Глава 17

После узла связи я наконец-то пошел и помылся, а то как бы не объявили химическую тревогу по штабу. Ну, и Аркаша постарался, спасибо ему, принес переодеться. Когда я достал награды, он аж присвистнул, глядя на «Звезду».

– Видеть видел, конечно, не раз, но вот так чтобы… – с восторгом протянул он. – Можно посмотреть?

Я подал ему награду, и Масюк бережно, будто она может разбиться, взял ее двумя руками, перевернул, посмотрел на номер и зачем-то даже произнес его, я видел, как губы зашевелились. Он дернулся было примерить, вот сто процентов, хотел к своей груди приложить, но потом остановился и, вздохнув, отдал награду назад.

Ну, а после – к начальству. Комфронта как раз вернулся в кабинет, а начштаба прямо из нашей приемной кому-то давал люлей по телефону, так что мы прошли мимо него незамеченными.

Кирпонос долго жал руку, крикнул Тупикова, тот принялся хлопать по плечам, достал фляжку. В ней была обыкновенная водка, которую мы тут же всем коллективом и распили, не закусывая. Из любезно предоставленных хозяином кабинета личных граненых стаканов.

– Вот же везучий… Пилоты погибли, самолет разбился, а тебя хоть обратно в Кремль в Георгиевский зал! – Комфронта все никак не мог успокоиться.

Самое мое главное везение было в том, что я смог затянуть окружение Киева и, судя по коробкам в кабинете, Михаил Петрович успел выбить из Сталина директиву на эвакуацию.

Во дворе управления начали грохать зенитки, с опозданием завыла сирена воздушной тревоги.

– Опять ВНОС налет проспал! – Тупиков выругался, хрястнул кулаком об стол. – Ну вот как воевать-то, а? Немцы что хотят, то делают в небе: запасной фронт посылает пополнения, так они колонны на марше расстреливают, эшелоны прямо на вокзалах в землю вбамбливаются, приходится разгружать черт-те где по ночам…

– Ладно, Василий Иванович. – Кирпонос подтолкнул начальника штаба к двери. – Пойдем в бункер, или прямо тут наша война закончится. А нам еще Берлин брать.

Я было тоже направился в бомбоубежище, но комфронта меня придержал.

– Петр, после налета сходи в хозуправление, собери посылку для Буденного. Ну там сыра хорошо, коньяка получше какого-нибудь… Я дам указание.

– Зачем? – удивился я.

– Хочу поддержать Семена Михайловича. Его… – Кирпонос нахмурился, вздохнул, – отстранили от руководства фронтом…

Вот это номер!

– За что?

Михаил Петрович точно так же, как и Тупикова, подтолкнул меня к двери, мы вышли в коридор. Тут было пусто, только выла сирена тревоги, продолжали стрелять зенитки.

– Сталину нужен козел отпущения. – Комфронта тяжело вздохнул. – Оставить столицу Украины – это…

– Понял я, понял…

– Говорят, на Буденного уголовное дело завели. – Кирпонос с тоской посмотрел в заклеенное бумажными полосами окно.

– В чем его обвиняют? – Я обалдело почесал в затылке. – Во вредительстве?

Водка на голодный желудок ударила в голову, мысли путались. Буденный же до конца войны должен дойти. Или уже нет?

– Херня какая-то… – Кирпонос дернул фрамугу окна, вдохнул холодный осенний воздух. – Бытовуха. Дескать, Семен Михайлович убил свою первую супругу, чтобы жениться на второй…

– Даже так?

– На каждого, Петя, на каждого… у него, – комфронта ткнул пальцем в потолок, – есть папочка. Как только нужно – ее достают и пускают в ход.

– И на вас?.. – спросил я и тут же поперхнулся.

Лицо Кирпоноса покраснело, но он сдержался.

– И на меня. Чем я от остальных отличаюсь?

– Посылку соберу, адъютанту Буденного передам, – тут же сменил тему я.

– Петр Николаевич! – Голос комфронта в один миг стал официальным, будто он ругать меня собирается, но продолжил он вполне обыденно: – Может, ты передумаешь… ну, насчет остаться?.. Нет, я помню, что обещал! – остановил он меня рукой. – Просто сам подумай, надо ли оно? Что, без тебя не справятся? Пусть НКВД работает…

– Не справятся! У меня есть один, особенный сюрприз для немцев!

– У Киевского университета? – Кирпонос махнул рукой. – Пустое это все. Может, сработает с Киево-Печерской лаврой. Ее немецкое начальство наверняка захочет осмотреть…

Я понял, что Михаил Петрович видел схему минирования Успенского собора. А может, и утверждал ее. Не саму схему, конечно, а план операции.

– Это опасно, Петр. Тебе придется переходить на нелегальное положение. А опыта работы разведчиком у тебя нет…

– Я уже дважды выходил из окружения!

Кирпонос задумался.

– Ты везучий, этого не отнять… Ладно, под мою ответственность. Позаботься о документах. Пусть в контрразведке тебе сделают липовый паспорт и другие бумаги. Я дам команду.

– Нужны адреса явок и конспиративных квартир…

– Это к Старинову. Там все подготовлено, я ему позвоню.

* * *

Я всю ночь провертелся с боку на бок: сон не шел, я все думал о нашей базе в высотке на площади Калинина. А все ли там хорошо устроено? А работает ли то, что натащил туда Ильяз? А наблюдательный пункт? А вот еще! Понимал, что дурь это, перепроверили же сто раз, в том числе и я, а покоя все равно не было. Так что утром я был как вареный. Но на Крещатик помчался с раннего утра, только рассвело.

Часовой торчал на месте, затаившись в вестибюле и охраняя единственный вход. Я показал документы, хотя видел он меня здесь, наверное, раз десять, не меньше. Но поднявшись наверх, я услышал какую-то возню и приглушенные вскрики. Так что последние пару этажей я преодолел влет, хотя ноги и гудели.

Ильяз вязал какого-то мужчину, бледного, будто он в погребе три года просидел безвылазно. Он настолько увлекся этим делом, что даже не услышал, как я топотал по лестнице.

– И что здесь творится? – спросил я, чем наконец привлек внимание Ахметшина. Ну, я бы тоже захотел узнать, кто это вопит мне прямо в ухо.

– Шбиёна боймал, товарищ старший лейтенант! – бодро и радостно сообщил мне подчиненный. – В комендатуру сдадим или сами расстреляем?

– Ишь, кровожадный какой! А поспрашивать, кто, откуда, не собираешься? – Я наклонился к мужчине.

Лет тридцати, наверное, не больше. Лицо ему Ильяз отрихтовал немного: губу разбил, вокруг левого глаза наливался свежий синяк.

– Как зовут тебя? – спросил Ахметшин грозным голосом.

– Андреев Павел, – совершенно бесцветно ответил «шпион», будто автомат говорил.

– Ты где живешь? – Я задал вопрос уже поспокойнее, дав Ильязу отмашку помолчать, но задержанного, кажется, это не волновало.

– Раньше в Троещине жил, а сейчас в больнице имени Ивана Петровича Павлова, на Подоле.

О больнице имени Павлова я знал. Это огромная киевская психушка на правобережье. Именно туда Соломоныч вел своих пациентов, и оттуда дал деру Виталик, добравшийся аж до Москвы.

– А что же ты здесь ходишь? – спросил я. Уже понятно было, что до шпиона Павлу Андрееву как до Луны.

– А всех собрали и увезли на поезде, а мне отсюда уезжать нельзя… – бесцветным голосом продолжал вещать задержанный. – У меня тут связь с небом, а в другом месте она пропадет, и я не смогу принимать оттуда мысли.

– Какие хоть мысли? – влез Ахметшин, развязывая ему руки. Напрасно это он спросил.

– Холод, надо топить… топить… – забормотал Павел. – Летать, возвысить себя до материального и отпустить все связи; оставить все естество… Там вверху тепло, Икар, Икар!

– Документы есть? – спросил я уже для порядка. Да и отвлечь надо от этих Икаров. Так притворяться только большой артист сможет, а не рядовой шпион.

– Справка есть, мне в больнице давали, когда домой выписывали.

Он полез куда-то и подал мне сложенную вчетверо изрядно потертую бумажку. Я развернул ее, боясь только, чтобы она не рассыпалась у меня в руках, и прочитал: «Довідка видана Андрєєву Павлу Даниловичу, 1910 р. н., у тому, що він проходив лікування у Київській психіатричній лікарні ім. І. П. Павлова з 13 січня 1940 по 26 травня 1940 року з діагнозом параноїдна шизофренія».

Ильяз заглянул через плечо на справку. «Павловку» знали все, безо всякой справочной. И украинский язык помехой не был.

– Ну что, отпускаем? – спросил Ахметшин. Вроде как тот факт, что поймал он вовсе не шпиона, не сильно расстроил моего помощника.

– Погоди отпускать, – тормознул я его. – Самый главный вопрос мы не задали. Ты, Паша, как сюда пролез? – В то, что он смог проникнуть мимо часового, я не верил ни разу. – Покажешь?

– Пойдемте, – не стал отпираться задержанный. И неспешно пошел по лестнице вниз.

Мы с Ильязом долго удивлялись, как человек смог проникнуть в такую щелочку, даже такой худощавый, как Паша Андреев. Внешне в эту дыру мог бы пролезть небольших размеров щенок, не больше, но больной влез туда без труда и через какой-то десяток секунд попрощался с нами с другой стороны. Напоследок я сказал ему, что связь с небом хорошо держать в городе Куйбышеве, там отличное эхо от волжской воды. А вдруг доберется?

И только потом, когда Ахметшин проверил эту вроде как небольшую промоину и признал ее вполне годной для экстренного драпа, только чуточку аккуратно расширить бы, я понял, что меня зацепило в рассказе шизофреника. Эвакуация «Павловки». А ведь я сам видел памятную табличку, установленную после войны, что в больнице немцы расстреляли более тысячи больных. Ну, хоть этих убогих успели спасти.

Интерлюдия 1

Днем в Узин приехал начштаба Тупиков с командиром 19-й авиадивизии Богородецким. Они вдвоем разговаривали с комполка Козиным минут двадцать – только чтобы довести задачу. Ничего особо нового вроде и не было, кроме одной маленькой детали. Но, как верно заметил майор, именно от нее все и зависит.

Скомандовали построение. Всех летчиков, кто был на земле. Собралось тридцать два человека. Приезжее начальство встало в сторонке, разумно посчитав, что Козин своих людей лучше знает, да и послушают они его быстрее. Тем более что тут насильно не заставишь – нужны только добровольцы.

– Друзья! Товарищи! – начал Козин совсем не по-уставному. – Сегодня нам предстоит выполнить очень тяжелую задачу. Может, самую трудную в своей жизни. Поэтому нужны только добровольцы. – Он перевел дыхание и молча посмотрел на строй, с правого фланга на левый, а потом обратно. – Не знаю, сколько из ушедших на задание вернется. Может, и никто. Но это надо сделать… Для Родины, для Победы! – Он снова замолчал, будто собираясь с силами, чтобы заговорить, но потом махнул рукой и намного тише добавил: – Кто согласен…

Майор еще не договорил, когда весь строй шагнул вперед. Без тени сомнения, все просто продолжали смотреть на своего командира.

– Нет, так не пойдет, – спокойно сказал Козин. – Полетят следующие летчики: Ищенко, Харченко, Ивлев, Данилкин, Александров… – он продолжал называть фамилии, и названные им люди выходили еще на шаг вперед, всего семнадцать человек. – Вам задачу поставит комдив Богородецкий. Прошу всех в Ленинскую комнату.

Полковник садиться не стал, а только дождался, когда рассядутся пришедшие с ним.

– Как вы знаете, возле Кременчуга немцы пытаются навести понтонный мост, чтобы переправить на левый берег свои танки и попытаться замкнуть кольцо окружения. Дважды переправа была разрушена. По данным разведки, эта попытка – последняя. Больше резервов у немцев нет. На плацдарме сосредоточено неимоверное количество средств противовоздушной обороны. Наша… – тут он впервые сделал паузу и обвел взглядом слушавших его, отметив, что никто из них не озирается по сторонам с мыслями «дайте выйти!», – задача очень сложная и ответственная. Именно нам предстоит ослепить немецкие зенитки. На ваши самолеты подвесят баллоны с газом, который при соединении с воздухом создает задымление. Ни бомб, ничего. Только газ.

– Понятно, все идут одним маршрутом на минимальной высоте и расстоянии и не сворачивают, чтобы не разорвать завесу, – добавил кто-то из летчиков. Полковник посмотрел – капитан, лет тридцати, наверное. Скорее всего, эта война у него не первая.

– Именно так, товарищ капитан, только все же лучше встать и представиться, а не добавлять с места. – Богородецкий, несмотря на открытое лицо, глядя на которое все ждешь, когда его хозяин наконец-то улыбнется, командиром был жестким и, будь обстановка другой, поставил бы на место нагловатого летуна. Но не сейчас.

– Капитан Данилкин. – Летчик встал и одернул гимнастерку.

– Спасибо, все именно так, – сказал комдив. – Строй должен быть достаточно плотный, поэтому советую включать распыление газа через три секунды после впереди летящего товарища. И, как сказал капитан Данилкин, сворачивать нельзя, потому что бомбардировщикам, идущим после вас, очень важно отработать без помех. Чтобы восстанавливать было нечего. Вопросы?

Вопросов не было. Все встали и нестройной гурьбой повалили на выход. А комдив наконец-то сел и молча посмотрел на скамейки, где только что сидели люди, которых он послал на смерть.

Вылет, как и было запланировано, стартовал в пять утра, чтобы зайти на цель со стороны солнца. Вряд ли это сильно поможет, конечно, но любой шанс надо использовать. Истребители присоединились уже возле самой цели, и тоже без сучка и без задоринки. Козин даже поморщился немного – так все шло хорошо.

Он так и стоял возле ангара, не отрывая взгляда от той точки в небе, где давно исчез из вида последний взлетевший самолет. На часы он не смотрел – и без стрелок знал, сколько времени прошло. Вот примерно сейчас они должны выйти на цель, через минуту – начало атаки, теперь – отход… Если есть кому…

– Михаил Николаевич! Истребители… – Он даже не заметил как подошел комэск-один, Гришин.

– Что? – встрепенулся комполка.

– Сели истребители, наши возвращаются…

– Сколько?

– Почти все… Пятнадцать…

– Гришин, что стоишь, знамя несите, быстрее, засранцы, что стоите? Давай! Бегом!

Первым прилетел Данилкин и тяжело выбрался из самолета, настолько побитого, что непонятно было, как он вообще долетел.

– Ты ранен, Боря? – спросил у него подбежавший Козин. – Лицо все в крови.

– Не, губу прикусил, когда тряхнуло сильно. Но задачу выполнили, командир!

* * *

О разгроме переправы сообщил Тупиков. Таким радостным я его еще до этого не видел. Он чуть не вприсядку танцевал.

– Отводят немцы танки с левого берега! – закричал он, забежав в приемную. – Слышите, Михаил Петрович? Плацдарм сворачивают!

– Новость хорошая, – покивал Кирпонос, выглядывая из кабинета. – А вот тебе плохая.

Комфронта подал Тупикову какую-то бумагу. Я узнал шифрованную телеграмму, что притащил Масюк полчаса назад.

– Как Ромны взяты? – Начальник штаба обалдело посмотрел на нас.

– Гудериан нажал, его танки уже под Лохвицами.

Кирпонос тяжело вздохнул, мы с Аркашей переглянулись.

– Это значит, что железная дорога перерезана, считай, мы в окружении. Иван Васильевич, – комфронта хрустнул пальцами, – давай приказ жечь секретные документы. Вечером будем воздухом эвакуировать штаб.

– Петь, не дури. Поехали с нами. – Масюк хлопнул меня по плечу после того, как Тупиков с Кирпоносом ушли. – Что тебе тут делать? В Москве Михаил Петровича, говорят, поставят на резервной фронт, будем из столицы всем рулить.

– Не могу, Аркаша. Надо немчикам счет предъявить.

– Без тебя все сделают. В Киеве три группы чекистов работают, это не считая армейских саперов.

– То, что я задумал, только я могу сделать. Другие облажаются.

– Так уж и облажаются…

– Вон я вчера своего татарина проверял. Начали прозванивать цепи, не идет сигнал к фугасу. Пошли выяснять, в чем дело. Дожди, конденсат, проводка отсырела. Три часа в грязи ковырялись, пока поправили. А если бы я не проверил? И так везде. На словах все готово, а начинаешь смотреть – жопа.

Я чуть не сплюнул на пол, но сдержался.

В приемную быстрым шагом зашел Хрущев. На его мясистом лице было озабоченное выражение.

– Товарищи, где Кирпонос? Почему я в управлении фронтом никак не могу найти командующего? Бардак развели! – И тут же, перестав кричать, тихо спросил: – А это правда насчет того, что Гудериан… железную дорогу?..

– Так точно, товарищ первый секретарь. – Масюк участливо покивал.

– А как же эвакуация? Самолетами? – Никита вылупил на нас глаза.

– Самолетов свободных нет. – Я пожал плечами, перемигиваясь с Масюком. – Все на фронте заняты. Сами знаете какая сейчас ситуация под Кременчугом…

– Что значит заняты? – Хрущев покраснел, вот-вот кондратий хватит.

– Придется переходить на нелегальное положение. – Я участливо посмотрел на Никиту. – У вас есть конспиративная квартира?

– Квартира? Не-ет, – заблеял первый секретарь. – А как же… Мне обещали!

– Оперативная обстановка изменилась. – Теперь пожал плечами Масюк.

– А вы, вы тоже в Киеве остаетесь? Как планируете выходить из окружения? – Хрущев забегал по приемной. Сейчас начнет накручивать по потолку.

– Формируется ударный кулак. – Я пошелестел документами. – Будем прорываться с боем. Вам винтовку выдать? Или ППД? У нас тут где-то был…

– Да что за безобразие?! – заорал Хрущев, разбрызгивая слюну. – Я буду жаловаться! Вы обязаны обеспечить мне и моей семье эвакуацию. Пусть ВВС выделят «Дуглас». А лучше два.

– Секундочку, я записываю. – Аркаша схватил бумагу, карандаш.

– Идиоты! – Никита выбежал из приемной, хлопнул дверью.

– Эх, прилетит нам за такие шутки. – Масюк закурил папиросу.

– Это вряд ли, – махнул я рукой. – Кирпоносу сейчас не до нас, а я вообще остаюсь в Киеве. Если что, вали все на меня.

– Эх, Петя. – Аркаша вздохнул. – Хрущ злопамятный, припомнит нам. Ну что? Пойдем жечь документы.

И мы пошли.

Во дворе коменданты вытащили несколько железных бочек, разожгли в них огонь. Мы начали стаскивать папки из архива, которые увезти было нельзя, но и немцам оставлять было невозможно. Два раза нас прерывал авианалет, один раз я вышел за ворота – Аркаша решил покурить и поглазеть на эвакуируемый Киев. Но по улице брели только колонны уставших, с серыми лицами бойцов. Многие несли носилки с ранеными.

Мимо нас пронеслась грязная донельзя «эмка» и лихо, чуть не с разворотом, затормозила у крыльца. Из нее чуть не выпал Голдович. Его даже пошатнуло, и он схватился за ручку, чтобы устоять. Увидев нас с Масюком, он махнул рукой, подзывая к себе. Мне и самому было интересно узнать, что у него стряслось.

– Командующий здесь? – спросил он, когда мы подбежали к машине. От Александра Ивановича, казалось, только глаза с черными кругами под ними остались, таким осунувшимся и усталым он выглядел.

– Еще здесь, – кивнул я. – У Тупикова был минуту назад.

– Сейчас, передохну хоть чуть-чуть. – Голдович тяжело дышал, будто он не на машине ехал, а бежал всю дорогу. – Связи не было нигде, ехать пришлось. Нужен приказ… на подрыв мостов…

– Всех успели отвести? – спросил я, стараясь задать вопрос как можно спокойнее.

– Нет… – Было видно, как Александру Ивановичу трудно дался этот ответ. Как и решение. – Но медлить больше нельзя, немцы на отдельных направлениях чуть не в километре.

Кирпонос словно почуял, вышел на крыльцо. Увидев Голдовича, быстро спустился к нему, они переговорили буквально минуту, и за это время лицо комфронта стало почти таким же серым, как и у полковника. Михаил Петрович что-то тихо сказал и пошел назад, не дожидаясь, когда «эмка» уедет.

Похоже, что на этот вечер судьба наша была встречать у крыльца гостей. Не успела закрыться дверь за Кирпоносом, как во двор въехала еще одна «эмка», для разнообразия почище. И тоже подъехала к крыльцу. С переднего сиденья выскочил лейтенант в форме настолько чистенькой и подогнанной, что у меня сразу возникла мысль, что в Кремль я ходил как оборванец. Не обращая ни на кого внимания, он открыл заднюю дверцу машины, и я увидел, как оттуда показывается сапог, такой начищенный, что его можно было сразу посылать на чемпионат мира по чистке сапог. Уверенное первое место обеспечено, друзья. И мне тут же захотелось спрятаться подальше. Потому что даже у маршала Буденного сапоги были… как бы так сказать, чтобы не обидеть… пониже классом.

– Масюк, ходу, – только и успел сказать я, и мы с Аркашей показали чудеса скорости по забегу в приемную.

– Товарищ генерал! – завопил дурным голосом мой напарник. – К нам маршал приехал!

И оказался прав. Не прошло и минуты, как в приемную зашел именно маршал, Семен Константинович Тимошенко. Практически один-одинешенек, если не считать того самого лейтенанта, который теперь мало отличался от тени и замер у двери.

Вот с кем мне не приходилось сталкиваться, так это с Тимошенко. Видел мельком, как он быстро прошел после совещания у Сталина. Адъютант у него другой был, попроще как-то выглядел.

– Ну, здравствуй, Михаил Петрович. – Он подошел к Кирпоносу, замершему на пороге своего кабинета и пожал ему руку. – Что тут у тебя?..

– Здравствуй, Семен Константинович. Эвакуация штаба у меня, – тусклым голосом ответил комфронта. – Только что отдал приказ на подрыв мостов… Ты… вместо меня приехал?

– И не надейся, – ответил Тимошенко. – Вместо Семена Михайловича. Эвакуация – это правильно. – Он это сказал таким тоном, что комфронта даже голову поднял, и самому тупому среди нас стало понятно, что так говорят только о вещах, одобренных там, в кремлевских высях. – Пойдем пока к штабным, доложите оперативную обстановку.

Аркаша остался в приемной, а я пошел за начальником к штабным. Ну, и одетый с иголочки лейтенант тоже. Внутрь мы не заходили, делать адъютантам там нечего, но слышали все.

После небольшой суеты, вызванной появлением высокого начальства, Тупиков наскоро доложил обстановку, рассказав и о Кременчуге, и о Лохвице. Тимошенко что-то уточнял, тут поперли цифры, номера частей, да в таком количестве, что у нормального человека сразу бы заболела голова. Ну, я-то закаленный, меня так просто не возьмешь, я минут десять выдержать смогу. Так что самое главное я не пропустил.

– У меня для вас есть хорошее известие, – спокойно сказал Тимошенко. – И это позволит нам отвести войска от Киева на рубежи…

Штабные, наверное, от зависти съели свои ручки, потому что сейчас он им показал, что значит забить голову цифрами и названиями.

– Сегодня наша авиация, получается, отличилась дважды. Помимо несомненного успеха у Кременчуга наши сталинские соколы разбомбили узловую станцию…

Тут что-то позади меня загремело: оказалось, пришлый адъютант завалил какие-то папки, которые до того спокойно лежали и никого не трогали. Так что кусок сообщения секунд десять я не слышал.

– Таким образом, – закончил маршал, – у Гудериана через двое суток кончится горючее…