Глава 14

Невысокая девушка с длинной косой, перекинутой на грудь, стояла на сцене в простом зеленом платье с единственной маленькой брошкой прямо под кружевным воротничком.

– А сейчас перед вами выступит артист Госконцерта… – Она сделала паузу, набрала побольше воздуха и, восторгаясь не меньше собравшихся зрителей, продолжила: – Вольф!.. Григорьевич!.. Мессинг!

Тут, понятное дело, все повскакивали с мест, давай аплодировать. Мужик, сидевший рядом со мной, чуть ладоши не отбил. Еще никто не вышел, а у него уже и челюсть отвисла. Короче, полный успех до начала представления.

Свет от прожекторов сошелся на середине, и на сцену вышел худощавый, я бы сказал тощий, еврей. Лет сорока, наверное. Темно-синий бостоновый костюм даже висел на нем немного. И ворот рубахи был чуть великоват, отчего его тонкая шея казалась чуточку птичьей. На голове копна курчавых волос, такие, знаете, в барашек, ровными поперечными рядами. Улыбнулся скупо, поклонился. Молча подождал, пока народ нахлопается уже. И при этом все так же улыбался одними уголками рта.

Я почему так подробно про него рассказываю? Так мы с Верой сидели на втором ряду у прохода, все от нас буквально в нескольких шагах происходило! Все видели, ничего не пропустили! Знатные билеты моей жене достались! Или это ей за меня дали? Кто ж его знает, я не спрашивал.

Слухи про этого Мессинга после войны ходили самые невероятные: и личным врагом Гитлера он был, и Сталин к нему советоваться чуть не через день ездил, и в банке по трамвайному билету сто тысяч смог получить. Ну, про гипноз и чтение мыслей – это только ленивый не рассказывал. Думаю, что большинство этих слухов – брехня, и артист их сам запускал в народ, для популярности. Хотя самолет он за свои купил. Дружок мой году в сорок четвертом видел Як-7 с надписью «Подарок от советского патриота В. Мессинга Герою Советского Союза Ковалеву». Не жлобился, значит, по подушкам добро не ныкал.

А про чтение мыслей мне на зоне рассказывали и показывали. Практика нужна огромная, и тренироваться надо постоянно, а так – ничего особенного. Артист чувствует мельчайшие движения рук подопытных. Плюс обладает редкостной наблюдательностью. Есть и помощники в зале, куда уж без них.

В начале представления Мессинг попросил всех сцепить ладони в замок, а потом сказал, что разнять их никто не сможет. Добрая половина зала показывала склеенные руки над головой. Потом он набрал человек по пять мужчин и женщин из тех, кто его послушался, и начал над ними потешаться. То одну дамочку заставил поверить, что ей пять лет, и она читала стихи про зайчика детским голосом, то мужика между стульями как деревянного укладывал.

Народ, вестимо дело, держался за животики. Одному гражданину на сцене, который хотел бросить курить, он сказал, что тот никогда не курил и ему от папирос плохо. А потом разбудил и предложил затянуться. Тот достал из кармана пачку «Казбека», зажег спичку… и убежал за сцену, весь зеленый.

Ну а после он этим, над которыми потешался, сказал, что тут наводнение и пора спасаться. Они и ботинки снимали, и на стулья залезали, а одна дамочка хотела взобраться наверх по занавесу, так ее еле сняли, до того она прыткая оказалась.

Отпустив разбуженных зрителей, которые долго не могли понять, зачем они залезли на стулья и с какой радости все натурально над ними ржут, Мессинг объявил, что сейчас он продемонстрирует силу мысли и всякое такое прочее. Он спустился в зал и пошел вдоль прохода, выбирая себе того, кто поможет ему. Подошел к женщине с пятого ряда. Она следила за залом, пока артист отвернулся, и заметила, где сидит зритель, который написал записку и спрятал в карман. Мужчину с запиской артист нашел, просто взяв эту дамочку за руку. Известное дело, все опять начали хлопать, а я, дурень, возьми и скажи Вере, что это все фокусы. И надо же такому случиться, что этот самый Мессинг все услышал.

Видать, это дело ему не сильно понравилось, но виду он не подал и подошел к нам с широкой хитроватой улыбкой.

– Хочу доказать вам, товарищ старший лейтенант, – говорит этот Вольф Григорьевич, да с пафосом, аж руки вверх поднял, – что никаких фокусов я не показываю, а все это просто еще недоступно науке.

– Никаких трудностей, товарищ артист, – говорю я, поднимаясь со своего места, – готов помочь в демонстрации силы, пока еще недоступной науке.

Поставил он меня лицом к залу: давай, мол, старлей, запоминай, где записочку спрячут. Ну я и стою, отсвечиваю туповатой улыбочкой. Показал пальцем на женщину ряду примерно в двенадцатом, она что-то быстро написала в блокнотике и спрятала в сумочку. Ну, и скомандовал Мессингу: давай, готов.

Артист повернулся, взял меня за руку и говорит: мол, вы, дорогой товарищ, молчите, а я сам дальше. А я про женщину в синем и думать перестал, а ворочу рожу от мужика в десятом ряду, приметного такого, с шикарной лысиной. Он еще то и дело ее платком протирал. И знаете, купился Мессинг на мою хитрость, вывел меня прямо к этому самому мужичку и говорит:

– У вас записочка в левом кармане.

А тот только глазами хлопает, ведь ничего он не писал. Тут в зале раздались смешки, другие загудели недоуменно. Мессинг народ сразу успокаивать начал: говорит, растерялся немного от такой награды рядом с собой, не каждый день с Героем Союза под ручку прохаживаешься. А у самого глазки не на месте, думает, что дальше делать. Тут я понял, что портить человеку его работу не стоит. Наклонился к нему немного и говорю тихонечко:

– Не тушуйтесь, сейчас выведу на записку.

Ну, он мне долго руку жал, благодарил, даже после концерта к себе за кулисы пригласил. А мы что, люди не гордые, сходили, по бокалу винца выпили за победу, Мессинг парочку баек рассказал, я тоже развеселил всех, изобразив Ильяза и полковника Епишина.

Вольф Григорьевич оказался хорошим мужиком, простым и компанейским. Я покаялся в том, что чуть не загубил ему представление. Неожиданно он заинтересовался тем, откуда я все это знаю: мол, метода малоизвестная. Я отговорился знакомством с бродячим артистом, но чувствую, не поверил он мне. Вера в это время разговорилась с ассистенткой Мессинга, той самой девушкой с косой, которую звали Лидой. А мы, соответственно, сидели поодаль и тихо беседовали о своем.

– А вы, Петр Николаевич, не так просты, как хотите показаться. – В его голосе стал явно слышен польско-еврейский акцент, до этого совсем не заметный. – Что-то в вас есть такое… непонятное, потустороннее. Я ведь предсказывал будущее… раньше… Но потом понял, что это очень опасно. Хотите, я про вас все узнаю?

Я аж поперхнулся вином от неожиданности. Не хватало мне только разоблачений от артиста. Кто его знает, а вдруг он и вправду умеет что-то такое таинственное и непонятное?

– Вот этого, – говорю я с самой серьезной физиономией, какую только смог изобразить, – делать не надо. Слишком там, в моем прошлом, много такого, что считается военной тайной. Оно вам надо? Я ведь вынужден буду по команде доложить, что это случилось, вас начнут на Лубянку таскать. Ничего приятного, поверьте.

Возможная встреча с НКВД Мессинга напугала. Он помотал головой: мол, и в мыслях не было без разрешения, да в прошлое…

– Лучше про гнущуюся ложку расскажите. – Я быстро поменял тему разговора.

– Ладно, только, пожалуйста, никому ни слова. – Вольф облегченно вздохнул.

– Могила, – улыбнулся я. – Ни звука даже.

– Фокус этот очень простой. – Вольф Григорьевич повернулся к ассистентке и попросил: – Лида, подайте ложку, она там возле вас где-то.

Девушка принесла, и Мессинг дал мне ложку, обычную с виду.

– Не вижу никаких хитрых прилад, она целая, не надпилена, ничего. И руками не гнется, – попробовал я.

– Подержите в зажатом кулаке, – сказала Лида, а Мессинг кивнул, соглашаясь.

И правда, через минуту примерно черенок согнулся у меня в руке сам по себе.

– Это мне физики подарили, – объяснил Вольф Григорьевич. – Какой-то специальный сплав с памятью на форму. Хоть немного согреешь в руке, и она становится такой, как и была, хоть ты ее в узел завязывай перед этим.

Короче, неожиданно этот вечер закончился. Жаль, фотоаппарата не было, карточку на память сделать я бы не отказался.

* * *

Утром я проснулся не от будильника, а от шума дождя. На улице едва начало сереть, но было понятно, что это надолго, слишком уж занудно по подоконнику стучало. Я вздохнул, сел на табуретку и подтащил поближе одежду.

– Ты куда собрался, рано же еще, – пробормотала полусонным голосом Вера. – Будильник не звонил даже. Давай хоть покормлю на дорожку.

– Похоже, поездка откладывается. – Я кивнул на окно. – Дождь зарядил, погода нелетная. Я схожу, попробую дозвониться до ребят, узнаю, сколько у нас еще времени.

А на улице вообще был собачий холод. Северный ветер, дождь со снегом, будто уже ноябрь заканчивается, а не сентябрь. Пока добрался до телефона, пока дозвонился через коммутатор, руки уже задубели. Плащ-палатка грела слабенько.

Домой я пришел слегка посиневший. Хотелось залезть в горячую ванную и при этом еще и укрыться теплым одеялом. Вера, будто почувствовав, что я сейчас вернусь, как раз закончила накрывать на стол. Ничего особенного, на ужин в «Метрополе» не тянуло, конечно, но горячее. Да еще и приготовленное любимой женой.

Я помыл руки (даже холодная вода согрела их) и сел за стол. Моя ненаглядная пододвинула мне тарелку.

– Ешь давай. Извини, без разносолов. – И торжественным голосом добавила, тоже, наверное, вспоминая пышные красоты ресторана: – Яичница из куриных яиц с колбасой докторской!

– А соус какой подадите? – засмеялся я.

– Горчичный, – улыбнулась Вера. – И хлеб серый.

– Спасибо, Верочка, – только и успел сказать я перед тем, как начал поглощать пищу.

– Что на аэродроме? – спросила она, глядя, как я ем. Очень мне нравится, когда жена сидит вот так и смотрит на меня, сложив руки.

– А что делать, ждем. Сказали, по прогнозу раньше трех дня не выберемся. Созвонюсь с ними часа в два, узнаю.

– Раз не летишь, значит, идешь со мной смотреть квартиру! – тоном, не допускающим возражений, заявила жена.

Вздохнул, пошел бриться.

Пока добирались до нужного места, Вера мне все уши прожужжала, делясь впечатлениями о вчерашнем концерте. И то хорошо, и это, и публика принимала отлично, и артист старался. И даже Лиде достались слова одобрения, хотя, что она там делала – принеси-подай. Чувствую, надвигается гроза. Не на небе, там по-прежнему облачно с осадками в виде дождя, хорошо хоть уже без снега.

– А ты, Соловьев, повел себя ужасно, – наконец-то прозвучал приговор. Это же надо, вчера молчала, все утро заботливую жену изображала, и – нате вам, получите, благодарить не надо.

– И в чем же заключалось мое ужасное поведение? – Из-за этих раздумий чуть не пропустил попавшегося навстречу генерала, в последнюю секунду поприветствовал.

– Ты своими штучками чуть не сорвал концерт, – припечатала Вера. – Надо было тебе показывать, какой ты ловкий да прыткий? Чуть хорошего человека не огорчил!

– Мы же с ним потом помирились, друзьями, можно сказать, расстались. – Я попытался воззвать к голосу разума жены. – Никаких претензий.

– Так это потому только, что Вольф Григорьевич такой человек интеллигентный, – ввернула жена. Пора прекращать эту комедию, а то сейчас она наговорит сорок бочек арестантов.

– А я твой муж. Ешьте, что подали. Прости, что такой получился, – надеюсь, достаточно обиженным голосом сказал я, хотя самому хотелось смеяться.

– Ладно, Петя, извини. – Вера прижалась к моему плечу. – Занесло меня. Хороший же вечер получился. И Мессинг такой интересный собеседник. Как думаешь, удастся с ним еще встретиться?

– А кто ж его знает? Постоянного места жительства у него нет, живет в гостинице пока. Адрес он мне вчера дал, может, и встретимся еще.

– Когда это ты успел? – удивилась жена. – Я же все время рядом была, никуда не отлучалась, а как он тебе адрес давал, не помню.

– Вы там с этой Лидой языками так зацепились, что стрелять рядом можно было, и то не заметили бы, – улыбнулся я. – Не то что момент, когда я записную книжку доставал.

На Лубянке нас принял лысый капитан в круглых очках. Долго копался в бумажках, что-то бормоча себе под нос, наконец достал нужную. Называется «просмотровый ордер».

– А что за квартира? – уточняю я.

– Квартира не очень большая, жилая площадь чуть больше тридцати метров, но главное – какой дом! Наркомфина!

Майор от удовольствия аж причмокивает.

Я на минуту выпадаю из реальности. Это куда же они нас засунули-то?! Да и тридцать метров жилой площади для того, кто всю жизнь прозябал по землянкам и вагончикам, – хоромы! У нас в Крюкове весь дом до тридцати метров не дотягивал.

– Вы, кажется, даже не понимаете, о чем речь?

– Так я же не москвич, – ловко отмазываюсь я, – что это за дом такой?

Гэбэшник насмешливо качает головой.

– Это правительственное здание, там живут наркомы, члены их семей…

– За что же нам такой почет?! – удивляюсь я.

– Лично Лаврентий Павлович распорядился. Дать герою самое лучшее, что у нас есть. Езжайте, смотрите.

Деваться некуда, вооружились зонтами и поехали смотреть.

Даже просто зайти на территорию Наркомфина оказалось той еще задачей…

Потребовали ордер, паспорта. Консьерж позвонил на Лубянку, сверил все. Потом вызывал толстую тетку из домоуправления в рабочем халате.

Пока шли и поднимались на третий этаж, та прочитала нам целую лекцию. Дом построен по проекту Гинзбурга в стиле советского авангарда и конструктивизма. Необычно тут все: общие балконы, квартиры-ячейки, плоская крыша с солярием, стеклянные стены у семейных квартир. В подвале своя прачечная, столовая.

– Вам выделили ячейку «К», – прокуренным голосом закончила женщина, отпирая дверь. – Высота потолков – пять метров. Обратите внимание на инструкцию по светомаскировке, – она показала на висящий на стене в прихожей листок с отпечатанным на пишущей машинке текстом в рамочке, – соблюдать надо тщательно.

Мы с Верой задрали головы. Впечатляет. Квартира оказалась двухуровневой! Вот только в квартире я и отогрелся. Как прислонился задом к теплому ребристому чугуниевому боку (по погоде топят, не по календарю!), так и отлип только тогда, когда припекать начало.

На первом ярусе была расположена передняя и кухня, соединенная с балконом. Вверху было две спальни – двадцать метров и двенадцать.

– Зачем две? – Жена дернула меня за рукав кителя.

– Сделаем из правой детскую, – шепнул я в ответ. – А соседи кто?

– Соседи-то? – задумывается тетка. – Слева пожилая вдова-генеральша живет. А с другой стороны семья с двумя детьми: сын школьник, а дочь уже взрослая. Папаша там замнаркома тяжелой промышленности. Большой человек.

– Маленьких тут, похоже, нет, – хмыкнула Вера.

Комнаты обставлены мебелью. Все казенное, с биркой. Массивный буфет с закругленными углами. Книжный шкаф в прихожей, стол и стулья дубовые, тяжелые, основательные. Диван со спинкой, обитой бархатом. На стене часы с маятником в большом деревянном футляре. Окна все заклеены крест-накрест бумагой, светомаскировочные плотные шторы уже висят везде.

Какая-то техника тоже есть. Тарелка радио на стене. Но на кухне нас ждал сюрприз! Холодильник, дорогие друзья! Нет, вы представляете, настоящий холодильник! Здоровенный белый шкаф на высоких ножках. Не веря своим глазам, я потянулся к вертикальной ручке на дверце, но жена опередила меня и открыла чудо техники первой. Внутри загорелась лампочка, освещая пока пустые полки.

– Холодильник последней модели, – начала вещать наша провожатая, – ХТЗ-120, – она с гордостью показала на эмблему Харьковского тракторного над дверцей. – Емкость сто двадцать литров.

Я чуть не присвистнул. Это сколько же еды в него может влезть!

Я зажигаю конфорку газовой плиты – работает.

Мы поднялись по лестнице, зашли в туалет.

Я бы уже ничему не удивился, даже персональному бассейну. Но нет, в санузле только приличная плитка и самая обычная чугунная ванна. Из всех излишеств – два душа, один с гибким шлангом, другой стоячий, на штанге. Зато, как рассказывает тетка, в подвале дома стоят автономные бойлеры, и отключение горячей воды летом жильцам не грозит. Оно и ясно – вот будет визгу, если какая-либо жена наркома не помоет свой зад.

Но что меня еще удивило, так это мощная вентиляционная система, паркет на полах, городской телефон, по которому можно также позвонить консьержке на этаже.

Ущипните меня, я же сейчас точно в 1941-м?! Похоже, уже кто-то живет при коммунизме.

Спальни тесноватые, с готовым гарнитуром из карельской березы. Шкаф, кровать, комод, трельяж – все из нее! От яркой рыжины пестрит в глазах, а на фоне светло-желтого дубового паркета очарование редкой древесины теряется напрочь. На потолке – тяжелая бронзовая люстра. Я, конечно, ни разу не специалист, но сдается мне, что она совсем не лепится с советским, как это она сказала?.. Конструктивизмом, ага.

– А еще у нас тут собственное бомбоубежище, – похвасталась тетка. – Так что далеко ходить не надо. Только при налете лифтами пользоваться запрещено! Их отключают. Имейте в виду. Ну как, берете?

Домоуправша, похоже, даже не сомневалась в нашем решении.

– Берем, конечно! – Жена ответила быстрее, чем я успел додумать. – Когда можно переезжать?

Представитель администрации подумала секунду:

– А вот хоть сейчас можете. Нужные бумаги оформим позже.

– Телефон подключен? – спросил я у нее. – Мне позвонить надо.

– Да, конечно, – показала домоуправша на аппарат, близнец той громадины, что у нас в киевской квартире стояла.

Первым делом я дозвонился до аэродрома. Удивительным образом звонки через коммутатор прошли без сбоев. Сегодня явно мой день, везет во всем. Может, лотерейный билет купить? И ребята-авиаторы нашлись рядышком с телефоном. Вылет обещали в течение двух часов. Так что пора собираться. Погулял, Петя, и хватит.

Второй звонок я сделал в ГОНовский гараж. Кирпонос оформил мне такой подарок – оставил за собой машину на время моего пребывания. Я, конечно, не злоупотреблял, но тут как раз тот случай, когда надо. А то трамваи на аэродром не ходят.

– Пойдем, Верочка, довезу тебя до дома, – сказал я, открывая входную дверь. – Теперь точно пора.

* * *

Высадив Веру у дома, я зашел только за своими вещами, наскоро попрощался с женой и поспешил к машине. Не люблю я эти прощания, одну тоску нагонять. Когда далеко, то просто скучаешь, переживаешь, а так… Оторваться от родного лица не хочется, так бы и смотрел в глаза любимой. Эх, что-то меня на лирику потянуло, как бы стихи не начал писать. Хорошо с квартирой получилось, повезло. Теперь хоть что случись со мной, а Вера устроена. Понятное дело, не в квартире. А ради счастья любимой, вот в чем.

Что-то не по себе мне, не так как-то. Ладно, расквасился ты, Петя, хватит нюни разводить. Вон рядом Вера плачет, рукой машет. Прямо сердце щемит. И я скомандовал водителю в путь.

«Эмка» домчала меня до аэродрома меньше чем за час. Пока документы проверяли, потом до самолета, по закону подлости стоявшего в самом дальнем конце, пешкодралом пер, вот еще полчасика и прошло. Поздоровался с ребятами, отлили на дорожку, а то в небе сортир не предусмотрен, и по местам.

Летели на Ли-2. Это официально, конечно, а так члены экипажа дружно называли его «Дугласом», как папу звали. Свежеперекрашенный самолет взревел двигателями, постоял немного и начал выруливать на взлетно-посадочную полосу. Я был единственным пассажиром, в кабине сидели два летчика, а радист и бортмеханик, который был заодно и стрелком, спрятались в хвосте, где в окнах грузовой кабины были вмонтированы два ШКАСа. Прилаживали пулеметы явно наскоро, о том, что через дырки будет неимоверно сквозить, вряд ли кто думал, так что я быстро оценил ценность выданного мне тулупа. Хоть и была одежка пошита еще при царе-батюшке и выглядела неказисто, свою основную задачу – греть того, кто внутри, – выполняла неплохо.

Вылетали мы на свой страх и риск, в совсем небольшое окно, но время такое, да и груз, которым был забит фюзеляж, сам себя не повезет. Мое дело маленькое: сиди спокойненько и не мешайся под ногами. Потому как худо-бедно я мог бы заменить разве что стрелка, да и то условно: я из ШКАСа никогда раньше не стрелял, а из движущегося самолета – тем более. Так что я залез на какой-то ящик, попытался спрятать в недра тулупа руки и ноги, не упав при этом в проход, и закрыл глаза, попытавшись побыстрее заняться тем, от чего солдатская служба продвигается бодрее. У меня получилось, я даже не дождался момента отрыва самолета от земли.

Снился мне сон из моей прошлой жизни. В нем я бежал и бежал вдоль берега болота от проклятой зоны, но никакой островок, на котором я должен был спрятаться, все не появлялся. Поначалу бег был легким и необременительным, я даже смог подняться и полететь над землей, но потом что-то случилось и зэковские ботинки-говнодавы начали, противно чавкая, тонуть в грязи. А погоня все приближалась, уже собаки, роняя слюну из дышащих могильным холодом пастей, готовы были вцепиться мне в ноги, а я все пытался найти тот самый островок, на котором мне было приготовлено спасение.

Разбудил меня радист, Федя. Он подергал меня за плечо, и я нехотя открыл глаза.

– Что-то тебе хреновое снилось, Петр Николаевич: стонал так, что двигатель тише работает, чем ты. Вроде подлетаем, но кто его знает. Облачность сплошная, очень низкая, не видно на земле ни хрена. Сейчас ребята нырнут, уточнить, где мы хоть есть, так что держись, помотает.

Самолет и вправду ощутимо качнуло, потом выровняло. Пару секунд ничего не происходило, и тут кто-то из пилотов закричал:

– Что ж ты делаешь, твою-то маму! Зенитки! Давай назад!

Федя побежал на свое место, в хвост, нас ощутимо дернуло, потом еще. Что-то взвизгнуло рядом и мне по глазам резануло внезапно ринувшим в темное нутро самолета светом. Вокруг раздавался грохот и вой. Казалось, что длится это очень долго, несколько минут, но происхождение внезапно возникшего окна в фюзеляже я понял только тогда, когда в районе правого крыла раздался громкий треск. Самолет в ту же секунду клюнул носом, и мы стремительно полетели вниз.