и уезжаем в Лос-Анджелес в свадебное путешествие.

Димка безнадежно, как приговоренный к казни, опускает голову над столом. Его черные волосы едва не касаются содержимого тарелки с салатом из креветок.

— Хочу курить, — стонет он.

— Еще час, и мы будем в самолете, летящем в Эл-Эй.

— Хочу застрелиться…

Хохочет.

— Выпрямись, — толкаю его в бок, — нас снимают. Улыбайся. Будешь показывать это видео своим детям.

Муж натягивает ухмылку и приветствует проходящего мимо оператора с камерой.

— Мы же умоляли их не устраивать русские народные гуляния, — безрадостно напоминает он.

Целую его в шею:

— Ну, это, вообще-то, твоя бабуля организовала хлеб с солью и посыпание наших бедных голов рисом у входа.

— Было даже весело.

— Еще бы. — Под свист и аплодисменты, сопровождающие выступающих, кричу ему в ухо. — Они так мило смотрятся, а поют как!

Дима качает головой и тоже начинает хлопать. На сцене его бабушка и Джон. Старушка играет на гармони и поет, Джон, стоя рядом с широченной улыбкой на лице, выполняет свою основную функцию — в припеве низким хрипловатым голосом вытягивает: «Ва-а-аленки, Ва-а-аленки-и-и, ай да ни под щит ты ста-рэн-кы!»

— Главное, что ба довольна, — смеется мой муж, разглядывая блестящее колечко, просто шикарно смотрящееся на его татуированном пальце.

Джон приехал два дня назад и все это время скрывался в деревне у бабули от наглых вездесущих папарацци. Они с ног сбились искать его по всем гостиницам города, пока парень вместе со своей мамой Джеки и другом Калвином Х. (продюсером, ди-джеем и популярным исполнителем) тусовались в ее доме. Итог двух суток совместного проживания с Марией Федоровной: десять проигранных Джоном партий в настольный теннис, доведение до истерики деревенских жителей его катанием по снегу на тракторе, распитие самогона, братание, обжорство и вот — песня про «Валенки».

Да… Бабуля кого хочешь уделает. Вот и сейчас, сидит за столом и подливает Джеки с Калвином еще самогона.

— А говоришь, для общения нужно английский знать, — усмехаюсь, наблюдая, как Дима ухаживает за мной, подавая бокал шампанского. Целую его в губы, слегка касаясь. Знаю, мы можем эпатировать сегодня гостей хоть поцелуями с языком, хоть жадными объятиями, но дистанцию соблюдать лучше прежде всего из-за нас самих. Очень трудно остановиться, если уже начали целоваться. Каждый раз происходит одно и то же: будто кто-то спичкой чиркнул, и мы горим-горим.

— Двое суток они как-то обходились без переводчика совершенно. — С трудом, кажется, заставив себя оторваться от меня, замечает Дима.

У него в глазах пелена желания, которая проясняясь, превращается в чистое восхищение и безграничную нежность.

— Молодцы! — Кричу, хлопая в ладоши, когда номер заканчивается.

Британец помогает бабуле снять гармонь и спуститься со сцены. Сам же садится на самый краешек постамента и оборачивается к музыкантам. Нет, это не его ребята, те остались в Лондоне. Это наши «Дайверсы»: Ник за барабанами, Яра у синтезатора, Майк и Боря с гитарами наперевес и Леся, устроившаяся возле стойки микрофона, чтобы петь на бэк-вокале.

Она кивает, готовы. В зале все радостно скандируют. Еще бы, популярная в стране группа, взорвавшая хит-парады своей композицией «Где-то есть Ты», и кумир миллионов — сам Джон Н. На одной сцене! Отменив другие выступления! И все ради нас…

Звучат первые ноты — вступают клавишные. Почти одновременно с ними Джон начинает петь (слава богу, уже на английском):

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я совсем не хочу ничего менять.

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я никогда не откажусь от нее, никогда не откажусь от нее!

Леся едва заметно и крайне мягко оттеняет его своим голосом на бэках. Дрожат тарелки и, наконец, взрываются энергичным ритмом барабаны. Гитары ткут шелк мелодии, когда Джон, выплескивая наружу всю свою душу, поет:

Я подвергся стрессу, работая упорнее с каждым днем,

И отдых мне не нужен,

Только сумеешь ли ты смириться с моим отсутствием?

Детка, скажи, ты хочешь этого? Тебе это нужно?

Он встает и двигается по сцене, давай «пять» всем желающим из числа приглашенных. Здесь сегодня наши одногруппники с универа, моя мама со Станиславом, мило воркующие друг с другом родители Ани — рыжебородый Герман и светящаяся счастьем тетя Соня. Здесь деловые партнеры Юрия Павловича, моего свекра, коллеги моей свекрови из «Ла Скала», наши Солнцева с Пашкой. И даже дед Веня — ухажер бабули из деревни. Оставил валенки у входа, надел туфли и пляшет вместе с молодежью на танцполе.

Весело. Не знаю, и зачем нам так хотелось с Димой тихого семейного праздника?

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я совсем не хочу ничего менять.

Наша любовь — просто утомительная игра,

Но я никогда не откажусь от нее, никогда не откажусь от нее!

(прим. «J.Newman — Tiring Game»)

Когда Джон заканчивает петь, зал взрывается аплодисментами. Его белая футболка с надписью «Music is magic» (Музыка — это магия) уже мокрая в районе горловины. Он старался изо всех сил, чтобы порадовать друзей. Настоящий профессионал, на самом деле, по-другому и не умеет. Встаю, чтобы похлопать замечательному музыканту и ребятам. Они все молодцы! Просто звезды!

Мы выходим, чтобы обнять британца и принять поздравления. Обмениваемся парой фраз, усаживаем гостя, выпиваем по рюмочке… Что? Бабуля опять налила всем самогона! Брр… Ну, ладно, если в самолете спросят: «А ю гэнгстаз?», ответим: «Ноу, уи ар рашенз».

Радостно визжим, когда на сцену поднимается Пашка. Собираемся вокруг него и ждем. Светомузыка скользит по темному залу, небольшие переговоры с музыкантами, легкий кивок головой, и мой брат берет микрофон:

— Привет всем! — Немного застенчиво говорит он, глядя прямо на нас с Димой. Внутри все сжимается. Он такой красивый, такой взрослый, серьезный. Честно, наверное, он больше готовится стать отцом, чем Солнцева, скачущая рядом, словно и не на девятом месяце вовсе. — Ребят, я не мастер толкать красивые речи. — Облизывает губы. — И какой бы чуши не нагородил сейчас, вы должны знать, что основной посыл всех моих пожеланий — это всегда быть вместе, дорожить и держаться друг за друга в любой ситуации. Рад, что вы встретились, что полюбили. Вы — точно две половинки одного целого. И жду от вас племянников. Пятерых, не меньше.

— Только не пятерых, — смеюсь я в полной тишине. — Столько не сможем.

— Поспорим? — Усмехается брат.

— Люблю споры, — говорит Дима, обнимая меня и притягивая к себе.

— У нас с тобой разница, — напоминает Пашка, — всего пятнадцать минут, а впереди я уже на целую жизнь.

Он смотрит на Аню, сложившую ладони на круглом животике, и посылает воздушный поцелуй. Подруга отвечает тем же, на ее пальце сверкает огромный камень в золотой оправе.

— Бриллиант, — говорила она вчера, тыкая мне в нос колечком, — не фуфло какое-нибудь. — Рассмеялась, крепко обнимая. — Баланс Суриковых на планете скоро будет восстановлен. Одна Сурикова исчезнет, — намекая на мою свадьбу, — другая появится.

Ужасно рада за них. В потоке общих аплодисментов тонут мои мысли о том, что все очень удачно складывается. Аня подписала контракт: год будет вести в газете свою юмористическую колонку «Девять веселых месяцев», затем еще три года рассказывать про первый опыт в воспитании детей. Пашка пишет музыку для производства (вот это точно хрен знает, что такое — никто до сих пор не врубается), а еще работает в качестве композитора над музыкой для какой-то новой киноленты. Джон не устает предлагать ему сотрудничество, для этого и привез с собой Калвина в качестве тяжелой артиллерии. Живут Пашка с Аней пока в квартире, которую ей подарил ее отец Герман. Мечтают купить дом.

Павлик тоже решает петь на английском. Такая дань уважения иностранным гостям, видимо. Он вступает под энергичные ритмы клавишных и ударных:

Пламя,

Пришло время для пламени, которое будет гореть всю ночь,

Пришло время, чтобы предать свету мои темные оковы,

О да, я борюсь, борюсь, борюсь за то, чтобы быть свободным.

Смотрит на свою невесту. Видит в толпе гостей только ее: все ту же хрупкую девчонку с теперь уже длинными темными волосами, завитыми в упругие локоны, в длинном синем платье в пол, босоножках без каблука и округлившимся до предела животом. Поет для нее, хотя им и слова-то не нужны: когда ты влюблен, за тебя говорит твое сердце.

Сильнее,

Я стал сильнее, чем был раньше.

Пришло время воцариться моему золотому времени,

О да, я борюсь, борюсь, борюсь за то, чтобы быть свободным.

Его голос безумно красив, манера исполнения такая легкая и свободная, такая искренняя, что никто даже не двигается, все предпочитают просто слушать.

И все шансы, которые я использую,

Все перемены, которые совершаю,

Да, они все — ничто,

Потому что все, что мне нужно — это ты!

(Ты — все, что мне нужно, все, что мне нужно — это ты).

Музыка становится лишь фоном для этой красивой истории любви, льющейся из динамиков и эхом отдающейся под потолком. Пашка ни на секунду не отрывается от своей любимой взглядом и, наконец, спускается к ней вниз. Берет за руку:

Я иду бороться со всеми этими проблемами,

И все, что мне в самом деле нужно — это ты

(Ты — все, что мне нужно, все, что мне нужно — это ты).

Я,

Я — растущая сила, которую тебе никогда не укротить,

Яркая причина, которую тебе не удержать.

О да, я борюсь, борюсь, борюсь за то, чтобы быть свободным.

И все шансы, которые я использую,

Все перемены, которые совершаю,

Да, они все — ничто,

Потому что все, что мне нужно — это ты

(Ты — все, что мне нужно, все, что мне нужно — это ты).

Вся моя любовь для тебя, вся моя любовь для тебя!

(прим. «J.Newman — All I need is You»)

Нельзя рыдать, когда у тебя накрашены ресницы, но я это делаю. Блин! Видя, как они танцуют — как Паша обнимает Солнце за плечи сзади, левой рукой гладит живот, правой все еще сжимает микрофон. Да уж, в таком положении проблематичным было бы танцевать медленные танцы, глядя в глаза, — живот мешает, но они и здесь нашли выход.

Вскоре неспешная музыка сменяется быстрой. Начинается новая композиция, и мы с Димой предпочитаем вернуться за стол в объятия друг друга. Майк насвистывает какой-то веселый мотивчик в микрофон, затем барабанная установка дает жару и Леся, поигрывая плечами, запевает на английском:

Я сходила с ума,

Но это нормально, нормально.

Я была одинока,

Но это не страшно, не страшно.

Поворачивается к Майку, словно обращаясь к нему и, смеясь, продолжает:

Мои чувства, я их не скрываю, скрываю, скрываю.

Внутри меня они продолжают пылать, пылать, пылать.

Твои чувства, не стоит скрывать их, скрывать их,

Скрывать их от меня…

На-на-на… это неправильно.

Публика поддерживает одобрительными криками, музыканты заставляют своим ритмом мою кожу покрываться мурашками, мелодия, словно лавина из чистейшего звука, накрывает весь зал. Леся манит гитариста пальцем и поет:

Приди и забери, если действительно хочешь этого.

Приди и забери, если действительно нуждаешься в этом.

Я не чувствую себя такой уж несчастной,

Но это нормально, нормально.

Со мной так плохо обходились,

Но это не страшно, не страшно.

— Ты уверена, что вот эта женщина, похожая на абажур, должна так отплясывать? — Спрашивает, наклонившись ко мне, мой муж.

Поворачиваюсь и нахожу в толпе энергично двигающуюся «яжемать» с огромным пузом.

— Не уверена, — улыбаюсь я, — но они с Пашкой и на лыжах ездят, и фитнесом занимаются. Аня говорит, глупо отказываться от радостей жизни.

— Посмотри, это что, движения из «Криминального чтива»? Эта парочка — точно чокнутые!

— Эта парочка — теперь твои родственники.

Димка долго смотрит на кольцо на безымянном пальце, затем тяжело вздыхает:

— Знал ведь, что должны быть минусы.

— Иди ты! — Толкаю его в бок.

Мои чувства, я их не скрываю, скрываю, скрываю.

Внутри меня они продолжают пылать, пылать, пылать.

Твои чувства, не стоит скрывать их, скрывать их,

Скрывать их от меня…

На-на-на… это неправильно.

Приди и забери, если действительно хочешь этого.

Приди и забери, если действительно нуждаешься в этом.

Когда музыка немного стихает, Леся словно обращается к залу:

Каждый мужчина когда-то был сломлен,

И каждая женщина тоже.

Потом снова подходит к Майку:

Причина, по которой думаю, что я особенная, в том,

Что никогда не была сломлена тобой.

(прим. «J. Newman — Come and Get It»)

Зал вновь наполняют бешеные ритмы. Гости прыгают и танцуют, подпевая словам. Даже бабуля, совершенно не знающая слов и не понимающая о чем песня, отплясывает. Дед Веня не остается в стороне — ходит вокруг нее павлином и выдает такие па, что молодые позавидовали бы.

— Как думаешь, что мои мама с папой нам подарят? — Шепчет мне на ухо Дима, когда музыка вдруг обрывается на самой пронзительной ноте.

— Предлагаешь угадать?

— Да.

Пожимаю плечами.

— Деньги или… деньги.

— Они ужасно оригинальны, правда?

— Как всегда. — Провожу ладонью по его щеке.

Как хорошо, что мы есть друг у друга. Такие разные и такие похожие. Родные. Целую в губы своего мужа (мужа!!!) и представляю, чем мы с ним займемся, когда прилетим в LA. Скорей бы остаться наедине, скорей бы посмотреть его свадебный подарок — он сказал, что набил новое тату с моим лицом. Остается только гадать, где. Даже страшно предполагать, если честно.

Когда начинает играть новая мелодия, удивленно вскидываю брови — узнаю ее с первых нот. Мы частенько в машине слушаем ее с Димой, и мне каждый раз хочется под нее станцевать. Она — волшебная! Трогательная, нежная. Правда, никого из исполнителей на сцене почему-то не наблюдаю. Может, просто поставили трек? Нет, парни сами играют на инструментах. Кто же будет петь? Нужно пригласить на танцпол моего супруга, у нас ведь даже не было первого танца молодых.

Оборачиваюсь и застываю. Эмоции хлещут через край. Нет, только не это. Он что, собирается петь мне?!

Дима стоит рядом со мной, в его руке микрофон. В зале темно, и весь свет направлен сейчас на нас. Вот подстава… Краснею, вспоминая слова песни. Как хорошо, что моя мама не понимает по-английски, такие фразы из уст зятя не каждому придутся по вкусу. Ох, черт, а ведь его-то мама понимает! Ну, и фиг с вами со всеми. Это наше дело, и наша песня, она просто шикарная.

Когда в полнейшей тишине, наполненной лишь легким ритмом клавишных и ударных, из уст моего мужа раздаются первые слова песни, у меня все внутри сжимается от чувства нереальности происходящего. Готова была ко всему, даже к тому, что он захочет весь вечер проторчать на сцене за барабанной установкой, но то, что будет петь — такое предвидеть не могла. Успокаиваюсь почти сразу: Дима даже попадает в тональность, несмотря на то, что его голос слишком низок для подобных партий.

Скажи, что тебе по-настоящему нравится,

Детка, я могу не спешить,

Нам не нужно бороться,

Просто принимай это постепенно.

Его голос обволакивает, сводит с ума, заставляет сердце трепыхаться где-то высоко в горле от дичайшего восторга. Встаю, дрожа всем телом, и беру его ладонь, послушно иду следом на танцпол, останавливаюсь и позволяю себя обнять за талию.

Я вижу это по твоим глазам,

Ведь они никогда не лгут мне,

Я чувствую дрожь твоего тела

И жар между твоих ног.

Мы начинаем не спеша двигаться в ритме танца. Удивительно. Поразительно! Чувствую себя Золушкой. Со мной мой принц, он поет мне. Не важно, о чем, для нас сейчас все песни о любви. Мы дышим друг другом, принадлежим друг другу, плавно качаемся на волнах нашей любви и тонем в глазах, что напротив.

Ты боялась любви и того, что она с тобой делала,

Не нужно убегать, я знаю, что ты пережила,

Простое прикосновение может освободить тебя,

Нам ни к чему спешить, когда мы наедине.

Закрываю глаза, чтобы не видеть вспышек камер, направленных на нас, тону в запахе любимого мужчины, чтобы не слышать восторженных вздохов родителей и остальной родни, прижимаюсь к его сильной груди, наплевав на макияж и условности.

Взрываюсь от любви, возрождаюсь, парю.

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка.

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка…

Никого больше нет рядом. Остались лишь мы. Стоим вдвоем на краю вселенной и мечтаем, куда полететь дальше.

Ты не та, кто может прожить без пары,

Так что, крошка, сейчас самое время,

Я лишь пытаюсь подарить тебе кайф,

Одурманить этими ласками.

Тебе не нужна ночь в одиночестве,

Так что, малыш, я могу это исправить,

Ты лишь должна позволить мне попытаться

Подарить тебе то, что ты желаешь.

Нужно отдать ребятам-музыкантам должное. Музыка получается настолько легкой и ненавязчивой, словно это и не музыка вовсе. Словно так звучит воздух вокруг нас, с таким ровным ритмом стучат наши сердца, так дует ветер и плывут облака. Дима, обжигая меня своим дыханием, продолжает:

Ты боялась любви и того, что она с тобой делала,

Не нужно убегать, я знаю, что ты пережила,

Простое прикосновение может освободить тебя,

Нам ни к чему спешить, когда мы наедине.

Открываю глаза, чувствуя, что на нас направлены десятки глаз. Так и есть: мы окружены танцующими парами, плачущими от счастья родственниками и продолжающими щелкать вспышками камер фотографами.

— Тесфайе, брат, — слишком громко кричит кому-то Калвин, снимая нас прямо во время видео-звонка, — мне Джон обещал звезду, а здесь их просто несметное количество! Смотри, как чувак твою песню исполняет. Видишь? Видишь? Слышишь?!

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка.

Я чувствую, уже скоро, я чувствую, уже вот-вот, детка…

(прим. The Weeknd — I feel it coming ft. Daft punk)

Димка отводит микрофон в сторону и целует меня, нежно и чувственно, забирая все мурашки, все прежние страхи и комплексы. Он — лучший, самый хороший, мой до каждой клеточки тела.

Присутствующие свистят и аплодируют нам.

— Вызывайте скорую! — Вдруг раздается крик в толпе танцующих гостей.

Дима

У меня дежавю.

Эти циркачи сорвали мою помолвку. Они же срывают и свадьбу. Марья пулей бросается к Солнцевой, стоящей в луже воды прямо посреди танцпола. Воды отошли. Лена Викторовна вопит, чтобы немедленно вызывали скорую. Пашка вот-вот хлопнется в обморок. А еще на родах собирался присутствовать, дуралей, блин.

— Поехали, отвезу! — Решительно говорю, вспомнив про припаркованный у входа лимузин для молодоженов.

Подхожу ближе.

— Нет, дождемся врачей, — пищит Анька в тишине.

— Не фотографировать! — Злобно рычу, оборачиваясь в сторону фотографа.

— Больно? — Выдыхает побелевший Пашка, когда его невеста вдруг хватается за низ живота.

— Ой… — Лицо у нее будто только что лимон съела. — Ой-ой-ой!

— Все ясно, — говорю строго, — поехали. Паша, собирай ее вещи.

— Нет, — упирается Солнцева, опираясь на Пашкин локоть. — У вас самолет, вам в Лос-Анджелес лететь!

— Какой на хрен Лос-Анджелес, Солнце? — Усмехаюсь я. — Ты рожаешь, в курсе?

— Но билеты… — Складываясь чуть не пополам под общие возгласы, стонет она.

— Поехали, — поддерживая ее за талию, убеждает Паша.

— Какие билеты? — Смеюсь, нащупывая в кармане брюк ключи. — У меня племянник рождается, не полечу я никуда.

Смотрю на Машу. В глазах благодарность. Она разделяет мое мнение.

— Анечка, поехали, — говорит, сжимая руку подруги, — спорить некогда, скорую ждать тоже. Оставим гостей здесь. Ничего страшного, правда?

— А-а-а!!! — Солнцева опирается на стол.

В зале поднимается шум. Главным за музыку назначают почему-то деда Веню на пару с Борей. Родители и гости остаются в ресторане. В лимузин грузимся мы с Машкой, на заднее сидение Аня, Паша и Лена Викторовна. С нами вместе, но уже следом на микроавтобусе решают ехать ребята-музыканты и Джон.

Когда автомобиль срывается с места, краем глаза вижу, как Ба заставляет британца надеть валенки. Бедный «Джоннушка» уже тоже успел выучить ее «надо-надо» за эти дни. Даже не сопротивляется. На улице настоящая метель. Мы едем на приличной скорости, и на каждом стоне, доносящемся с заднего сидения, моя нога автоматически топит педальку газа. Как чувствовал, что такие танцы до добра не доведут.

Смотрю на жену. Она выглядит потерянной и потрясенной. Ноги голые, на них кроссовки, кутается в шубу и каждые десять секунд оборачивается на ахи-вздохи подруги, смотрит стеклянным взглядом и обещает той, что все будет хорошо. Когда подъезжаем к роддому, Аня уже прикусывает от боли Пашкину руку. Так ей, видимо, легче терпеть. Суриков не против — мне кажется, он сейчас готов ногу отрезать себе, чтобы ей хоть немного полегчало.

Забегаем в приемный покой. Кричим, нервничаем, моя теща истерит. Сонная тетка в очках со скоростью черепахи оформляет документы и уводит будущих родителей подальше от наших глаз. Меряем шагами коридор. Звоню Майку — они сидят под окнами роддома в микроавтобусе и поют песни под гитару. Заверяют, что не мерзнут, заходить не хотят — у них там своя тусовка, весело. Уже, наверное, тысячи селфи с Джоном нафоткали.

Падаю на лавку, притягиваю к себе напуганную происходящим жену, усаживаю на колени, целую в шею и глажу по спине.

— Мама, — зовет она Лену Викторовну.

Та отрывается от созерцания кружащихся за окном снежинок.

— Да, дочь?

Маша тяжело вздыхает:

— Всю будет хорошо, да?

Родительница кивает:

— Конечно.

— А ты наврала ей, что рожать не больно?

Лена Викторовна закусывает губу.

— Ну… в общем, да.

— Иначе бы она боялась?

— Да.

Через час приходит сообщение от Пашки, что у него родился сын. Четыре двести. Богатырь!

Маша со своей мамой плачут, я пытаюсь представить, что будет со мной, когда жена подарит мне ребенка. Наверное, хотел бы девочку. Такую же изящную, как Марья, с мягкими пушистыми волосами длиной да талии. Или сына. Но она боится, что он тоже всего себя изрисует, когда подрастет. Решим как-нибудь этот вопрос. Договоримся.

Обнимаю их обеих. Они продолжают рыдать. Через мгновение приходит сообщение с фотографией парнишки. Краснущий, из кокона пеленок одни глазенки торчат. А, нет, вот вижу маленькие красные губки и целую прядь каштановых волос. Ну, вот! Я жене сотку баксов проспорил, утверждая, что Суриков-мелкий рыжим родится. Черт. Уже начинаю привыкать проигрывать ей во всем.

— Такого же хочу, — выдыхаю ей в макушку.

Маша поднимает на меня лицо, смотрит так, будто не верит. Потом обнимает и тащит на выход:

— Мам, мы до ребят прогуляемся, сообщим новость.

Идем с ней в обнимку. Переглядываемся. В душе так спокойно, тихо, волшебно. Наконец, хватаю жену на руки и несу к микро-автобусу — боюсь, как бы она не простудилась. Когда подходим, слышим дружный хохот. Забираемся внутрь. Ребята поздравляют нас, радуются, обнимают. Пьем шампанское из пластиковых стаканчиков, садимся. В салоне тепло, что не может не радовать.

— Вы чо ребят такие серьезные, а? — Смеюсь я. — Случилось чего?

— Хорошо, что вы сидите, — отвечает Леся, толкая Джона локтем. — Давай его сюда.

Британец выглядит так, будто ему ужасно неловко. Протягивает нам с Машей свой смартфон.

— Мы тут сидели, от нечего делать рылись в Ютубе… — Почесывает рыжую голову Майк.

— Что там? — Спрашивает Маша.

Опускаю взгляд на экран. Видео. Название сверху: пьяные придурки отжигают. Хештеги: #ржака, #мажоры, #угар, #смотретьвсем. Молча нажимаю на «плэй».

На экране сначала темно, далее то тут, то там появляются пятна светомузыки. Что-то движется, камера поднимается выше. У меня неприятное предчувствие, в желудке все сжимается. Начинаю узнавать интерьер — это мой дом. Следующий кадр: хохочущая Солнцева расставляет бокалы пирамидой на столе, Суриков наполняет их папиным коллекционным шампанским.

Народ улюлюкает, раздается свист. Рывок, и хрусталь летит на пол. Вдребезги. Тишина. Секунда, две, и слышится знакомое хихиканье.

Следующий кадр: крупным планом лицо Солнцевой.

— Ты сказал, разлей, а мне послышалось разбей! И-ха-ха-ха-ха!

Переглядываемся с Машей. По ее испуганным глазам понимаю, что она догадывается — ее брату теперь предстоит скорая расправа. Придушу его.

Возвращаю взгляд на экран. Камера пляшет. Отрывки с танцпола чередуются вставками с Пашкиного выступления. Вот он поет песню Солнцевой, вот спускается в зал, вот эта сумасшедшая прыгает на него с разбегу. Треск, хруст, юбка рвется на попе, и мы видим… стринги. Красные ажурные стринги!

— Ох! — Маша закрывает рот руками.

— Анбеливбл, — бормочет Джон, стараясь не ржать.

Да уж точно. Невероятно. Но «фак» тоже бы подошел.

Теперь картинка, прыгая, сопровождает нас к бассейну. Снова они — стринги. Качаются на воде, словно флаг. Бах! В бассейн с балкона падает Пашка, долго не всплывает. Крупным планом лицо Солнцевой: «Сдох…». Глаза круглые, испуганные. Потом ее же улыбка: «Не сдох». И довольное хихиканье.

Следующий кадр: батут возле бассейна, пьяные (вот здесь по-другому и не скажешь) придурки прыгают в него по очереди. Мимо проходит Солнцева: на ней огромные тапочки и ш… Что?!

— Это ж меховой жилет моей мамы! — Изрыгаю ругательства. — Норка или хрен знает, какой там благородный грызун.

— Дим… — Маша гладит меня по плечу.

Камера проходит мимо шезлонгов, на которых парни курят что-то, хорошенько затянувшись и долго не выдыхая.

— Сукины дети, — сжимаю кулаки.

Косячок переходит по кругу от одного к другому. Наконец, в кадр попадает плывущее по воде бассейна… дерьмо!

— Это что, говно? — Пищит моя жена, хватаясь за голову.

— То-то я смотрю, больше никто не прыгает туда. Вот уроды! — Промолчу, что мне лично вот этими руками пришлось эту кучку вылавливать на следующий день. Хорошо хоть в перчатках и сачком.

В следующей сцене гениального фильма с сотней тысяч просмотров Солнцева в мехах, принадлежащих моей маме, играет в баскетбол. Потом, срываясь с места, они с Пашкой уносятся за ворота на папином квадроцикле. Далее они уже играют в гольф, выдирая при ударе клюшками целые куски газона перед домом.

— Открывай рот, — ржет Суриков, наполняя водный пистолет абсентом.

— Э, — Аня послушно показывает язык.

Он прицеливается и стреляет, а его подружка теперь ловит летящие в нее капли. Через секунду они уже ржут, катаясь по траве, затем ползают в догонялки. Напоминаю, Анна до сих пор в благородных мехах с чужого плеча. Совести нет от слова совсем.

— Господи, — шепчет вдруг моя супруга, когда в кадре появляется шатающийся участковый Гунько.

Он на сцене. На нем широкие семейные трусы, длинные черные носки, расстегнутый китель. Но больше смущает не это. На его шее маркером нарисовано подобие татуировки. Узнал бы ее из тысячи. Потому что она, черт возьми, моя! Моя! Крылья сокола, перья, знакомые острые когти и клюв.

Они кого, засранцы, изображают? Меня?!

Ребята, уже видевшие ролик, начинают снова давиться со смеху, когда к татуированному Гунько, стоящему на сцене с микрофоном, присоединяется Солнцева в ментовской фуражке. Играет музыка, они совершают характерные движения. Пьяный в хлам участковый просто дергается, пародируя деловую походку, она читает рэп:

Модельная стрижка. Барсетка подмышкой.

Заходит в ГАИ смазливый парнишка:

«Мы сегодня с папой были в салоне,

Папа задарил мне новый Лэнд-Ровер,

Нужны мне номера в реале,

Чтоб пацаны все ох*вали,

Девчонки кричали, братки чтоб мычали,

А на постах мне мусора честь отдавали».

И дальше эти придурки под общий визг качают зал уже вместе:

Номерок блатной — три семерочки,

Едик-катит фраерок — ксивы-корочки.

Номерок блатной да три семерочки,

Не помогут тебе, фраер, твои корочки.

(прим. Крестная семья — Номерок, ft. Каста)

— Не помогут, — обиженно вторит участковый, изображая меня.

— Она реально круто отожгла, — ржет Ярик, и, заметив мой взбешенный взгляд, откашливается. — Ой, прости, Димон…

— Паша, — произносит Маша, указывая пальцем на видео. — Это же П… Паша.

После недолгого проигрыша Паша, по-гангстерски прижав микрофон к губам, начинает:

Взяли мы на дело

Волыны и ножи,

А Димон взял пакет анаши.

По карманам наркоманам: хлоп-хлоп,

«Эй, стоять на месте — стоп-стоп!»

Закричал.

Дальше слова песни подхватывает вся толпа ополоумевшей молодежи:

Мент, мент,

Хочет документ.

Мент, мент,

Хочет документ.

Все стихает, и Гунько в ожесточении выплевывает в микрофон:

Ножа ему!

Ножа ему!

Ножа ему!

(прим. «Крестная семья — Мент»)

Когда вижу, как в следующем кадре на стеклянном столе в моей гостиной появляется стриптизерша в костюме Красной Шапочки и, раздеваясь, закидывает фиолетовый лифчик на люстру, до скрипа стискиваю зубы. Ну, и родственнички у меня теперь. Разнесли к херам собачьим мой дом и свалили. Подставили меня, дебила наивного. Таких люлей из-за них от бати отхватил.

Когда ролик заканчивается, на экране застывают счастливые пьяные лица теперь уже молодых родителей — Ани и Павлика. Они счастливы, горды тем, что наворотили, и, что слишком очевидно, — хотят продолжения банкета.

Выдыхаю, ощущая себя огнедышащим драконом, не меньше. Дым, наверное, даже из ноздрей валит. Леся вытирает слезы от смеха, Джон открывает форточку, чтобы покурить, Майк с Ярой все еще ржут, держась за животы.

— Дима, Димочка, спокойно, — гладит меня любимая по плечу.

В эту секунду открывается дверь и на пороге, запорошенный снегом, появляется счастливый отец. Улыбка сияет от уха до уха. Он немножко теряется, заметив напряжение и замешательство на наших лицах, затем спрашивает:

— Я что-то пропустил?

— Э… М… — Мычит Маша, крепче вцепляясь в мой локоть. — Нет.

— Если нет, — теперь Пашка, смеясь, смотрит на меня. — Жду поздравлений! Иди, обними меня, крестный моего сына!

Медленно выдыхаю, встаю, втягиваю носом морозный воздух и выпрыгиваю наружу на скрипучий снег. Смеряю Сурикова испытующим взглядом и, наконец, крепко обнимаю. Хлопаю по спине.

— Ну… поздравляю, брат.

— Спасибо! — Радостно восклицает он.

Вижу, как Маша возвращает Джону телефон, поворачивается и одними губами говорит мне: «Люблю»

Конец