Глава 16

– Вот, товарищ старший лейтенант, прямо возле бруствера поймали… – Автор хенде хоха толкнул меня вперед с небольшим усилием: до противоположной стенки блиндажа я не долетел, только запнулся и приложился щекой о пол. Хорошо, что грунт еще толком не утоптали, так что приземление получилось почти мягким.

Сказать что бы то ни было в ответ я не мог: бдительный охранник первым делом заткнул мне рот моей же грязнючей пилоткой, а руки довольно-таки больно связал за спиной моим же ремнем. А в темноте даже разбирать не стал, кто да что – потащил к старшему.

Падение на пол, кроме грядущего синяка, принесло и полезные плоды: от удара пилотка вылетела изо рта, приземлившись мокрой грязной кучкой прямо перед глазами.

– А ты, Дроздов, его хоть обыскал? – спросил не очень радостный голос где-то надо мной.

– А как же, тащ старший лейтенант!

Я прямо спиной почувствовал, как мой пленитель довольно осклабился.

– Вот, у немчика вещмешок имеется, что там внутри, не смотрели еще.

– Какой же он немчик, Дроздов? – Голос приблизился ко мне и раздавался примерно в районе, скажем так, моей поясницы. – Форма наша, вещмешок тоже, сапоги только немецкие. Окруженец, скорее всего.

– Тю, а я думал, шпион… – разочарованно протянул голос с порога, – или перебежчик хоть.

Тут я понял, что пора вступать в беседу, а то на полу прохладно было. Я попытался перевернуться на спину, связанные сзади руки не дали, но голову я все же поднять смог.

– Я старший лейтенант Соловьев, адъютант комфронта. Прикажите развязать меня! – Хреновато получилось, во рту все пересохло, да и грязи там было, будто я землей питался неделю. Промычал, короче.

– Гы, а я артист Игорь Ильинский, – проявил глубины остроумия Дроздов.

– Молчите, товарищ младший сержант, – гаркнул неизвестный мне (и пока невидимый) старлей.

– Документы в вещмешке, в пакете из пергаментной бумаги. – Во рту наконец-то набралось достаточно слюны, чтобы спокойно разговаривать. – И развяжите уже мне руки!

– Действуй, – скомандовал командир и шагнул куда-то в сторону, через пару секунд зашуршав вещмешком. Видать, завязки намокли, Дроздов успел освободить мои порядком затекшие руки, а он все возился.

– За длинную дерните посильнее, развяжется, – посоветовал я, и совсем скоро старлей зашуршал пакетом.

– Старший лейтенант Соловьев, Петр Николаевич, – прочитал он. – Адъютант командующего фронтом генерал-полковника Кирпоноса…

Я посмотрел на потерявшего улыбку неудавшегося двойника артиста Ильинского. Тот сделал вид, что взгляда моего не замечает, и уставился на слабенький огонек коптилки, стоящей на столе. Я поднялся на ноги и хлопнул его по плечу. Мы поняли друг друга без слов, и через секунду на столе появился сначала мой парабеллум, а потом и часы. Все это я быстренько спрятал себе в карман. Там моим вещичкам намного приятнее будет.

– Связь есть? – спросил я продолжающего ломать глаза над моими бумагами старлея. При таком освещении и до утра не прочитаешь. И ведь это он еще до наград не добрался.

– А?.. – встрепенулся он. – Связь? С полком была, вечером связывались.

– Вызовите кого-нибудь из особого отдела, – начал распоряжаться я. – И помыться у вас можно?

– Дроздов! – скомандовал старлей. – Сбегай, организуйте там! И связь, и помывку. И накормить! – добавил он уже в спину сержанту.

* * *

Лейтенант-особист приехал за мной рано утром на «эмке», так щедро покрытой грязью и пылью, что настоящий цвет машины определить было невозможно. Я к тому времени успел и помыться, и похлебать кулеша, разогретого Дроздовым. Ну, и поспать, вестимо дело.

– В штаб фронта сообщили, – сказал особист после того, как проверил все мои документы и чуть не на зуб их попробовал. – Поступило указание доставить вас на УР в Мрию, оттуда уже в Киев поедете.

Я только кивнул, соглашаясь. Может, Аркаша сообразил, кто там сегодня куда поедет, вот и стыковал. Ладно, тут до Киева пешком дойти можно, если сейчас выдвинуться, то к обеду доберусь. Но кто же откажется подъехать на машине? Так что завтрак побоку, потом где-нибудь поем. Ребятам больше достанется.

– А в целом как ситуация на фронте?

– Обстановка очень сложная, сдали Конотоп… – Особист тяжело вздохнул. – Идут кровопролитные бои за плацдарм у Кременчуга. Два раза уже разрушали понтонный мост, – шпарил он как по газете.

Мой сопровождающий помолчал, тихо произнес, уже по-человечески:

– Киев практически окружен. Начата частичная эвакуация. Есть приказ о взрыве мостов через Днепр и УРов.

Вот это номер… Я покачал головой. Все-таки мое общение с Кирпоносом, Тупиковым не прошло даром. Затянули окружение, успели выбить из Москвы директиву об отходе за Днепр. УРы жалко, но людей еще жальче.

Укрепления что? Отстроят. Пушек и самолетов с танками наделают. А вот обученных солдат взять неоткуда. Может, и провала под Харьковом в следующем году не будет? Я задумался. Власова-то теперь тоже в обойме нет… Кто же под Москвой пендаля немцам даст? Нет, Сталин что-нибудь придумает. Наверное, уже вызвал сибирские дивизии или скоро вызовет. Жукова дернет из Ленинграда. Хотя и там, конечно, тоже жопа.

Поездка скучной не была: лейтенант не дал ни секунды покоя. Пока ехали, всю душу из меня вынул. Нет-нет да и прорывались у него такие нотки в голосе, что становилось понятно: будь я простым окруженцем, хрена с два отделался бы одной беседой. Но в основном вежливо, конечно. До Чхиквадзе ему ой как далеко, так что я при желании обмануть его смог бы. Но мне скрывать было нечего: кроме случая с Кохом, который я счел недостойным внимания особиста, остальное я рассказал во всех подробностях.

Поплутав немного по полям и пообщавшись с охранителями дорог, которые только для того и стоят, чтобы никому ничего не говорить и не пущать, мы наконец-то добрались до Мрии. Дот с тех пор, как я здесь был последний раз, изменился не особо. Разве что место это сильно напоминало пустыню – так здесь все перепахали снарядами. Даже трава росла только кое-где, совсем мелкими порциями. А вон и командир местный, майор… не помню я его фамилию, что зовут Евгением Петровичем – это точно. Вылез из нутра дота, как раз того, где Пирата поймали. Я хотел было подойти, доложиться, но что-то меня остановило. Я стоял и щурился на сентябрьское солнышко, наслаждаясь тишиной. Недолго, секунд двадцать. А потом снова посмотрел на майора и понял, что пора.

Из бункера вылез Голдович – мой старый знакомец из тридцать седьмой армии. С тех пор как мы встретились у Старинова, постоянно с ним сталкиваюсь. Что-то они с майором обсуждали, довольно бурно, но без мордобоя. Может, это и есть мой попутный транспорт до Киева?

Я нахлобучил фуражку, взял свой вещмешок и, кивнув лейтенанту, уже на ходу поблагодарил его за помощь. Особист что-то буркнул, и я услышал, как он командует водителю: «Поехали».

Подошел к выясняющим отношения начальникам, встал в сторонке. Зачем мешать людям, о чем-то яростно спорящим? Тем более если они – старшие по званию. Разговаривают громко, особенно Голдович, возмущается, что его приплели к чему-то, чем он не занимался. Ну и дальше опять сказка про белого бычка: один говорит «сделай», другой – «не буду, своих дел по гланды».

Когда начальники пошли на третий круг, я решил вопрос немного ускорить и кашлянул. Первым повернул голову майор… Блин, да как же его фамилия? На языке вертится, покоя не дает. Он скользнул по мне взглядом и снова развернулся к Голдовичу. Зато Александр Иванович прямо-таки обрадовался. Тут я и почуял: что-то он задумал в ту секунду, пока разглядывал меня.

– Петро! Какими судьбами? А говорили, что ты в самолете разбился!

– Слухи сильно преувеличены, товарищ полковник, – улыбнулся я в ответ. – Как видите, я живой. А вы в Киев сейчас? А то мне в штаб…

– Да какое там! Мне в Киев хорошо бы к завтрашнему утру попасть. Слушай, Соловьев, выручай! Кровь из носу надо дальше ехать… Ты не в курсе, сегодня отход начинается, сам понимаешь… Здесь какие-то деятели что-то с минированием набедокурили… Посмотри, а? Вот этот дот и три соседних, больше не надо. Часа на три работы такому, как ты, а потом майор Григорьев тебя прямо в приемную доставит.

Не было бабе заботы – купила баба порося. Я вздохнул и спросил:

– Схема минирования? Поэтажный план? Помощники есть?

Майор Григорьев (надо же было такую простую фамилию забыть!) тут же полез в планшет, достал сложенные гармошкой схемы. Голдович, поняв, что сумел свалить работу на другого, быстренько попрощался и чуть не бегом помчался к своей «эмке».

– Позвонить в Киев от вас можно? – поинтересовался я, забирая у Григорьева документы. Надо было сообщить о том, что жив. Не дай бог, штабные в Москву жене дали знать – Вера с ума сойдет.

– Кабель перебит после бомбежки. – Майор пожал плечами. – Связистов посылать не стал, все одно уходим. А рация тоже сдохла… Эх… жалко-то как! Сколько бились у этих УРов, и вот взрывать… Одних танков побили с полусотню.

Григорьев кивнул в сторону запада, где далеко в перелеске дымили какие-то коробочки.

Я прищурился, присмотрелся – ну… с полусотней майор явно приврал. Я видел семь танков, а взяв бинокль у начальника укрепления, насчитал еще шесть.

– Там за леском больше, – похвастал Григорьев. – Накрыли после корректировки прямо на закрытых позициях. Нас даже к медалям обещали представить.

– Напомню в штабе, – вздохнул я. – Давайте уже смотреть, что вы тут накрутили.

Судя по схеме минирования, работали здесь ученики третьего класса школы для умственно отсталых, которым показали кино про войну. Это ж надо было так накуролесить! Я бы и специально так не сделал! Таланты, что сказать.

– Пойдем, на месте посмотрим, – предложил я Григорьеву. – А то на бумаге одно, а в жизни может быть совсем другое.

К сожалению, в жизни оказалось намного хуже. Всю эту машинерию пьяный слепой придурок левой рукой раскурочит и даже не поморщится. Мы с майором сели на снарядные ящики, и он с надеждой посмотрел на меня. Я задумался, Переделать все это добро – да тут не один десяток человек надо, чтобы хотя бы за день управиться. А делать другое, сняв это… Стоп! А зачем снимать?

– Товарищ майор, мне надо разобрать вот этот штабель. – Я показал на ящики в углу. – Не весь, проход освободить, чтобы я там работать смог. Это же у вас вентиляция снарядного погреба? – Мой палец уперся в линию на плане.

– Да, но там что-то… – попытался вставить Григорьев.

– Евгений Петрович, – спокойно сказал я, – мне надо спустить провод по ней и вывести незаметно. А работает она или нет – дело пятое.

Переодеваться я не стал: гимнастерку с брюками хоть и отчистил Дроздов, но перед этим я так измазался, что не уверен, поможет ли обмундированию стирка или лучше сразу на выброс.

* * *

В три часа я почти уложился. Ну, захватил чуток от четвертого. Зато сделал все на загляденье. После снятия первой серии установленное мной фиг кто найдет. А кто найдет – тот не снимет. Одна только дорога этому доту – осесть развалинами в яму.

Оказалось, пока я в порыве вдохновения засовывал в нужные места взрывчатку, отвод людей почти закончили. Я чуть не последний вылез. После меня только майор Григорьев, который на мои гениальные выкрутасы смотрел с плохо скрываемой тоской. Пару раз он порывался рассказывать мне, как они тут все устраивали, и всякое такое. Будто мне в радость рушить то, что другими построено. Одно хорошо: приставал он ко мне не сильно, все же у начальника забот хватает.

Что же, последний штрих на картину – проверить шнур и залечь в ожидании гостей. Пути отхода мне показали, уверив, что ни в коем случае меня не бросят. И правда, от одиночества я не страдал. Со мной остались полтора десятка народу прикрытия. Ну, и заминированы подступы к позиции были ого-го как.

Сначала над нами покружила «рама»: раз-другой пролетели, поначалу повыше, потом чуть не брюхом землю цепляя. Меня это волновало мало: нас разведчик хрена с два обнаружил бы, даже зная точное место укрытия. Неприятно, но не смертельно.

После этого по доту постреляли из чего-то не особо крупного, может, даже вылез кто на обстреливаемую поверхность – нам же не видно, мы в норке спрятались. Но по идее так и должно было быть. Ладно, дорогие зрители, немного подождите, все самое захватывающее впереди.

Сержант Вартанян, который командовал группой прикрытия, извертелся возле меня в ожидании немцев. Я это сначала во внимание не брал, но потом терпение кончилось.

– Слышь, дружище, ты поспокойнее тут, – прикрикнул я, когда сержантский сапог в очередной раз задел мой. – Короче, назначаю тебя ответственным за наблюдение. Меня не трогать, если что – выносить первым. Я тут подумаю с закрытыми глазами, а ты доложишь о приближении противника.

Поспать деятельный армянин мне не дал. Не успел я даже толком глаза закрыть, как он меня начал толкать:

– Таварыщ старший лейтенант! Нэмцы! – шептал этот сын гор так громко, что немцы почти за три сотни метров не услышали только потому, что не заглушили двигатель мотоцикла.

– Хватит вопить, Вартанян! – буркнул я, посмотрев на площадку перед входом в дот. – Это даже не передовой отряд. Минут двадцать еще, не меньше.

Сержанта я успокаиваю, а сам весь на нервах: а ну как окажутся немцы не такими придурками и не полезут всем коллективом внутрь? А если сначала начнут разминирование возле моей позиции? Понятное дело, УР я все равно взорву, но хочется все же с приятным добавлением.

Разведчики покрутились, позаглядывали повсюду, убедились, что из-под земли не выскочат орды злобных большевиков, да и поехали назад.

Минут через пятнадцать прибыли саперы. Пятеро специалистов полезли внутрь и начали обследовать помещения. С довольным гоготом, который даже нам было хорошо слышно, они оценивали качество работы и снимали мины местных.

Еще через двадцать минут приехало какое-то начальство на «ганомаге». Человек восемь. Мне не видно было, кто там руководил этим кагалом, но двое были с серебряными погонами – не меньше майора, значит. Петлицы черные, инженеры, надо же. Коллеги. После доклада саперов, еле сдерживающихся от смеха, они устроили что-то вроде митинга, долго бубнели и размахивали руками. Рассматривали мины, качали головами. Появился даже фотограф, который начал щелкать офицерье. Но в конце концов, самый главный (раз все послушались, значит, он и был главным) поддался моим мысленным приказам и полез внутрь, подсвечивая себе фонариком. Ну, остальные за ним тоже потянулись на экскурсию.

Тут и наступил мой выход на арену. Вернее, я как сидел в нычке, так и остался, но ручку-то кто крутил? Старший лейтенант Соловьев. Это вам не хухры-мухры! Большого бабаха, как в кино показывают, не было. Это же сколько тонн взрывчатки надо, чтобы до самого неба куски летели? На таком объекте – до хрена. Или даже килограммов на двести больше.

Земля вздрогнула, ухнуло один раз, глубоко, глухо, но курившие у входа гаврики, которые недавно доложили об успешном разминировании объекта, попадали. Не дураки, поняли. Подхватились, побежали. Само собой, не начальство спасать. Тут же сразу шандарахнуло второй раз, а потом и третий. Вот тут камрады окончательно поняли, что ошиблись, потому что грунт местами немножечко начал проседать. А это что значит? Что кресты можно ставить прямо на поверхности, потому что доставать доблестных, но глупых офицеров, придется долго. Если вообще получится.

– Так, ребяточки, – толкнул я сержанта. – Кина больше не будет. Ходу, родимые, ходу! А то ведь немцы сейчас сильно обидятся!

И мы сначала поползли, а потом и вовсе побежали. Под грохот пулеметов и минометов. Может, они и не по нам стреляли, но ведь стреляли же! Я выдержал километра два, наверное, после чего перешел на предписанные инструкторами по физподготовке пошатывающийся шаг, заполошное дыхание и радостное вязкое слюноотделение. Но ребята из охранения доказали, что радость в жизни можно получать от всего, и, подхватив меня под белы руки, потащили дальше. А я пытался хоть иногда переставлять ноги и думал: лишь бы эти лоси не пробежали Киев.

До украинской столицы не добежали: во избежание гибели ценного специалиста (старшего лейтенанта Соловьева, если до кого не дошло) еще километров через триста устроили привал. Мои мучители нагло пытались меня обмануть, утверждая, что преодолели мы каких-то жалких пять верст по очень удобному и хорошему пути. Я-то лучше знаю!

Как только эти паразиты заметили, что я начал почти нормально дышать, мы опять помчались крупной рысью по всяким особенностям рельефа Киевской области. Странно, почему-то я раньше думал, что здесь довольно-таки ровная поверхность везде. Так что когда кто-то завопил: «Стой! Стрелять буду!» – я понял: конец близок. Либо мне, либо моим мучениям. Это как получится.

Нарвались мы на боковой дозор отходящих войск. Документы наши всех удовлетворили, нас представили пред запылены и красны от недосыпа очи командира подразделения – капитана Осадчего, а дальше мы уже побрели с ними. Благое дело километров через пять пошли киевские предместья.

* * *

В управление фронтом я попал только к вечеру. Там все было похоже на пожар во время наводнения. Не скажу где, а то обвинят еще, что подрывал боевой дух. Но Аркаша был на месте, как обычно, перекладывал бумажки из правой кучки в левую. Увидев меня, он даже привстал и уронил то, что держал в руках, а именно пустой стакан. Тоненько дзынькнув, тот не разбился, а покатился по полу, описав красивый полукруг.

– Петька! – закричал он и полез обниматься, пнув по дороге несчастную посуду, снова показавшую чудеса крепости и закатившуюся под стол. – Живой! Слушай, как сообщили, что самолет пропал, я сказал, что ты все равно вернешься! Ты ж такой… чертяка! – Он обнял меня, и я понял, что сейчас погибну от множественных переломов.

– Ты, Масюк, отпусти меня, пока я живой, – закряхтел я остатками воздуха в легких.

– Слушай, такое дело… – замялся Аркадий, внезапно смутившийся. – Твоим похоронку отправили…

– Кому это «моим»? – не понял я.

– Родителям, кому же еще. – Масюк посмотрел на меня как на маленького. – И Вере… Михаил Петрович сам телеграмму отправил…

Я хлопнул себя по лбу. Надо жене срочно сообщить, а я тут… обнимаюсь со всякими…

– Скоро вернусь! – крикнул я уже на бегу. – Мне на узел связи!

Как назло, связисты все оказались незнакомыми. Мало того что я никого из них не знал, но и они меня тоже! Пока искали старшего смены, то да се, я весь извелся прямо. Девчонки, конечно, носики морщили, на меня глядя. И вид тот еще, да и запашок после всей этой беготни… Можно только представить.

Наконец, пришел Масюк, который как почуял, что тут что-то не то происходит. Аркашу, конечно же, все знали: место прикормленное, он же на узле связи каждую свободную минуту терся. Поди, опять клинья подбивал к новым девчонкам. Естественно, разговор сразу поменялся. Будто и не пели три минуты назад: «Ой, да не положено». Девочки как по команде вздохнули после рассказа о том, кто такой есть тут Соловьев и как полезно хоть иногда выполнять его крошечные просьбы, которые кто-то несознательный называет «грубейшим нарушением порядка связи». Я аж заслушался. Неужели это все я натворил? Что ж меня так память подводит? Ничего такого не помню, хоть убей!

– Ка шесть тринадцать… – продиктовал я номер телефона. – Поскорее передайте, что я живой!

Кто-то из связисток сел на ключ, затарахтела пулеметная дробь морзянки. Через пару минут пришел коротенький ответ, а еще спустя десяток, показавшийся мне… очень долго показалось, что говорить, богиня связи сняла наушники и произнесла:

– Не переживайте, товарищ старший лейтенант, дозвонились там девочки. Передали. Ваша жена ответила, что и так не верила, что вас убили и… – она смущенно улыбнулась, – что она вас очень любит и ждет.

Что-то мне и говорить тяжко стало, только и смог вымолвить: «Спасибо».

Молоденькая связистка подошла ко мне. Малюсенькая, ребенок совсем. Форма даже еще не обмялась. И что-то протягивает. Посмотрел – носовой платочек, такой, знаете, женский, маленький. Не знаю уж, что они им промокают, по краям крючком обвязанный, для красоты, значит, вышито что-то в углу.

Я недоуменно посмотрел на нее и говорю:

– Это не мой.

А она мне, представляете, пигалица эта:

– Это мой. Лицо вам, товарищ старший лейтенант, вытереть.

Думаю, что у меня с лицом хоть? Кусок грунта прилип и не отпал, что ли? Потрогал щеку, а она мокрая от слез.