Глава 13

Уж не знаю, получилось ли у Кирпоноса что с этой певицей или так просто посидели да и разошлись – я бы у него про это даже не подумал спросить. Но когда я пришел в гостиницу с утра пораньше, ходил комфронта по номеру мрачнее тучи. Я молча начал собираться. Вещей у нас на двоих было чуток, но тут, главное, что-то делать у него на глазах, тогда и можно дождаться, что Михаил Петрович буркнет что-то о причине своего плохого настроения. И не в том дело, что адъютантская работа разве что вытирания начальственной задницы в себя не включает, и потому он от настроения командира побольше других зависит. Нет, ребята, тут совсем другое. Ладно, потом расскажу как-нибудь. Мелочь это по сравнению с тем, что после случилось.

– Конотоп не сегодня-завтра оставить придется, – прервал наконец-то молчание комфронта. – Дорога на Киев, считай, открыта. Начинаем отвод.

– Сталин дал добро?

– Нет. Тайком начну. Сначала небоевые части, имущество армии…

Смелый.

Больше комфронта ничего не сказал, а мне и не надо. И так ясно. Вот сейчас все и решится: получится отвести войска – он на коне. А замкнут немцы кольцо – то лучше опять погибнуть в бою, чем сюда возвращаться. Расстреляют как Павлова, Рычагова…

УРы сопротивляются из последних сил тоже. И там отвод со дня на день надо было начинать, даже если бы Конотоп продолжал держаться. И в отличие от того сентября сорок первого, сейчас все уже не так. И под Луцком и Бродами, хоть и проиграли сражение, но не один к десяти разменялись. И Конотоп держится до сих пор, хотя должен был пасть уже почти две недели как. И к Кременчугу немцы прут, конечно, но совсем не так, как в прошлый раз. Не знаю уже штабных раскладов, я в этом понимаю не очень хорошо, но сдается мне, что немцам, чтобы остановиться, надо совсем немножечко. Нечем наступать будет.

– Ты остаешься, – вывел меня из раздумий голос Кирпоноса.

От неожиданности я даже уронил то, что держал в руках. Парадный китель свой, наверное.

– А что случилось хоть? – спросил я, когда вновь обрел возможность разговаривать. Не квартиру же новую искать меня оставляют.

– Полковника Старинова помнишь? – поинтересовался Кирпонос. – Он у нас краткосрочные курсы по минированию проводил, ты же там был.

– Помню, конечно, – осторожно начал я. – Илья Григорьевич…

– Петя, ну что ты как восьмиклассница мнешься? – прикрикнул Михаил Петрович. – Номер за тобой пока, сейчас быстро собрался и чтобы в восемь двадцать стоял у памятника писателю Гоголю возле Генштаба. Знаешь такой?

– Найду, что там, памятников много? – промямлил я, а у самого думки в голове роятся: «Зачем я Старинову? Что он от меня хочет? На кой хрен ему вообще безвестный старлей?»

– Ты там давай, постарайся с ним общий язык найти, – начал отеческие вразумления Кирпонос. – Я его хочу к нам в оперативно-инженерную группу фронта сосватать. Голдовича сначала думал, но какой-то он… не знаю, пускай еще на армейском уровне покрутится…

Я подумал только, что пойди все как раньше, то ни Старинова, ни Голдовича, да и вообще никого ты, Михаил Петрович, аккурат с… сегодняшнего дня ни хрена бы уже не увидел. И Тупиков, и еще куча народу. Не знаю почему, но я вдруг подошел к нему и обнял:

– Берегите себя, товарищ генерал. Я постараюсь освободиться здесь побыстрее.

– Ты что, Петро? – разволновался Кирпонос. – Почувствовал что? Ты что это? – Он явно не ожидал от меня такого.

– Не, прошло уже. – Я попытался улыбнуться. – Все хорошо будет.

* * *

Старинов поджидал меня у памятника Гоголю, хотя я тоже пришел на несколько минут раньше договоренного.

– Соловьев! – позвал он, подходя поближе.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – козырнул я.

– Здравствуй, – подал он мне руку. – Давай сразу к делу, времени мало. Помнишь, ты в Киеве показывал схему закладки на неизвлечение?

– Помню, конечно, – улыбнулся я.

– А я вот нет, – как-то виновато сказал Старинов. – Зарисовал тогда на листике, в блокнотик засунул и потом не знаю, куда и дел. Пытался вспомнить, но чувствую, все не то. А тут случайно столкнулся с Михаилом Петровичем, а он и продал, что ты здесь рядышком где-то бегаешь. Поздравляю, кстати, с наградой. Растешь над собой!

– Спасибо, обязательно потом проставлюсь.

– Это подождет.

– Так давайте блокнот, я еще раз изображу, – с облегчением сказал я. Хорошо, что из-за этого встретились. А я чего только не передумал, пока шел на эту встречу.

– Да погоди ты рисовать, – отмахнулся полковник. – Пойдем-ка со мной, тут один человек есть, проведем небольшое совещание.

Илья Григорьевич повел меня не в здание Генштаба, возле которого мы стояли и куда я уже почти привык приезжать с Кирпоносом, а в другое, на Арбате. Проходя мимо четвертого дома, я невольно вспомнил вчерашние приключения с Буряковыми. Как там они, интересно? Едут в своем поезде? Зимовать в Алма-Ате тоже не подарок. Холодные метели, морозы. Там же горы, считай, прямо в городе.

Старинов выписал на меня пропуск на проходной и повел длинным коридором вдоль бесконечного ряда одинаковых дверей без табличек. Даже не задерживаясь, он вдруг повернул и без стука вошел в одну из них. Умно придумано: кому не надо, ни за что не найдет нужную дверь, а кому положено, те и без табличек знают то, что им надо знать.

Из-за стола поднялся среднего роста седоватый майор-артиллерист, улыбнулся и шагнул навстречу Старинову.

– Ну здравствуй, Илья Григорьевич, – продолжая лыбиться от уха до уха, сказал он. – Спасибо, что зашел!

– Так обещал ведь, Федот Михайлович, – пожал ему протянутую руку полковник. – Знакомьтесь. Это Петр Соловьев, тот самый, из Киева, о котором я рассказывал. А перед нами начальник второго отделения третьего отдела пятого управления Генерального штаба Красной Армии майор Глотов.

– Ты, Илья Григорьевич, когда мою должность произносишь, мне самому страшно становится, – улыбнулся майор. – Давайте по имени-отчеству. Так проще. Ваше, товарищ старший лейтенант, какое?

– Николаевич, – четко сказал я. Улыбки – дело хорошее, а начальник из Разведупра – не хрен собачий, мало ли что.

– Да ты расслабься, Петр Николаевич, не тянись, все свои, – хлопнул меня по плечу Глотов. – Рассаживайтесь где удобно, я схожу, насчет чайку похлопочу.

Он вышел из кабинета, а мы со Стариновым повесили фуражки на стоявшую в углу вешалку и сели у простого соснового стола. Не успел я подумать, что такому чину и получше мебель могли бы найти, как майор вернулся, будто заправский официант неся в одной руке три стакана с чаем в подстаканниках, а в другой – тарелку, на которой горкой высились бутерброды из серого хлеба с вареной колбасой.

– Так, ребята, дорогу освободите, – сказал он, захлопывая за собой дверь ногой, – пока не расплюхал. Бутерброды у Панфилова украл из приемной, – засмеялся он. – Начальник себе еще найдет, а нам с чаем в самый раз. Настоящий, индийский, – подвинул он нам по стакану. – Угощайтесь.

Пару минут мы пили чай, и в кабинете было слышно только прихлебывание в три пары губ.

– Ну что, Петр Николаевич, покажи нам свою придумку, – сказал Старинов, когда мы допили довольно-таки недурственный чаек и уничтожили начальственные бутерброды, тарелку от которых Глотов спрятал в шкаф за какие-то папки. – Ты не смотри, что Федот артиллерист, это, конечно, грех большой, но в нашем деле он понимает получше многих.

Я пододвинул поближе лист бумаги и нарисовал схему установки на неизвлечение, которую демонстрировал Старинову в Киеве, попутно объясняя, что к чему. Хотя кому я что рассказывал? Тут такие зубры сидят! Не чета мне. А слушают, спрашивают. Тогда я решил еще пару козырей им подарить. Одно дело делаем.

– Ладно, с этим все, – сказал я, отодвигая листик. Глотов его тут же схватил, что-то быстро написал на обратной стороне и бросил в ящик стола.

– Ну ты и жук, Федот, – притворно обиделся Старинов. – А ну верни все быстро взад, я еще не зарисовал. Вижу, еще что-то рассказать хочешь, аж ногами от нетерпения засучил, – это он уже мне добавил.

– А почему бы и нет, – согласился я. – Раз такая компания собралась. Еще пару-тройку листов бумаги изведем. Смотрите. Наверняка вы знаете о немецкой шпрингмине. Она же «лягушка». Ничего такого выдающегося в ней нет, я уже успел ее посмотреть, так сказать, в натуре. Вот тут наступил, замедлитель пошел к вышибному заряду, она прыгнула, взорвалась, шарики в стороны, враг в изумлении…

Полковник с майором кивнули одновременно. Эту часть рассказа они и без меня знали. Глотов посмотрел на меня в ожидании продолжения, а Старинов не выдержал и вопросительно протянул:

– А дальше?..

– Тут, дорогие товарищи, – продолжил я тоном опытного учителя, – есть парочка маленьких хитростей, которые сделают производство игрушки дешевле, а изумление наступившего и его друзей – гораздо сильнее…

Смотрю, вникают, но без энтузиазма. Видать, прикидывают, к кому обращаться насчет производства, да что скажут в высоких кабинетах. А на коленке такое добро не изготовить, нужны хоть какие-никакие, а условия.

Мои подозрения подтвердил и Старинов:

– Сам про производство говорил… Берем, конечно, но… пока наладят, туда-сюда, хорошо если месяца через три… Да и дорого. Боюсь, там зарежут такую мину… – Майор ткнул карандашом в потолок. – Нужно что-то дешевое, простое.

– Ладно, нате вам такое, что хоть в лесу на пеньке сделать можно! – Они меня прямо-таки раззадорили. – Вот картонный цилиндр, сюда патрон, сюда гвоздь. Хоть пионеров посадите со старушками, будут клепать такое добро не глядя! Немец идет, наступает, пуля ему в стопу попадает. Не убьет, зато ранит. А если ранит, то это что? Надо еще двух пехотинцев – эвакуировать «подбитого» камрада. Значит, выводим из строя сразу трех гансов. Годно?

Мои собеседники аж рты пооткрывали. Я, наверное, почти минуту смотрел на немую паузу. Илья Григорьевич еще раз посмотрел на листик с каракулями, встал, поправил портупею и сказал:

– Вот за это – от всей души благодарю. Будет «противопехотная мина Соловьева»!

– Скажете тоже, «мина», – махнул я рукой. – Не от хорошей жизни придумали.

– Ладно, поделились боевым опытом, давайте вернемся к теме нашей встречи, – официальным тоном сказал Глотов.

Как-то даже холодом подуло. Я невольно посмотрел на форточку: вроде закрыта, с улицы по-прежнему доносятся только слабые звуки моторов проезжающих машин. С другой стороны, ничего такого сильно опасного для меня тут быть не должно. Иначе по другому ведомству разговор бы был, с которым тот же Глотов вроде как соперник. Значит, дела сугубо армейские, да еще и неофициальные. Прорвемся.

– Петр Николаевич, расскажи нам, по какой причине были внепланово и без согласований тобой перемещены два радиоуправляемых заряда… – Старинов, произнося это, упорно смотрел на карандаш, который катал по столу. Вестимо дело, только что чуть не обнимал, а теперь стружку снимать собрался.

– Разрешение на перемещение вне плана минирования получено от командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника Кирпоноса, – медленно произнес я, взвешивая каждое слово. Естественно, при этом я встал, как положено, дружеские посиделки закончились. – Об этом своевременно в установленном порядке уведомлен заместитель командующего 37-й армией начальник инженерной службы полковник Голдович, который является ответственным за минирование объектов в Киеве. Разрешите идти?

– Сядь, Петр Николаевич! – гаркнул Старинов. – Что ты тут оскорбленную невинность корчишь? Ишь, спросили его не так! Нам надо знать, не пересечется ли взрыв твоих устройств с нашими планами? А то сам понимаешь, всякое бывает.

– Вы, товарищ полковник, должно быть, помните, что план минирования остальных объектов мне знаком. Я никак не помешаю той работе, которая вами проводится. Больше подробностей не ждите: операция засекречена на уровне комфронта. Вот сделаем – узнаете, все расскажу. Хотим немцам дополнительный сюрприз устроить.

* * *

Замотали меня эти вояки, честное слово. Напрасно говорят, что трындеть – не мешки ворочать. Я бы с гораздо большим удовольствием вырыл небольшой окопчик полного профиля. Ладно, отбрехался – и на свободу. Вот не ждал я такого от Старинова. Они там что, думали, что я эти фугасы в погребе у себя спрятал? Начальнички, блин.

Полез в карман за носовым платком, рука наткнулась на листик бумаги. Телефон парткома «Серпа и Молота». Черт, я в этой суете и забыл про них совсем. Неудобно даже. Ага, вот и деревянная будка телефона-автомата на углу. Нашел в кармане гривенник, иду, никого не трогаю. И вдруг летит на меня, разведя руки для объятий, что-то неимоверно грязное и оборванное. И главное, кричит: «Петя, дорогой, помоги!» Я едва успел выставить руку, чтобы пресечь ненужный контакт. Выпавшая монетка одиноко звякнула на тротуаре.

– Петя, ты же помнишь меня? – с надеждой в голосе спросил неизвестный. И продолжил, уже с напором: – Мы из Львова пешком шли, не забыл?

– Виталик? – наконец узнал я. Шизофреник из львовской психушки. Хороший парень, особенно если не говорить с ним о соседях, которые его преследуют, следят через розетки и насылают ядовитый газ в почтовый ящик.

– Да, Петя, узнал! А я ведь тоже от Соломоныча отбился, в Киеве уже, мы же добрались тогда, нас военные подвезли, а мы в больницу пошли, нас и кормили там, и в баню повели…

– Подожди, Виталик! – Я попытался его остановить, но он продолжал тараторить свое, будто и не слышал меня.

– А потом меня там Фурсенки нашли, представляешь? – Парень сел на свою любимую тему, теперь надо только дождаться, когда он переключится на другое. – Я ночью проснулся, как почуял! Смотрю, а они через лампочку газ запускают! Думали, если свет горит, я не замечу, – хихикнул он. – А я что, сумасшедший, что ли? Не на того напали! Я их всех обманул! Я убежал, а Фурсенки думают, что я там, потому что свет отключился!

– Как же ты сюда добрался? – спросил я, и на этот раз мне повезло.

– Так пешком, как же еще? – удивился Виталик так искренне, будто это был единственный способ передвижения. Конечно, без малого тыщу километров отмотать по военным дорогам – сущая ерунда. – Сначала на поезде, потом пешком. Только обувь порвалась немного. – Он продемонстрировал подвязанные проволокой ботинки цвета дорожной пыли. Впрочем, он весь был такого цвета.

– Тебе в больницу надо, – посоветовал я. – Там тебе новые ботинки дадут. И в баню отведут.

– Так я тут не знаю ничего, – немного огорчился парень, но через секунду на его лицо вернулась улыбка. – Ты меня отведешь, да, Петя?

– Я сейчас занят, – деланно озаботился я. – Никак не получится. Ты вон туда иди, – показал я в сторону Гоголевского бульвара. – Там милиционер стоит, он тебя в больницу отправит.

– Ой, Петя, спасибо! Ты настоящий друг!

Хорошо, что у Виталика сейчас такая фаза болезни, когда он радостный и товарищ всем на свете, а то подстрелили бы по дороге. Чудо, что он прошел сквозь все заслоны и проверки. Точно как в поговорке – дуракам везет. Хотя парень – далеко не дурак. Во всем, что не касается его соседей-отравителей, он разбирается очень хорошо. Рассказывал, что перечитал все книги в их поселковой библиотеке. Спокойно разговаривал на русском, родном украинском и польском. Вот такие дела.

– Виталик! – позвал его я, когда он уже отошел на несколько шагов. – Вот, возьми, пригодится. – Я отдал ему пару купюр, найденных в кармане.

– Спасибо, Петя, ботинки куплю, – засмеялся он. – Пока, я к милиционеру пойду, он меня в больницу отвезет!

– Так Соломоныч… С ним все в порядке было? – спросил я.

– А что ему сделается? – ответил Виталик. – Он же врач! – И пошел по Арбату прочь, тут же утратив ко мне интерес.

Я поднял с тротуара упавший гривенник, дошел до телефонной будки и набрал номер. Ответили почти сразу, будто на том конце провода ждали звонка.

– Слушаю, – голос в трубке, вестимо дело, попробуй, разбери. Иной раз не понять даже, мужчина или женщина. Да и слышал я вчера парторга этого всего ничего.

– Мне бы товарища Мишина, – огласил я причину звонка.

– У аппарата, – ответил тот же голос.

– Вчера на Казанском вокзале встречались, Соловьев моя фамилия.

– Ой, хорошо как, что вы позвонили, товарищ старший лейтенант! – Даже сквозь все искажения было слышно, что собеседник мой рад донельзя. – Вы к нам сможете подойти? Когда? Мы сразу организуем встречу с трудовым коллективом!

Я вспомнил бойких девчат, закруживших меня вчера, и невольно улыбнулся. Хорошие у них там работницы.

– Да вот давайте прямо сейчас и подъеду, – сказал я. – Времени у меня немного, уезжать пора. Как к вам с Арбата добраться?

– А вы где там на Арбате? – спросил Мишин. – Мы за вами машину сейчас пришлем, пятнадцать минут, не больше!

– Угол Арбата и… – я выглянул из будки и посмотрел на табличку, – Спасопесковского переулка.

– Стойте там, высылаем машину! – Мишин повесил трубку.

Ну, предположим, прошло не пятнадцать минут, а чуть не полчаса. Я за это время даже научился произносить быстро название этого переулка. Это же ужас какой-то, дорогие друзья: центр столицы, правительственная трасса, а названия будто из конкурса «хрен произнесешь».

Прислали за мной «эмку», которая, судя по внешнему виду, последние лет сто гоняла без остановок по жуткому бездорожью. Видать, основной парк машин уже перекочевал в войска, а заводчане ездили на том, от чего даже неприхотливые армейцы отказались. Но кто как не военный понимает, что плохо ехать все равно в сто раз лучше, чем хорошо идти. Минут пятнадцать – и на месте.

Мишин, тот самый парторг (я очень удивился его скромному виду – такой заводище, а главный партиец ходит в стареньком костюмчике с неумело обштопанными обшлагами), организовал встречу с коллективом быстро: в одном цеху как раз приближался обеденный перерыв, вот меня в него и втиснули. Понятное дело, людям пожевать что-то надо, не голодными же у станка торчать? Так что я коротенько рассказал про наше мужество и героизм, вспомнил, конечно, всех ребят, что полегли рядом со мной. Слушали молча, никто не бухтел, что перерыв украли. Заметил, что в цеху очень много пожилых рабочих, женщин и подростков. Мужиков молодых почти и нет. А ведь на таких производствах броня крепкая, просто так не берут. Спросил об этом у парторга, когда по концу встречи он меня на выход провожал. Оказалось, очень многие просто выехали с частью производства в эвакуацию, там работу налаживают. Вот такие пироги, ребята. Хреначат тут не за страх. И бабы, и пацаны пятнадцатилетние, и деды, которых с заслуженного отдыха выдернули – все пашут, никто слова не говорит.

* * *

А вот у Веры меня ждал совсем не тот прием, на который рассчитывает муж, примчавшийся с фронта, получивший орден, и вообще, хороший и красивый (местами) парень. Жена посмотрела на меня так, будто я самолично украл лучшие годы ее жизни, а она об этом только что узнала. Короче, семейный скандал. Даже не спросила, каким это макаром я утром попрощался, а потом вернулся.

Поначалу я не разобрался, завалился к ней в комнату, говорю, мол, давай, корми мужа, а то он до утра свободен, хотя для этого весь день и летал по столице и ее окрестностям. После завода я ведь опять в Генштаб, связался с Киевом, меня послали на аэродром в Кубинке. Пока туда добрался, там нужный самолет нашел, узнал у ребят, что в самом лучшем случае вылет утром. Но вместо предложенного богатырского сна в казарме я отпросился в Москву. И что я вижу? Жена мечет на меня взгляды такого накала, что впору за целостность одежки начать переживать: того и гляди дырку прожжет. Возможно, что и насквозь.

– Так, Вера Андреевна, а ну рассказывай, в чем моя вина, – сказал я, садясь на старенькую табуретку. – А то я теряюсь в догадках. Времени мало, так что давай его экономить. Ты говоришь, почему сердишься, я говорю, в чем ты неправа, и мы живем дальше в мире и любви.

– Ты… ты, Петя, – грудь моей красавицы под домашним халатиком так заходила от возмущения, что я чуть не облизнулся, – не сказал мне ничего… про квартиру! – выпалила она.

– Не пойму причины беспокойства. – Что-то я резковато с этой табуретки встал, сильно жалобно она скрипнула. А может, она историческая, и именно с этого предмета мебели барыня в промежутках между написанием стихов лампочки закручивала? – Не сказал вчера, сказал бы сегодня, тем более что вчера еще толком ничего и непонятно было.

– Что ты хоть понимаешь, Соловьев? – говорит Вера, а я тем временем подбираюсь потихонечку к ней. – Ко мне на работу приезжал целый капитан госбезопасности! Да я три раза чуть не описалась, пока до кабинета дошла!

– И что же сказал этот самый капитан? – спросил я, захватывая свою жену в крепкие объятия.

– Он из хозуправления. – Вера поняла, что сопротивление бессмысленно, и решила сдаться на милость победителя, обнимая меня. – Заместитель начальника, я записала, чтобы не забыть… Да пусти же, Петя, мне посмотреть надо! – Она полезла в сумочку, достала блокнотик и прочитала: – Смирнов Павел Петрович. Сказал, завтра поедем квартиру смотреть! Отдельную, Петя! Ты со мной?

– Какое там? Ты же знаешь, я человек подневольный. И так чудом, можно сказать, день выцарапал. Сама поедешь и посмотришь. – Тут я включил голос опытного специалиста по новым московским квартирам: – Последний этаж не бери, на первый тоже не соглашайся. Комнат… три, пожалуй, хватит. Или четыре возьмем?

– Ох, Петя, балабол же ты! Какую дадут, такую и возьмем. Перебирать он еще вздумал…

И меня наконец-то наградили поцелуем.

– Ой, слушай, мне же теперь надо сбегать Люсю предупредить, что я ее на концерт не беру! Мне же билеты дали!

– Что за концерт? – спросил я в недоумении. – Даже не думал ни о чем таком.

– Ну ты даешь! – удивилась Вера. – Вся Москва афишами заклеена, билетов не достать! Один ты, наверное, и не слышал ничего! Значит, скоро сам все увидишь!