Глава 15

Падение продолжалось недолго, секунд десять, может. Не знаю, не считал. Наверное, подсчет времени до встречи с землей (а потом и с всевышним) был не самым моим большим желанием в тот момент. Что я успел? Да ничего, если честно. Зачем-то схватил свой вещмешок и прижал к животу руками. И тут раздался треск, самолет скакнул, дал козла, опять что-то громко хрустнуло, и я полетел куда-то…

Очнулся оттого, что мне на лицо капали редкие капли дождя. Просто падали. И я сквозь тошноту и головокружение зачем-то попытался угадать, куда же упадет следующая. Не получилось: вместо загаданного лба капля щелкнула прямо по кончику носа. И тут где-то вдалеке взревели моторы. Первый звук, который я услышал. Кажется, мотоциклы. Два вроде. Или три? Не знаю, голова продолжала жить какой-то своей жизнью и слушаться меня пока не хотела. Я попытался двинуть рукой, сначала левой, потом правой, но со всех сторон я был зажат чем-то.

Отодвигалось оно от меня с большим трудом. Почти никак. Ноги я чувствовал. Вот они как раз были посвободнее, и я смог пошевелить обеими. И самое главное, боли при этом не ощутил. Будем надеяться, что целы.

Прошло с полчаса, может, – не знаю. Наверное, я опять отключился. Где-то сзади шумело, вроде кто-то ломился сквозь кусты. И ругались. К сожалению, по-немецки. Шли не таясь, громко переговариваясь между собой. Досталось от коллектива, насколько я понял, фельдфебелю Майеру, который, толстая харя, остался возле мотоциклов, а бедные зольдатен вынуждены рвать тут в лесу форму, которую никто менять не собирается. Обычный треп, я бы и внимания не обратил. Вот только шли эти гансики, скорее всего, по мою душу. Паскудство, да?

Судя по голосам, шли пятеро. Даже если я исхитрюсь вытащить руку с пистолетом из-под обломков, которыми меня придавило, то смогу уложить от силы парочку. Ну, это если они будут стоять как в кино и ждать, пока я уйму дрожь в руке и смогу прицелиться. Если повезет, то напоследок сам застрелюсь. Потому что к Герою Советского Союза они вряд ли воспылают большой любовью. Особенно, если найдут мой трофейный парабеллум.

Вот только пистолета я нащупать никак не мог. Что-то врезалось мне в задницу, но я бы не поставил на оружие. Так что геройская перестрелка пока откладывается. Я все же смог немного повернуться на бок, хотя до этого вроде не получалось даже вдохнуть поглубже. Опаньки, и правда, парабеллум. Кобура, собака, никак не расстегивается, пальцы во что-то упираются. Сейчас, еще немного и все получится. Ну же!

А немцы уже рядом. Похоже, им сильно мешает разросшийся шиповник, и лезть в него они не хотят. Самый умный предложил вытащить спичку, чтобы проигравший пробрался в одиночку и все проверил. Надеявшегося на трофеи молодого подняли на смех, заверив, что на сувениры можно взять только маленький кусочек, остальное разбилось при падении с высоты.

Как говорят, инициатива имеет инициатора. Проиграл рядовой Кох, предложивший тянуть жребий. Под гогот камрадов он полез в кусты. А я в ту же секунду смог расстегнуть кобуру. Ладно, теперь пистолет. Он подавался по миллиметру буквально, еще и пальцы срывались. В одной из попыток я сорвал ноготь и еле сдержался, чтобы не закричать от боли.

А немец все лез, молча, никак не реагируя на подначки своих товарищей. Только ветки трещали. И в конце концов, вывалился на землю где-то сзади меня. Встал, помянул свинячье дерьмо и начал рассказывать, что он видит. Понимал я не все: какой-то странный диалект, да еще и окончания слов глотает. Для такого горе-переводчика, как я, сложновата задачка.

– Самолет, как и думали, всмятку. Ничего целого. Кабина зарылась в землю, ее не видно. Фюзеляж смят, крыло отвалилось. Вот один труп, этому грудь раздавило. Второй рядом, голова лопнула как тыква. Не, живой пока… – Тут совсем близко щелкнул затвор и грохнул выстрел.

– Ты что там развоевался, Кох? – крикнули из-за кустов. – А то сейчас Майер прибежит, испугается. – Немчики дружно заржали такому остроумию.

– Раненый, не жилец, – крикнул Кох, – ничего особого. А Майера вам, дурачки, бояться надо, до меня он не доберется. – Немец закашлялся, долго, надсадно и с облегчением отхаркал в конце мокроту. Постоял, восстанавливая дыхание, и продолжил: – Груз разбросан, лезть в коробки и ящики нет никакого желания. Обмундирование, наверное. Вот еще труп.

Вот как раз в этот момент капля попала мне в глаз, и я не выдержал, моргнул.

– Ты ранен? – тихо спросил немец. Голос шел прямо из-за моей головы, он успел подойти гораздо ближе, чем когда обходил самолет.

Я просто моргнул. Почему-то подумал, что сейчас смысла скрывать свое корявое знание немецкого языка нет. Чувствовал я себя донельзя беспомощным в этот момент. Обидно до слез было: только что этот гад обозвал меня трупом, перед этим спокойно грохнув моего товарища. И переживает, наверное, только из-за того, что винтовку чистить придется. Сволочь.

– Кох, ты с кем там разговариваешь? – вдруг крикнул кто-то из кучки ожидающих новостей.

– С твоей мамой, она говорит, что заждалась меня, – гоготнул немец. – Все, я вылезаю. Пусть трофейная команда здесь корячится. Для нас ничего нет.

Что-то упало возле моего лица. Я скосил взгляд и увидел немецкий перевязочный пакет. Кох, бормоча что-то про то же самое свинячье дерьмо, полез назад в кусты.

Пистолет наконец поддался, выскользнул из кобуры. Я попытался навести мушку на спину немца, задержал дыхание. А потом подумал: «А на хрена я в него собираюсь стрелять? Только что он меня спас от плена и, возможно, от смерти». Кох удалялся, сверху продолжала литься холодная вода. Я вытер лицо, опустил парабеллум. И смог, наконец, вздохнуть полной грудью. Болели ребра, в горле клокотало. И тут ящики сдвинулись, больно ударив меня по руке с пистолетом и выбив его на землю. А дышать снова стало не особо чем.

* * *

Интересно, он патрон на меня пожалел? Или все же решил помочь? Хрен его знает. Выбираться надо, а то вдруг и впрямь примчится трофейная команда? Двигаться мешал тулуп, в который я все еще был завернут. Он сбился как-то набок, и я с трудом шевелился. Но помалу все же вылезал. Освободить бы вторую руку, тогда полегче будет. Да, Петя, тебя бы в цирк, показывать чудеса гибкости. Во второе отделение к Мессингу. Наш аттракцион продлится три часа. Или четыре. Хрен его знает, дорогие зрители, когда артист сможет вылезти. Ноги, считай, в воздухе болтаются, опереться толком не обо что. Правая рука из борьбы выключилась. Так что дергаюсь и червяком-ленивцем продвигаюсь. Очень хочется пить. Наоборот, впрочем, тоже, но штаны мочить я пока не буду, потерплю.

И вот когда до локтя оставалось сантиметров десять, я все же зацепился каблуком обо что-то и начал отталкиваться от неожиданной опоры, а потом смог освободить левый локоть. Ура, дорогие зрители, можно расходиться по домам. Представление окончено. Артист утомился.

Кое-как я вылез наружу и первым делом, извините, отлил. Аж в глазах посветлело. Потом откашлялся.

А день, кстати, угасал. Солнца за деревьями не видно, вот-вот и смеркаться начнет. Сил у меня ни хрена не осталось, вся эта байда с освобождением из-под завалов высосала все. Но на то, чтобы выдернуть наружу свой вещмешок, а за ним и тулуп, их хватило.

Ощупал себя – цел. Ни царапины, надо же! Летунов жалко, конечно. Судя по рассказам, пахали они на износ. Этот кусок нелетной погоды для них как выходной был. Так они сидели и переживали, что бездельничают, а груз сам себя не доставит. Эх, ребята, жить бы вам да радоваться, а оно вон как вышло.

Что же, посмотрим, что у меня есть. Сначала фляжка армейская, изготовлена из особо ценного материала люминия, вместимостью один литр. А в ней вода водопроводная, московская. Очень вкусная, как по мне. Последние несколько часов только о ней и мечтал. Всасывается еще на пути в желудок. Мундир парадный, одна штука. Хорошее дело, но сейчас пригодится не особо сильно. То же самое и с коробочками с наградами. Все назад, до лучших времен. Банка мяса тушеного, две штуки. Одну я сейчас оприходую, хотя не всю, а половинку. Утром добью на завтрак, перед дорожкой. А вторую – назад, про запас. О, пилотка завалялась. Пригодится. Мыльно-рыльное, смена белья, даже носовой платок. Индпакет. В вещмешок его, вместе с подарком от немца. Лучше два, чем ни одного. Две пары летних портянок. Ничего, зато перемотать сухие всегда можно.

Я поднялся на заросший кустами холмик, огляделся. Вокруг расстилались типичные украинские поля с густым черноземом, вдали виднелся лесок. Холодный дождь прекратился, слегка потеплело. Но не сказать, что сильно. Рядом никого не было, я спустился обратно к самолету, выволок трупы радиста и бортмеханика. Это Федю добил Кох. Глядя на его тело, я подумал, что выстрел немца и вправду был милосердным: когда голова лопнула пополам, как спелый арбуз, а мозги вывалились наружу, человек – совсем не жилец. Летчиков достать не смог – кабина слишком глубоко зарылась в землю. Сложил ребят рядом, забрал документы из гимнастерок. Сколько же я уже перехоронил наших бойцов? Начал загибать пальцы, сбился со счету.

Потом развел маленький костер, только чтобы тушеночку согреть. Надо поспать, а с утреца – в путь-дорогу. А как поел, глаза сами слипаться начали. Я провалился в спасительный сон.

Тулуп – дело хорошее. Очень даже полезное. И от дождя, и от холода защищает. Сверху, правда, уже не лило, но воздух был свеж. Пожалуй, что слегка чересчур. Но я человек привычный. Если бы за каждую ночь, проведенную на земле, мне платили рубль, то… Короче, богатым бы я был.

* * *

Утром перекусил наскоро, как мог; найденной лопаткой со сломанным черенком вырыл неглубокие могилы. Щелкнул вхолостую пистолетом, уложил трупы. Потом забросал землей, пытаясь сделать хоть какие-то нормальные холмики.

Похоронив ребят и написав на обломках фамилии из документов, пошел смотреть груз. Там для меня не было ничего полезного: почта плюс запчасти и прочие железки. Зато я нашел моток провода, скрутил им тулупчик и привязал его поверх вещмешка. А что, он не очень тяжелый. По крайней мере, пока. А ночью с ним вон как хорошо. Если что, выбросить всегда успею. И гранату. «Феньку». Одну штуку. Странная находка, что она делает в самолете? Так уже и не спросишь ведь.

Из зарослей я выбирался вовсе не тем путем, что немец Кох. Падая, самолет пробил небольшую просеку. По крайней мере, шиповника там росло сильно меньше. Гансикам сюда было не с руки лезть: перед ними был овражек, полный тех же кустов. А мне так ничего, в самый раз. Мне ведь совсем в другую сторону.

Из небольшого лесочка я вышел примерно через час. Передо мной лежал обширный луг, на половине даже трава скошена. Вот по нему я и побрел. Прямо на восток. А куда мне идти? Карта-то у меня была, у штурмана в планшете позаимствовал. Пятиверстовая, не очень подробная. Вот только одна небольшая проблема: я попросту не знал, где нахожусь. Никто не нарисовал жирную стрелку с надписью на кончике: «Ты здесь». А жаль, я бы не отказался. А то кто его знает, сколько мне шагать по родным просторам: пару километров или сотню? Меня бы устроил первый вариант, конечно.

Шлось нетрудно. Луг был ровный, без кротовых ям и прочих препятствий. Минут за двадцать я его пересек и поднялся на небольшой холмик. Вокруг – ни души. Ни деревень, ни дорог. И дальше на восток – степь. С небольшими холмиками и пятнами кустарника, разбавленными чахлыми деревцами. Парочка балок в обозримом пространстве.

Прислушался. Где-то вдалеке грохотало, но сразу в нескольких местах. Пойди разберись, где фронт.

Отдыхать было рано, я же иду совсем ничего. Так что я поправил лямки вещмешка и двинулся вперед. За ориентир я выбрал холм повыше, видневшийся вдалеке. Хорошо шагается, легко. Тишина вокруг, только шумит небольшой ветерок, да солнце время от времени выглядывает из-за туч. Уж лучше, конечно, была бы нелетная погода. Потому что заметь меня немец с воздуха, спрятаться будет трудно.

Минуло часа два, и пошли убранные поля. Окультуренные, так сказать. Значит, люди недалеко. Можно пройти по грунтовке, зайти в село. Ага, и нарваться на фельджандармов. Или обычных немецких солдат. Да хоть и на полицаев. И все, конец путешествия.

Нет уж, пойду к холму. Судя по всему, осталось до него не очень далеко. А сейчас вон можно и в скирде прошлогодней полежать. Тем более что и прошел я немало, надо отдохнуть. Залез в солому, вытянул ноги. Хорошо, однако. Надо бы сапоги снять. Но только я зацепился носком за задник, с дороги раздались сначала смех, а потом и затянутая кем-то песня. Что-то про пиво и девчонок. Заиграла губная гармошка. Меня аж передернуло всего.

На немецком пел пьяным голосом какой-то мужчина. Я зарылся поглубже. Хоть и не очень близко от поверхности сидел, но береженого, как известно…

В щелочку было видно, как два немца ехали на старенькой бричке, сидя вдвоем на козлах. Один держал в одной руке вожжи, в другой гармошку. Водитель коня, значит. Хотя нет, запряжена гнедая кобылка. Впрочем, для меня разницы никакой. Второй немчик прервал песню и изобразил горниста, запрокинув голову и хлебнув из горла. Я приготовился, достал пистолет. Понятное дело, на таком расстоянии попасть только случайно можно, но все же спокойнее.

Немчики проехали, я задумался. Да уж, в село мне дорога заказана. Пойду-ка дальше. Вот десять минут – и все, в путь.

* * *

А вот следующая деревенька мне понравилась. Хорошая такая. Тихая. Дорога грунтовая нетронутая. То есть кто-то ездит по ней иногда, но нечасто. И не на танках. Вон после вчерашнего дождя аж одна подвода проехала. Сначала в одну сторону, потом в другую. И все. Я успокоился даже, расслабился и шел, почти не таясь. Держался на обочине, старался, чтобы между мной и домами были кустарники. Благое дело, вдоль дороги много чего росло.

Так что когда я зашел со стороны огородов во двор, то для развешивающей выстиранное белье женщины оказался сюрпризом. Удивилась она, братцы, натурально, аж присела. Простыню, которую она перед этим собралась повесить, так и сжала в руках. Бледная, вытаращилась на меня и только и вымолвила:

– Ой, радянський. Звідки ти взявся?

– Спокойно, – говорю я ей, – стрельбы не будет. Немцы в деревне есть?

Я поразглядывал селянку. Молодая, брюнетка, фигурная такая. И глаза… огромные, в пол-лица. Ну ладно, в треть.

– Ой, та де там ті німці? Вчора заїхали, та одразу й помчали кудись. – Она быстро пришла в себя, повесила, как и собиралась, простыню и только после этого продолжила: – Мабуть, ви голодні. Ходімо, погодую вас. – И повела меня к дому, схватившись за мой локоть и даже немного подталкивая. И при этом всё время посматривая на дорогу.

А я иду и думаю: с какой это такой радости эта дамочка так тепло меня привечает? Даже сама вызвалась покормить. И улыбка прямо такая… не понравилась она мне чем-то. Кто ее знает, чего она надумала? Ладно, поживем – увидим. А хозяйка так и заливается соловьем: проходите, не стесняйтесь, будьте как дома. Сейчас принесу соленья-варенья, только потерпите.

Главное, завела, усадила и говорит: мол, давайте, товарищ красный командир, сапоги снять помогу, ноги с устатку чтобы отдохнули. И нетерпеливо так тянется к завоеванным в бою с фашистскими захватчиками сапогам. А у меня там, если кто забыл, еще и наследство хранится. Так что я свою обувку кому ни попадя в руки не даю. Наверное, это и было последней каплей, переполнившей чашу моего подозрения. Во сказал, да? Мне тоже понравилось.

Тут я самое главное спросил:

– А где мы хоть находимся?

– Осыково, – говорит. – Но не само село, а…

– Погоди, – останавливаю я ее. – Какое такое Осыково? Которое возле Ясногородки?

– Да, – говорит, – тут до Ясногородки недалеко…

А дальше мне и рассказывать не надо. Через Ясногородку на Неграши, потом на Лычанку, Шпиньки… И я выхожу на УР возле Мрии. Знакомые места. Мы там с Кирпоносом познакомились.

– А муж твой где?

– Мобилизовали.

Попереглядывались.

Короче, говорит хозяйка, вы тут маленько подождите, а я к соседке сбегаю, олийки принести. А то своя внезапно кончилась. И умчалась. Сижу я и думаю, что поесть мне тут вряд ли удастся. Надо собираться побыстрее и уходить. Даже не прощаясь. Чуйка просто трезвонит.

И только я встал, как слышу, где-то на углу дома что-то затарахтело. Вроде как кто-то во что-то врезался. Сразу же кто-то зашикал – и вновь наступила тишина. Я осмотрелся по сторонам. Пусто. Ну, кастрюли-сковородки. Стоит вон пустая водочная бутылка в углу. Эх, Петя, вляпался ты по самое не балуй. Было бы хоть сто грамм… Нет, не надо, спасибо. Сейчас я с этой бутылочкой вам устрою сюрприз.

Я быстро обмотал бутылку скатеркой, прицелился и стукнул по донышку рукояткой парабеллума. Тихо хрустнуло. Эх, хорошо получилось, как на картинке. Низ отбился, по боку змеистая трещина. Ну и ладненько, при падении даже с небольшой высоты разобьется с гарантией. Благое дело, «фенечка» лежала сверху в вещмешке, даже искать не пришлось. Так, предохранительную чеку долой. Теперь аккуратненько держим спусковой рычаг, чтобы не слетел… и потихонечку… не спеша… но быстро засовываем внутрь. Ставим вот так табуреточку, на нее бутылку… дело сделано.

Еле успел спрятаться в кухне, как дверь резко раскрылась: небось снаружи ногой наподдали. Жалобно, с тихим скрежетом, звякнула об пол бутылка…

Ну, потом все громко было. И пыльно. Кто-то выл у двери, рядом кашляли. Я схватил вещмешок и с парабеллумом наперевес рванул на улицу.

За пылью ни фига не видно было, но где дверь, я помнил. Выбегая, чуть не споткнулся о лежащего перед порогом мужичка, выронившего обрез «мосинки» и прижавшего окровавленные руки к животу. Ладно, этот не боец. Это он солировал. А вот рядышком стоял, покачиваясь, его товарищ и соратник, пожелавший остаться неизвестным. Вернее, я у него не спрашивал. Кашлюн. Выстрелил ему в поганую морду – мозги по стенке – и побежал дальше, к тропинке на огороды.

А вот и хозяюшка. Судя по запаху, очень сильно переживала за то, что не успела принести маслица от соседки. Увидела меня, упала на колени, начала что-то блажить. Я ее слушать не стал, съездил по поганой роже разочек бандеровке, но от души, и помчался дальше. Я только с бабами еще не воевал.

* * *

Отбежал я довольно далеко, километра два, наверное. Линию фронта я знал неплохо, с моей службой грех не знать. На сам УР, конечно, идти не стоит, там войск понаставлено с разных сторон до хрена и даже больше. А вот чуть южнее, там полегче будет.

Бежать я уже перестал, годы не те, но шел довольно быстро, хоть оглядывался то и дело. И не напрасно. Две точки на горизонте возникли, пропали и снова появились.

Снарядили, значит, погоню. На лошадках. Ладно, время у меня есть. Немного, конечно, но лошади у этих гавриков далеко не скаковые. Да и гнать их галопом по степи – не очень хорошая затея, так животинка быстро ноги поломает. Так что двигаться они будут побыстрее меня, но не так уж и шустро. Я взобрался на холмик и даже присвистнул. Вот это удача, Петя. Схватил ты ее прямо за… ну, допустим, за седалище. Я-то думал, сейчас захоронюсь в траве, дождусь преследователей, одного снять постараюсь, а со вторым – как судьба сложится.

А передо мной лежала, раскинувшись, здоровенная балка, как бы не сотню метров в ширину. Кусты, деревца, а дальше – рогоз. Его заросли тянулись далеко. Он уже отцвел, конечно, и коричневые метелки виднелись только кое-где, но они мне не нужны. Я и так пойду, не гордый. А уж на лошади в рогоз разве что сумасшедший сунется. Так что преследователи могут только пешочком податься за мной. Вдвоем? Ну это, знаете ли, такой вид самоубийства: лезть в эти заросли на вооруженного противника, который тебя ждет.

Не, ребята, судя по всему, этим недополицаям (тут же фронт, никакой гражданской администрации, так что это просто «сознательные» селяне) останется только обидеться, поматериться, возможно, даже поплевать на землю – и вернуться назад.

Ходить по рогозу – удовольствие ниже среднего. Это я вам ответственно заявляю. Я уже сотни две метров по нему прошелестел, когда услышал сзади самые сладкие звуки. Их издавали мои бессильные враги. Они обещали добраться до меня, выдернуть мне конечности, скормить мое же мужское достоинство, предварительно изнасиловав. Ну и всякое такое. Фантазия у них была не очень богатой, матерились они убого. Ладно, я не гордый, послушаю.

Под ногами чавкала грязюка, прямо как в моем недавнем сне. Вот только собачек не было. И шел я не хрен знает куда, а к своим. И выберусь. Потому что мне есть за что еще повоевать. Опять же, помочиться на стену Рейхстага еще надо. Так что не в руку сон.

* * *

К линии фронта я добрался к вечеру. Устал, извозился, конечно, как поросенок. Ничего, для маскировки в самый раз. Потом постираюсь, лишь бы добраться. Тулупчик я выбросил еще в балке: от лишнего груза надо избавляться. Поел в последний раз я там же, тушеночка после таких прогулок пошла за милую душу. Даже холодная.

Лежа в кустах возле немецких позиций и дожидаясь наступления темноты, я вспоминал Петленко – мастера бесшумных передвижений. Сильно он нам тогда помог, такую толпу практически без потерь провести – в это ни за что не поверишь, если сам не видел. Надеюсь, он выжил и выздоровел. Хороший парень, сейчас бы пригодился. А то мне разведчика изображать как-то не с руки, нет такого опыта. Тишком, змейкой проскользну.

Но посты немецкие я все же заметил и на ус намотал. Вон там и полезу, где им не очень хорошо видно и куда они ходить не любят.

Дуракам, как известно, везет. И мне тоже. Разводящий завел нудный сеанс воспитания прямо на посту и бухтел что-то долго. Я до конца не дослушал, полез дальше, к первой линии. Просто второй не было, не успели вырыть. Немчики и первую не до конца докопали, куски метров по двадцать были.

Понадеявшись на авось, чуть не врезался в пулеметное гнездо. Его я не видел со своего наблюдательного пункта. Полез в сторону. Под угрозой обстрела навыки передвижения по-пластунски, знаете ли, очень сильно улучшаются. Да и пулеметчикам стало не до меня: они как раз решили, что выпустить несколько очередей в нашу сторону – очень хорошая идея. С таким грохотом можно сваи забивать. Ну, мне это не надо, мне бы вон туда, к нашим окопам живым добраться.

Я уже миновал нейтралку, то и дело натыкаясь в темноте на неубранные трупы. Пару раз скатывался в воронки, но выбирался и лез дальше. Осветительные ракеты тоже скорости не добавляли.

Вроде вот-вот должны уже и наши позиции стоять. Может, кому и должны, но не мне. Потому что совсем неожиданно мне в спину уперся какой-то ствол и далеко не нежный мужской голос произнес:

– Хенде хох!