Глава 31 Когда стучат в дверь

— Денис Артёмович, не усложняйте.

Голос за дверью звучит спокойно.

Почти вежливо.

И от этого мне становится страшнее, чем если бы он орал.

Я просыпаюсь мгновенно. Сон вырывают из меня за волосы.

Несколько секунд не понимаю, где я.

Тёмная комната общежития. Тонкая полоска света из коридора под дверью. Тепло Дэна рядом.

И чужой мужской голос, который не должен звучать здесь ночью, возле нашей двери.

Дэн поднимается почти беззвучно.

Сон слетает с него сразу, как маска.

Я вижу, как меняется его лицо: ещё секунду назад он был тёплым, расслабленным, моим. А теперь в нём появляется та самая холодная собранность, от которой у меня внутри всё сжимается.

Он берёт телефон.

Быстро набирает сообщение Бойцову. Показывает мне экран всего на мгновение:

«У нас люди у двери. Не полиция. Давят».

Потом включает запись и кладёт телефон экраном вниз на тумбочку — ближе к двери.

— Решение суда — ещё не конец, — продолжает мужчина. — Жалоба уже готовится. Вы же умный человек, должны понимать, что постановление об аресте можно обжаловать.

Я сажусь на кровати. Натягиваю одеяло выше.

Холодно не в комнате. Холодно где-то внутри.

До этой минуты все наши страхи были в кабинетах, бумагах, звонках, юридических формулировках.

А теперь они стоят за тонкой дверью общежития. И говорят так, будто имеют право будить нас среди ночи.

Дэн подходит к двери. Не открывает.

Плечи напряжены. Пальцы чуть согнуты — будто он удерживает себя от того, чтобы сорваться.

— Все вопросы через моего адвоката, — произносит он ровно.

За дверью негромко усмехаются.

— Адвокаты будут. Следователи будут. Судьи будут. Но иногда проще поговорить до того, как всё станет необратимым.

Второй голос — ниже и грубее — добавляет:

— Девушка здесь ни при чём. Не стоит втягивать её во взрослые проблемы.

Меня будто обливают ледяной водой.

Я не двигаюсь. Только сильнее сжимаю одеяло пальцами.

Они знают, что я здесь. Знают комнату. Знают, с кем он.

И говорят обо мне так, будто я вещь на столе. Которую можно убрать, сломать или использовать для давления.

Дэн молчит несколько секунд.

Потом очень тихо:

— Уходите.

— Ваш отец просил передать, — снова первый голос, всё такой же ровный. Будто речь идёт о назначенной встрече, а не о ночной угрозе. — У вас ещё есть шанс закончить всё тихо.

Пауза.

Я слышу, как кто-то переступает с ноги на ногу.

Как скрипит половица в коридоре.

Как моё собственное дыхание срывается на слишком короткие вдохи.

Потом шаги начинают удаляться.

Неторопливо.

Уверенно.

Будто они и не собирались ничего делать прямо сейчас.

Их задача была другой: показать, что они могут прийти.

Дэн ещё долго стоит у двери.

Не двигается, пока шаги окончательно не стихают. Потом осторожно смотрит в глазок. Проверяет замок.

Только после этого возвращается ко мне.

Я пытаюсь улыбнуться.

Губы не слушаются.

— У твоей семьи странное чувство времени для переговоров, — говорю я.

И сама слышу, как дрожит голос.

Он садится рядом.

Матрас прогибается под его весом. Это обычное, бытовое движение почему-то возвращает меня в тело. Я чувствую ткань одеяла под ладонями. Прохладу пола под босыми ступнями. Запах его кожи, ещё тёплый после сна.

Дэн проводит рукой по лицу.

Я замечаю, что пальцы у него тоже напряжены.

— Они правда могут отменить арест счетов? — спрашиваю я.

— Не отменить за один щелчок.

Он говорит спокойно.

— Могут обжаловать. Затянуть. Давить на процессуальные нарушения. На то, что деньги якобы принадлежат третьим лицам. Что блокировка парализует бизнес. У них для этого целая армия юристов и людей, которые умеют делать вид, что закон — это пластилин.

— А ты? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня так долго, что у меня внутри становится больно.

— А я не отступлю.

В комнате снова тихо.

За стеной кто-то включает воду. Где-то далеко хлопает дверь. Но всё это будто принадлежит другой жизни. Где студенты просто спят, ссорятся, готовятся к парам, ругаются из-за очереди в душ.

У нас такой жизни больше нет.

Дэн опускает взгляд на наши руки.

Я сама не заметила, как взяла его за пальцы.

— Я слишком долго жил так, будто у него есть право решать, где заканчивается моя жизнь, — говорит он тихо. — Сегодня ночью я впервые понял: он больше не пугает меня собой. Он пугает меня тем, что может дотянуться до тебя.

Эти слова попадают точно туда, где у меня и так всё дрожит.

Я хочу сказать, что не боюсь.

Но это была бы ложь.

Я боюсь. Очень.

Но ещё больше я боюсь, что он снова попытается решить за меня, сколько мне можно выдержать.

— Тогда перестань думать за меня.

Я сжимаю его руку сильнее.

— Я здесь не потому, что не понимаю риска. Я здесь потому, что понимаю.

Он закрывает глаза на секунду.

Будто мои слова причиняют ему почти физическую боль.

Потом притягивает меня к себе.

Не страстно. Не резко. Без той жадности, которая иногда вспыхивает между нами после опасности.

Просто обнимает.

Так крепко, что я утыкаюсь щекой ему в грудь.

И слышу, как быстро бьётся его сердце.

Мы больше почти не спим.

Лежим рядом. Иногда проваливаемся в короткий мутный полусон. Потом снова просыпаемся от любого звука в коридоре.

В какой-то момент я понимаю: страх стал общим.

Не моим. Не его.

Нашим.

И от этого почему-то одновременно страшнее и легче.

--

Утром звонит Бойцов.

Дэн отвечает сразу. Ещё хриплый после бессонной ночи.

Я сижу на краю кровати, обхватив кружку с растворимым кофе. Он успел остыть.

Смотрю, как он слушает адвоката.

Лицо у него постепенно становится жёстче.

— Да, запись есть. Отправлю. Нет, не открывал. Они говорили про жалобу и про отца.

Голос Бойцова слышен не полностью. Только отдельные слова.

Но общий смысл я улавливаю сразу.

Это была не случайность. Не самодеятельность.

Нас проверяли.

Дэн включает громкую связь.

— Арест счетов наложен судом по ходатайству следствия, — говорит Бойцов. — Но их адвокаты будут обжаловать постановление. Будут давить на то, что деньги не имеют отношения к предмету дела. Что они принадлежат третьим лицам. Что блокировка создаёт ущерб бизнесу. Параллельно попытаются убедить тебя отозвать показания. Или хотя бы уточнить их так, чтобы схема развалилась.

— Не получится, — коротко отвечает Дэн.

— Я знаю. Но они пока не знают, насколько ты упрямый. Поэтому сегодня правило простое: никуда по одному. На пары вместе, обратно вместе. Любой звонок записывать. Любой контакт фиксировать. Если кто-то подходит без повестки, официального статуса или внятного основания — сразу мне.

После звонка я ещё несколько секунд сижу неподвижно.

Смотрю в кружку.

На поверхности кофе плавает тонкая светлая плёнка. Почему-то именно эта бытовая деталь выбивает сильнее всего.

Мир продолжает быть обычным. Кофе остывает. Соседки хлопают дверями.

А у нас за ночь появилась инструкция, как вести себя, если к тебе снова придут люди отца твоего парня.

Дэн садится передо мной на корточки. Заглядывает в лицо.

— Ты как?

Я хочу сказать «нормально».

Язык не поворачивается.

— Я устала, — признаюсь честно.

Он кивает. Не пытается спорить. Осторожно забирает кружку из моих рук.

— Тогда просто проживём день. По шагам.

Я смотрю на него.

И вдруг понимаю, насколько сильно люблю его именно в такие моменты.

Не когда он красивый, дерзкий и опасный.

А когда сам едва держится.

Но всё равно пытается дать мне опору.

--

Сообщение из учебной части приходит перед первой парой.

«Корсаков Д.А. и Лаврова В.С. Явиться к заместителю декана в 11:30».

Я показываю экран Дэну.

Он читает. На его лице появляется та самая глухая усталость, от которой мне хочется ударить кого-нибудь первой.

— Началось, — говорит он.

--

В кабинете замдекана душно.

И слишком светло.

Я не знаю, специально ли там так ярко горят лампы или мне просто кажется после бессонной ночи. Но белый свет режет глаза. Делает всё вокруг почти медицинским: стол, папки, лица людей, которые смотрят на нас вежливо и холодно.

Кроме самого замдекана там сидят куратор курса и женщина из учебной части. Перед ней — стопка распечаток.

Я сразу понимаю, что это.

Посещаемость.

И от этого становится особенно мерзко.

Потому что формально они правы. Мы действительно много пропускали. Следственный комитет, Бойцов, суд, комиссии, поездки, объяснения — всё это пожирало дни, пары, семинары.

Только никому здесь не интересно, почему.

— Мы понимаем сложность вашей ситуации, — начинает замдекана.

Я уже ненавижу это «понимаем». Потому что дальше обычно идёт что-то, что доказывает обратное.

— Однако университет не может бесконечно закрывать глаза на систематические пропуски занятий.

Женщина из учебной части аккуратно разворачивает к нам лист.

— За последний месяц у обоих критическое количество отсутствий. Особенно по обязательным семинарам.

Я смотрю на строки. На даты. На свою фамилию рядом с фамилией Дэна.

Чувствую, как внутри поднимается холодная волна.

Одно дело — когда тебя пугают ночью за дверью.

Другое — когда твоё будущее кладут на стол в виде таблицы.

— Мы готовы закрыть пропуски, — говорит Дэн. — Сдать всё, что необходимо. По каждому предмету.

— Вопрос уже не только в академической задолженности, — вступает куратор. — Ваш личный конфликт начинает влиять на учебный процесс и репутацию факультета.

Я почти физически чувствую, как эти слова царапают изнутри.

Личным конфликтом они называют следствие. Арест счетов. Давление на свидетелей.

Ночных людей у двери общежития.

— Если ситуация продолжится, — замдекана складывает руки на столе, — вопрос будет вынесен официально. Вплоть до отчисления.

Я не сразу понимаю, что перестала дышать.

Отчисление.

Самое простое и страшное слово.

Не угроза неизвестных мужчин. Не тёмные машины. Не счета в Швейцарии.

А сухое административное решение.

Которое может перечеркнуть всё, ради чего я приехала в Москву.

Я вспоминаю мамин голос. Папины молчаливые надежды. Нашу квартиру в Твери. Разговоры о том, что Вася поступила в МГУ.

И вдруг на секунду становится так страшно, что я почти не слышу, как Дэн рядом говорит что-то ровное и юридически аккуратное.

— Мы не нарушали устав университета и готовы предоставить подтверждения уважительности отсутствий, — произносит он. — Следственные действия, явки к адвокату, вызовы в органы — всё это документально подтверждается.

— Предоставьте, — говорит женщина из учебной части. — В течение двух дней.

Её тон не грубый.

Он хуже.

Он мёртвый.

--

Когда мы выходим из кабинета, у меня дрожат колени.

Но я заставляю себя идти ровно.

В коридоре обычная жизнь. Студенты разговаривают. Кто-то смеётся. Кто-то держит кофе, обсуждая зачёт.

И только мне кажется, что потолок стал ниже. А воздух тяжелее.

— Они не сказали прямо, что это из-за Соколовского, — говорю я, когда мы сворачиваем к лестнице. — Но это из-за него.

— Да, — отвечает Дэн.

— И они могут?

Он не врёт.

— Могут попробовать.

Я останавливаюсь. Смотрю на него.

— Я не могу вылететь, Дэн.

— Не вылетишь.

— Ты не можешь это обещать.

Он подходит ближе. Не касается меня сразу — будто даёт мне право отступить.

— Не могу. Но сделаю всё, чтобы этого не произошло.

И почему-то именно честность — не уверенность — удерживает меня на месте.

--

После пар мы расходимся буквально на несколько минут.

Это выглядит так безопасно и буднично, что я даже не успеваю испугаться заранее. Дэну нужно забрать у куратора список документов для закрытия пропусков. А я выхожу через боковой вход, чтобы позвонить маме из тихого места. Сказать, что всё нормально.

Самое глупое в этой мысли — «тихое место».

Сейчас, кажется, в моей жизни тихих мест больше нет.

У бокового входа пусто.

Осенний воздух пахнет мокрым камнем и листьями. Я достаю телефон. Нахожу мамин номер. Не успеваю нажать вызов.

— Василиса Лаврова?

Мужчина появляется сбоку так спокойно, что я сначала даже не понимаю, что он обращается ко мне.

Пальто. Дорогие кожаные перчатки. Гладко выбритое лицо.

Не похож на бандита. Не похож на охранника.

Именно поэтому становится страшно.

— Вы ошиблись, — говорю я.

Делаю шаг в сторону.

Он идёт рядом.

— Нет. Просто вы не понимаете, что стоите между людьми, которые привыкли решать вопросы без свидетелей.

Я ускоряю шаг.

Он не отстаёт.

— Денис Корсаков — сын своего отца, — продолжает мужчина всё тем же тихим голосом. — Сегодня он борется, завтра договорится. А вы останетесь с испорченной биографией.

Эта фраза бьёт в самое больное место.

Потому что я уже думала об этом. Не хочу, но думала.

О том, что Дэн родился внутри этого мира. Знает его язык, его правила, его выходы и лазейки.

А я — нет. У меня нет фамилии, адвокатов, денег и возможности исчезнуть в другой стране, если всё пойдёт не так.

— Отойдите от меня, — говорю я.

Он улыбается едва заметно.

— Не дёргайтесь. Я просто передаю совет.

Его пальцы ложатся на мой локоть. Снаружи это, наверное, выглядит почти вежливо. Мужчина придержал девушку за руку, чтобы договорить.

Но мне больно.

Не сильно. Не до синяков. Но достаточно, чтобы я поняла: это уже не слова.

— Убери руку.

Голос Дэна звучит за спиной так холодно, что мужчина наконец поворачивает голову.

Я тоже поворачиваюсь.

Дэн стоит в нескольких метрах от нас. В расстёгнутой куртке, с папкой документов в руке. Лицо у него спокойное.

Пугающе спокойное.

— Денис Артёмович, вам же вчера всё объяснили, — произносит мужчина с лёгкой улыбкой.

Не выпускает мой локоть сразу.

Дэн подходит ближе.

— Я сказал: убери руку.

Мужчина отпускает меня. Делает это медленно, демонстративно — будто показывает, что сам решил.

В следующую секунду Дэн уже стоит между нами.

Я вижу только его спину и напряжённые плечи.

— Папин характер, — усмехается мужчина. — Только ресурсов пока нет.

Он толкает Дэна плечом. Несильно. Но достаточно нагло, чтобы спровоцировать.

Всё происходит быстро.

Дэн отталкивает его руку. Мужчина делает резкое движение. Дэн перехватывает, разворачивает его в сторону.

На секунду мне кажется, что сейчас начнётся настоящая драка.

Но это не драка. Короткая, грязная стычка на грани. Где важен не удар, а демонстрация: мы можем тронуть её даже здесь, у университета.

Я достаю телефон.

Руки дрожат. Но я включаю запись.

— Я фиксирую угрозы свидетелю по уголовному делу, — произношу громко. Стараюсь, чтобы голос не сорвался.

Мужчина смотрит на меня уже без улыбки.

В эту секунду он перестаёт быть вежливым консультантом. Становится тем, кем был с самого начала.

— Вы оба зря решили, что постановление суда делает вас неприкосновенными, — говорит он.

Отступает.

Уходит спокойно. Не оглядываясь.

Только когда его фигура скрывается за углом, я понимаю, что Дэн всё ещё стоит передо мной. Закрывает собой.

Будто угроза никуда не исчезла.

— Вась.

Он поворачивается.

— Он сделал больно?

Я смотрю на свой локоть. На коже уже проступает красноватый след от пальцев.

— Не сильно.

Его лицо меняется.

— Дэн, не надо, — быстро говорю я. — Только не сейчас. Мы записали. Этого достаточно.

Он смотрит на мой локоть так, будто там не след от пальцев, а ножевое ранение.

— Этого не достаточно, — произносит он тихо.

--

В комнате общежития становится странно спокойно.

Не потому что нам легче. А потому что после улицы, после чужой руки на моём локте и холодного взгляда Дэна здесь хотя бы есть дверь, стены и наши вещи.

Я закрываю замок. Снимаю куртку.

Несколько секунд стою, пытаясь выровнять дыхание.

Дэн садится на край кровати. Сцепляет руки. Смотрит в пол.

— Ты видел, как он говорил? — спрашиваю я наконец. — Как будто был уверен, что ему ничего не будет.

Дэн коротко усмехается. Без веселья.

— Потому что обычно так и есть.

Я сажусь рядом.

Между нами остаётся несколько сантиметров. Но я чувствую его напряжение кожей. Оно исходит от него почти жаром. Только это не то тепло, от которого хочется прижаться.

Это злость. Сдержанная до боли.

— Отец всегда решал вопросы чужими руками, — говорит он, не глядя на меня. — Не сам. Через людей, через давление, через ощущение, что сопротивляться бессмысленно.

Я молчу.

Потому что теперь начинаю понимать: для него это не теория. Это воздух, в котором он вырос.

— Если бы это касалось только меня, я бы, наверное, уже даже не реагировал, — продолжает он. — Но они полезли к тебе.

— Они хотят, чтобы мы испугались.

— Нет.

Он поднимает взгляд.

— Они хотят, чтобы я снова стал удобным.

Эти слова звучат спокойно. И именно поэтому от них становится страшнее.

Не «сломался». Не «сдался». Не «передумал».

Удобным.

Как вещь, которую можно поставить обратно на место.

Я осторожно касаюсь его руки.

— И что теперь?

Он смотрит на наши пальцы. Потом накрывает мою ладонь своей.

— Теперь ждём, насколько далеко они готовы зайти.

Я хочу сказать, что не хочу ждать.

Что хочу нормальной жизни. Лекций, кофе на перемене, скучных конспектов, его сообщений посреди пары и обычных ссор о том, кто забыл купить хлеб.

Но вместо этого киваю.

Потому что понимаю: назад мы уже не вернёмся.

--

Вечером звонит Бойцов.

Дэн включает громкую связь. Я сразу понимаю по голосу адвоката, что день ещё не закончился.

— Сорокин получил срочное уведомление от банка, — говорит Бойцов без вступлений. — После ареста счетов кто-то попытался провести часть суммы через другой банк и смежную компанию, не указанную в первом постановлении. Формально это не те же счета. Но назначение платежа и контрагент совпадают.

Дэн резко выпрямляется.

— Они пытаются обойти арест?

— Именно. Это уже не просто жалоба на обеспечительную меру. Это попытка вывести деньги после ареста. Если Сорокин быстро привяжет платёж к прежней схеме, они сами себе выкопали яму.

Я слушаю.

И чувствую, как во мне снова поднимается странная смесь страха и злого облегчения.

Они не всесильны. Они нервничают. Ошибаются. Дёргаются.

И чем сильнее они пытаются удержать деньги, тем очевиднее становится, что удар пришёлся точно.

— Что нам делать? — спрашивает Дэн.

— Ничего самостоятельно. Я уже еду к Сорокину. Вы сохраняете всё, что сегодня было: запись у двери, запись у университета, скриншоты, время, место. И никуда не ходите по одному.

Звонок заканчивается.

Но телефон почти сразу вибрирует снова.

Не звонок. Сообщение.

Дэн смотрит на экран. Я вижу, как у него темнеет взгляд.

Он показывает мне.

«Ты не понял. Теперь отвечаешь не только ты».

Я не успеваю ничего сказать.

Потому что через минуту звонит мой телефон.

Мама.

Сердце падает куда-то вниз ещё до того, как я отвечаю.

— Мам?

— Васятко.

Голос у неё не такой, как обычно. Тонкий, взволнованный. Будто она старается говорить спокойно и не получается.

— К нам сегодня человек приходил.

У меня холодеют пальцы.

— Какой человек?

— Сказал, из университета. Будто проверяют условия проживания студентов. Данные родителей, что-то такое… Я сначала не поняла. Он спрашивал, где ты живёшь в Москве. Часто ли приезжаешь домой. Кто этот Денис. Правда ли, что у вас неприятности.

Я перестаю слышать комнату.

Вижу только Дэна напротив. Он уже понял. По моему лицу, наверное.

— Мам, ты ничего не подписывала?

— Нет, конечно. Отец его сразу выставил. Но он так смотрел… Вася, что происходит?

Я закрываю глаза.

Потому что мне вдруг хочется быть маленькой. И иметь право сказать: «Мама, мне страшно».

Но нельзя.

Не сейчас.

Если я сейчас сорвусь, она сорвётся следом.

— Мам, слушай меня внимательно, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Если кто-то ещё придёт, вы никого не впускаете. Ничего не подписываете. И сразу звоните мне. Или в полицию. Лучше сразу в полицию. Поняла?

— Вася…

— Мам, пожалуйста.

Она молчит секунду.

Потом тихо отвечает:

— Поняла.

Когда звонок заканчивается, телефон остаётся у меня в руке.

Я смотрю на погасший экран. Не могу пошевелиться.

Дэн садится рядом.

— Вась.

Я сглатываю. Горло будто сжато.

— Я боюсь за родителей, — говорю тихо. — Если они начнут давить через них… через работу, через проверки, через что угодно… Они же обычные люди, Дэн. У них нет Бойцова, нет охраны, нет связей. Они просто мои мама и папа.

Вот теперь меня начинает трясти по-настоящему.

Не от истерики. От бессилия.

Дэн обнимает меня. Я сначала держусь ровно.

Потом всё-таки прижимаюсь к нему. Цепляюсь пальцами за его футболку.

Он гладит меня по спине. Медленно. Молча.

Я чувствую, как у него самого бешено бьётся сердце.

— Прости, — говорит он глухо.

Я резко поднимаю голову.

— Не смей.

Он смотрит на меня.

— Это не из-за тебя, — говорю я. Голос дрожит. — Это из-за них.

Мы ещё несколько минут сидим так. Почти не двигаясь.

Потом Дэн звонит Бойцову. Коротко пересказывает всё: сообщение, звонок мамы, визит человека в Твери.

Бойцов становится жёстким. Велит сохранить номер. Записать точное время разговора. Взять у родителей описание человека. Ничего не удалять.

Утром он идёт к Сорокину с новым пакетом: давление на свидетелей, попытка обхода ареста, контакт с семьёй.

Когда Дэн отключается, уже почти полночь.

В комнате горит только настольная лампа. От её жёлтого света всё кажется слишком хрупким: чашки на столе, наши учебники, его куртка на стуле, моя расчёска возле зеркала.

Обычные вещи. Которые вдруг стали декорациями в истории, где в любой момент могут постучать снова.

Телефон Дэна вибрирует.

Незнакомый номер.

Он отвечает резко. Почти зло:

— Да.

Я сижу рядом.

И вижу, как меняется его лицо.

Это происходит не сразу. Сначала он просто замирает. Потом у него будто исчезает дыхание.

Пальцы на телефоне сжимаются. Взгляд становится пустым и одновременно таким живым, болезненным, что мне становится страшно.

Из трубки доносится женский голос.

Тихий. Чужой для меня.

Но не для него.

— Спустись, — говорит она.

Дэн молчит.

— Кто это? — шепчу я.

Он не отвечает.

Не потому что не хочет. Потому что не может.

--

Мы выходим из комнаты почти без слов.

В коридоре общежития пахнет пылью, чужой едой и мокрой обувью. Лифт идёт слишком долго. Всё это время Дэн стоит неподвижно, глядя в металлические двери так, будто боится увидеть там своё отражение.

На улице холодно.

У общежития стоит машина. Не кричащая, не демонстративная. Но дорогая. Сдержанная. Чёрная.

Рядом — женщина в светлом пальто.

Прямая спина. Усталое лицо. Тонкие пальцы сжимают ремешок сумки так сильно, что костяшки кажутся белыми.

Дэн останавливается.

Я тоже.

И в эту секунду всё понимаю. Хотя он ещё ничего не сказал.

Женщина делает шаг вперёд.

Очень осторожно. Будто боится, что он исчезнет, если она двинется быстрее.

Дэн смотрит на неё так, как я никогда раньше не видела.

В нём нет ни холодности, ни злости, ни контроля.

Только мальчик, которого когда-то оставили с мыслью, что он недостаточно нужен.

— Мама? — произносит он почти беззвучно.

Женщина закрывает глаза на секунду. По её лицу проходит такая боль, что у меня самой перехватывает дыхание.

Потом она делает ещё шаг.

— Прости, что так долго.

И на этом мир будто останавливается.

*** Эта глава далась мне очень тяжело. Потому что здесь всё стало слишком настоящим: страх за близких, давление, бессилие, выбор между «спрятаться» и «идти до конца». И мне очень хотелось сохранить это ощущение не как красивую драму, а как живое проживание. А ещё… вы даже не представляете, сколько раз я переписывала некоторые сцены. Но результат стоил того 🖤 И если вам откликается эта история — поддержите книгу лайком. Для меня это очень важно.