Глава 18

Тимошенко, конечно, своим сообщением настроение поднял. Да, понятно, отступление, все дела, ничего радостного. Но одно дело, если отходишь, а другое – когда прорываешься, без боеприпасов, без еды, не зная куда.

Для военного человека главное, чтобы поставили четкий приказ: кто, куда и каким образом. Тем более, когда у противника тоже не все ладно со снабжением. А это значит, что и танки, и самолеты, да все подряд, на какое-то время встанут. Ну, и нам от этого легче будет.

Расфуфыренному лейтенантику я, конечно, помогать не стал. Это чудо военной мысли, оказывается, хотело пролезть поближе к двери и послушать своего начальника. Побыть причастным к большим делам, значит. Чтобы после войны, дослужившись до полковника, наляпать мемуарчики, как сам Тимошенко спрашивал у него советов по наилучшему задавлению вражин. Ну, и само собой, поведать общественности, как он давил руками фашистов в рукопашной. И в самом деле, не про чистку же сапог рассказывать, мемуары не для того пишутся.

Маршал закончил совещание и уехал, о чем-то еще накоротке переговорив с Кирпоносом, а мы продолжили готовиться к запланированному отходу на заранее подготовленные позиции. Таскали папки к бочке, трепались с Аркашей.

Так что нападение на штаб я банально прошляпил. Ну, какие-то хлопки за окном во дворе, взрывы. Так в Киеве постоянно что-то взрывается – налет за налетом. Сирена не воет, и ладно.

Но тут прямо возле меня треснуло стекло. Посмотрев на пулевое отверстие, я начал подозревать, что мы оказались в глубокой жопе. Осторожно выглянул в окно. По двору бежали бойцы в советской форме. И что удивительно – они стреляли из винтовок и автоматов в бойцов комендантского взвода. Ворота управления были сорваны взрывом, к нам заруливала полуторка, на кабине которой был установлен пулемет на треноге. Из него велся активный огонь, тарахтела эта зараза громче всех остальных.

– Аркаша, валите отсюда на хрен! – крикнул я Масюку, как раз входящему в кабинет, рванул фрамугу, открыл огонь из двух пистолетов – ТТ и трофейного парабеллума. Целил в пулеметчика и, что удивительно, попал. Хоть и не сразу. Ну, так мне хотелось верить, что я. Сначала разбил стекло грузовика, потом дал поправку – задел стрелка. Он вдруг осел и повалился в кузов. Сразу стало чуть тише, раз в десять примерно. Полуторка со скрежетом уткнулась в ступеньки крыльца.

Тут бы сообщить, что все кончилось, мы победили, и все враги бесславно продолжили истекать кровью, а мы вперед под звуки оркестра… Но ни хрена подобного. Это было только начало.

Атакующие по непонятной причине перенесли огонь на меня, и я повалился на пол. Обзор хуже, конечно, но шансов уцелеть больше. Перед этим увидел, как Аркаша на четвереньках улепетывает из этого кабинета. Видать, не только мне это не понравилось. Стекло окончательно лопнуло, на меня посыпались осколки. Я поменял позицию, дорасстрелял магазины. Куда палил? В Киевскую область, вестимо дело. Изображал сопротивление, короче.

Потом в такой же позе, как и Масюк, пополз по коридору в сторону приемной. Оттуда тоже раздавались короткие очереди, только автоматные. Оказалось, что в окно палил сам Кирпонос. Бил Михаил Петрович из ППД как опытный боец, отсекая по три, четыре выстрела.

– Лови!

Комфронта, увидев меня, кинул мне еще один автомат, подвинулся возле окна. Сам стал снаряжать диск патронами, что россыпью лежали на столе Аркаши.

Я занял место Кирпоноса, начал давить огнем залегших фашистов, попутно пресекая попытки диверсантов взобраться в кузов к пулемету. Если доберутся – нам хана. Положат прямо в приемной.

– «Бранденбург»! – крикнул я Кирпоносу, когда в стрельбе возник коротенький перерыв.

– Скорее всего. – Михаил Петрович бросил мне снаряженный диск, поднял трубку телефона. К моему удивлению, тот работал.

– Протасенко, долго вы там еще телиться собираетесь? Тебе не кажется, что я должен другими вещами заниматься? Да, курсантов тоже в ружье и к штабу. Пусть по переулкам заходят. Да и этих… Что? Громче, не слышу!

Грохот и вправду стоял оглушительный.

Немцы почему-то оказались жутко невежливыми, не дали договорить спокойно. А еще пороховые газы ели глаза.

Вдруг мне в подарок кто-то закинул гранату. Прямо под ноги через разбитое окно влетела «колотушка». Я даже рассмотрел неожиданный сюрприз перед тем, как мозг сработал и я выбросил ее назад. Вовремя, наверное, даже до земли не долетела.

– Михаил, что тут у тебя творится? – В кабинет, сильно пригнувшись, влетел колобком… Хрущев. Нет, понятное дело, совсем не так он спросил. Но мы же договорились без мата, так что одно могу сказать: слова «Михаил» и «что» там присутствовали.

Странное дело, с тех пор как мы с Масюком так славно пошутили над Никитой по поводу самолета, прошло немало времени. Час, не меньше. Почему его тогда на совещании с Тимошенко не было? Я не выдержал и спросил, когда он замолчал вместе с выстрелами:

– А вы как здесь оказались, Никита Сергеевич?

– Машина поломалась, будь она неладна, сколько раз говорил водителю: проверяй, проверяй! – Видать, от близкой опасности на Хрущева напала говорливость, и он прямо сыпал словами. – Я тогда в политотдел, а оттуда к интендантам зашел, узнать, как идет вывоз имущества ЦК.

Хозяйственный какой…

– …А тут стрельба. А у этих деятелей даже никакого оружия не оказалось, сидят там как крысы по углам. Счётами, наверное, сражаться собрались, – нервно хохотнул он. – Но вроде кончилось все… – Он начал подниматься на ноги, и никто из нас даже вякнуть не успел, как Никита уже рухнул на пол, зажимая руками рану на шее.

Хреновое дело. Не хватало только ко всем остальным гостинцам получить похороны члена Военного совета фронта, не говоря уже о первом секретаре и прочем. Помри у нас на руках Хрущев – не отмоемся.

Но вроде как кровь хоть и сочится у Никиты между пальцев, но не особо обильно. Живи, товарищ Хрущев, ты еще должен рассказать, как мы под твоим чутким руководством сражались с врагами.

Я перелез к нему, махнув рукой Кирпоносу, что сделаю все сам. Вряд ли перевязки у Михаила Петровича получается делать так же хорошо, как управляться с ППД. Тем более что стрельба усилилась со стороны ворот. Похоже, там без нас уже разберутся. Наше дело теперь – дождаться конца. Не годится, когда комфронта с членом Военного совета как на передовой отстреливаются. В прошлый раз ничего хорошего из этого не получилось.

– Никита Сергеевич, давайте перевяжу. – Я подготовил индпакет, с трудом оторвал руки Хрущева от его шеи. Хреново выглядит: пуля вошла почти посередине под кадык, вышла где-то под ухом. Хотя кто его знает, что там у него повредилось: чуть повернул голову – и все совсем по-другому.

Ладно, мы тут не хирурги, наше дело – перевязать. При этом надо исхитриться, чтобы, с одной стороны, раненый не задохнулся, а с другой – и кровью не истек. Фигня, не впервой. Скольких я таких перевязывал… Особенно после взрывов мин. Порой конечность висит на одной ниточке, кровь хлещет, думаешь, все, отошел товарищ в мир иной. Ан нет… вытягивали хирурги.

Я пощупал хрипящего Хрущева. Руки-ноги шевелятся, в штаны не наложил, значит, есть надежда, что выкарабкается. Да и лечить его должны не в драной палатке медсанбата под обстрелом, а в госпитале на мягкой койке, а там шансов при прочих равных побольше будет.

В приемной послышался грохот, видать, кто-то дверь открыл и забежал с разгону. Кирпонос, так и не выпускавший из рук автомат, направил ствол на вход. Вроде радость по поводу царившего разгрома выразили по-русски, но кто ж его знает, это даже не перебдеть, а норма жизни на войне – считать опасными все места и направления. Но после того как вбежавший откашлял попавшую в его организм пыль, которой был щедро приправлен воздух после взрыва, прозвучал вполне знакомый, я бы даже сказал, родной голос Масюка:

– Отбой, положили немчуру.

– Зови на помощь, срочно, носилки сюда! – закричал я и заметил весомое облегчение на физиономии Аркаши, когда он сунул голову и увидел, что я перевязываю Хрущева, а не комфронта.

Протопали сапоги по битому стеклу, Масюк призывно закричал кому-то. Закрутилось. Никиту погрузили в машину, повезли. Я поднял с пола брошенный ППД и переложил его на стол, рядом с близнецом, из которого стрелял Кирпонос. Вот кто грустить не даст, так это наш комфронта.

– О чем мечтаем, товарищ старший лейтенант? – поддал он мне бодрости. – Срочно дежурного по штабу ко мне, доложить обстановку. Или мне из утренних газет новости узнавать? Шевелимся, Петя, быстрее!

Я пулей вылетел из кабинета. Кирпонос, как любой начальник, ждать не любит. И чем выше пост, тем меньше терпения. Так что я побежал по управлению, оповещая голосом всех, что дежурный по штабу должен срочно… ну понятно что.

К сожалению, приказ выполнить не удалось. Подполковник Муравин нашелся у входа. Он даже пистолет из кобуры достать не успел, видать, его в первые секунды положили. Грудь ему прошило в трех местах. А рядом с ним лежал особист Чхиквадзе. Вот он как раз, судя по гильзам, пострелял немало. Жаль, из пулемета достали: левая рука держалась возле тела, наверное, на остатках гимнастерки. Вряд ли кто смог бы спасти его, даже находясь рядом. А пистолет он так и продолжал держать. Жаль, хороший мужик был. Мне плохого не сделал, за что ему, конечно, спасибо большое.

Ладно, нет дежурного, есть помощник. Майор Березников как раз натягивал гимнастерку, когда я его нашел.

– Серьезное что? – спросил я, кивая на бинт, торчащий из прорехи на правом рукаве.

– Нет, поцарапало только. – Он застегнул ремень и поправил портупею.

– Муравин… погиб…

Майор кивнул, знал, значит.

– Вы теперь исполняете его обязанности. К командующему, доложить обстановку.

Ладно, каждый должен заниматься своим делом: кто придумывать доклад о том, чего толком не знает, а кто организовать окончательный выезд командующего туда, куда и собирались.

* * *

Тут вскорости выяснилось, что там с Хрущевым. Оказывается, его повезли на аэродром, чтобы запихнуть в «Дуглас» и срочно эвакуировать в Москву. Просто Кирпонос при нас связывался с летунами.

Масюк посмотрел на меня и тихонько спросил:

– А что за самолет? Не нашего ли? – Он кивнул на сидящего за столом комфронта.

– Так других и нет, наверное, – сказал я и решительно отправился в кабинет.

– Что, Петр? – спросил он, почему-то посмотрев на свои руки. Кто его знает, что он там высматривал. Подумал, что не успел помыть после всего? Так генерал наш чистоплюем не был. Удобства любил, но обходиться без них мог спокойно. Думаю, что и переночевать на земле, укрывшись шинелькой, для него не составило бы большого неудобства.

– А вы собираетесь вылетать сегодня? – Хамовато получилось. С какой радости ему передо мной отчет держать, но тут момент образовался… не до политесов, короче.

– На этом самолете… Никита Сергеевич улетит, – просто сказал он, будто мы трамвай пропустить собираемся, чтобы минут десять следующего подождать. – Я пока здесь останусь.

– Вы вещи куда поставили? – спросил я. Сам собирал, чемодан небольшой и вещмешок. Барахла он с собой не таскал никогда.

– Вон, – кивнул он на угол кабинета, – привалило бумагами.

– Аркадий, – крикнул я в приемную. – Иди, скажи, чтобы машину заводили, Михаил Петрович на аэродром выезжает.

– Ты что себе позволяешь? – взвился комфронта, не успел еще Масюк выйти. – Ты кто такой, чтобы мне указывать?

– Улетайте, – сказал я, поднимая упавший стул и садясь на него. – Правда, нельзя вам здесь оставаться. Даже один день – нельзя. Поверьте, Михаил Петрович, я врать не буду.

Рисковал я? Да, конечно. Так сильно я на комфронта первый раз давил. Вот Мессинг, тот рассказывал, что в его деле главное – заставить человека поверить в то, что ему говорят. Тогда все получится. Наверное, я очень желал, чтобы это случилось. Второе Шумейково мне переживать сильно не хотелось.

Кирпонос заколебался: так с ним никто еще не разговаривал. Я усилил:

– Приказ товарища Сталина – эвакуировать штаб! Чего же ждать? – Я развел руками. – Когда окончательно окружат и надо будет прорываться с боем?

Комфронта подумал немного, с минуту, наверное, и все на руки смотрел. Потом встал и спросил:

– Поможешь мне вещи до машины донести?

Прощались мы буднично, по-простому. Михаил Петрович пожал руку и, ничего не сказав, пошел к машине. Аркаша хлопнул меня по плечу и сказал только:

– До встречи, Петя. Не потеряйся.

И все, нырнул на переднее сиденье, «эмка» фыркнула и поехала. Где-то там, в чемоданчике, лежащем в багажнике, лежали мои награды и документы. А я снова остался непонятно кем, без роду и племени. Вернее, стал я опять Петром Григорьевичем Громовым, одна тысяча девятисотого года выпуска, уроженцем города Царицын, имеющего на руках только справку об освобождении из исправительно-трудового лагеря после отбывания трехлетнего срока по статье 165 УК РСФСР (грабеж, совершенный группой лиц). ФИО – это я сам попросил, мне так привычнее. Хоть и привык к Соловьеву уже, можно сказать, сжился даже, а Громовым я подольше был все же.

Освободился я еще в марте сорок первого, но паспорт оформлять не спешил. А сейчас вот случаем попал в Киев, где с дружком своим, Ильязом Ахметшиным, сидел на хате у лепшего кореша Витюхи. Что делали? Бухали, конечно же, ну, гоп-стопом пробавлялись, был грех. Незадача вот только – дом разбомбило вместе с хозяином, вот барахло мое там и пропало, под завалами. Хотите, покажу? И дом разбомбленный, в котором жил Витек, он сидел вместе со мной в Калмыкии. Все честно, никакого вранья.

Бумаги мне оформили на загляденье всем. Все проверяется, никаких проблем. Архив сталинградский сгорел, правда, еще в девятнадцатом, когда врангелевские войска с полгода держали город. Ну, и колония, в которой я сидел, перед самой войной, в мае, была расформирована. Бывает такое, я же тут ни при чем совершенно. Вот и с остальным то же самое: время-то какое, бумажки вообще штука ненадежная.

Сходил я за своими вещичками, их у меня тоже не особо густо и было. Не нажил. Не считая московской квартиры, конечно, но это я от природной скромности про нее не сказал. Переоделся в цивильное, аж не по себе стало, отвык. Сапоги те же оставил, конечно, счастливые, а форму в вещмешок запихнул.

И пошел потихонечку туда, где мне предстояло жить и работать еще хрен знает сколько времени. Недели полторы, не меньше. Запасливый Ильяз натаскал в наше логово кучу всякого добра, которое позволило бы даже пару месяцев спокойно просидеть – тушенку, фляги с водой, мешок сухарей, несколько бутылок водки. Хотя сам и не пил – мусульманин все-таки. Где-то он наткнулся на кучу дореволюционных еще книжек Дюма и прочих приключений, и теперь у нас наверху даже своя библиотека была.

Ну а шикарный морской бинокль мне подарил Тупиков. Даже не знаю, чем вызвана такая доброта? Так-то, конечно, начштаба такой прибор не особо нужен, к карте он и подойти может, чтобы получше рассмотреть. Понятное дело, Василий Иванович подробностей нашей затеи не знал. Просто услышал краем уха в моем докладе слова «наблюдательный пункт» и сразу сказал:

– О, для такого у меня есть отличная вещь. Сейчас принесу.

И правда, через минуту вернулся и притащил здоровенный кожаный футляр. А в нем – цейссовский морской бинокль, семикратный. Красоты неописуемой. Тяжелый, правда, зараза. Я так подозреваю, что Тупикову это добро тоже кто-то подарил, а он не знал, куда такое счастье деть. А нам сгодится.

Вот вроде и пробирался я по закоулкам, и в городе бардак, а патруль – нате, нарисовались, красавчики. И сразу свое любимое: стой там, иди сюда, кто такой, молчать, кого спрашиваю. Но я же запасливый, у меня есть волшебный пропуск, покойным Муравиным подписанный. На одни сутки, но мне больше и не надо. Так что летеха, старший патруля, покрутил документики, позаглядывал с разных сторон, чуть не на зуб пробовал – и отпустил меня.

А у нас рядом с небоскребом поста уже не было. Сняли. Вот так оно и происходит, когда отход: все сразу с места не снимаются, то тут пропадет что-то, то там исчезнет. А где-то до конца остается. И понять, как оно так получается, лучше и не пытаться. Голова меньше болеть будет.

А когда до конца маршрута оставалось уже совсем немного, метров двадцать, наверное, у меня случилась неожиданная встреча. Ну, скорее всего, приятная. Меня порадовала, по крайней мере. Иду я, значит, никого не трогаю, стараюсь думать о хорошем. Вдруг какая-то тень метнулась ко мне из подворотни и прыгнула на грудь. Не успел я подумать даже, что это такое, как неизвестная тварь попыталась лишить меня жизни путем вылизывания лица и удушения запахом псины. Ну, и хвост у собачки вращался с такой скоростью, что я начал ждать неожиданного взлета кормы животины.

Во всем этом мире я знал только одну собаку, которая могла бы так бесцеремонно себя со мной вести. А способов борьбы с этим блохастым гадом я, к сожалению, не знал.

– Пират, – говорю я как можно спокойнее, а то он на радостях меня точно в слюне утопит, – ты откуда здесь взялся?

– Ой, Петр Николаевич, – слышу я из той же подворотни, – а я вас и не признал.

Голос знакомый, это же мой сосед бывший, Миша. Где б ты, думаю, меня признал, если тут темно как… очень сильно, короче. Потому что в тех местах, где, говорят, так же мало света, я не бывал.

– Привет, Миша, – говорю я, продолжая при этом попытки избавиться от тесных объятий пропеллера с лапами. – Ты сам-то как здесь оказался?

– Так я тут харчами разжился, – отвечает любитель поживиться хмельным задарма, – крупа всякая, вареньице. В преддверии так сказать… Оставили добрые люди, а я себе переношу. Мы тут с Пиратом недалеко живем теперь, в подвале на Ливера. Хороший подвал, сухой.

– А из квартиры почему ушел? – Наконец-то я освободился от собачьих поцелуев. Руку в кармане на всякий случай держу. У меня там не кошелек лежит, который я потерять боюсь, а парабеллум. Береженого, как говорится… да уж, времечко такое.

– Так дом наш хороший слишком, – вздохнул мой бывший сосед. – А придут сейчас эти, со свастиками, так выгонят враз. Вот я и подумал, что лучше уж заранее побеспокоиться. Вы только не подумайте, я с немцами бороться буду! – Миша подошел ближе, громко зашептал: – У меня и ружье есть, старенькое, правда, и патронов маловато, но я придумаю что-нибудь! Мы, Петр Николаевич, им еще покажем вдвоем с Пиратом!

Я покивал, но ничего отвечать не стал. Какой из алкоголика боец? Убьет первый же патруль немцев. Но спасти Мишу нереально. Самому бы выжить…

Ну, и разошлись мы, каждый своей дорогой. Адресок подвала я на всякий случай запомнил: мало ли, а вдруг пригодится? Песель, гад такой, всю душу растравил, все норовил вернуться и облобызать на прощание еще разочек.

Пошел я наверх потихонечку. Никого не трогаю, подсвечиваю дорогу фонариком. Потому что мусора на лестнице набросано немало, споткнуться недолго. Сам помогал разбрасывать. Потому что чужие здесь не ходят. И вдруг на восьмом этаже что-то вроде как зашуршало. Я остановился, даже дыхание задержал. Но дальше тишина, никто не шевелится. Крыса, может? Или птичка какая? Кто его знает, надо у Ильяза расспросить, не слышал ли он чего. А то появятся соседи какие-нибудь, шуметь начнут, внимание привлекать. На хрена нам такое надо? Коллектив у нас нелюдимый, гулянок не любит. Достал пистолет, приготовился. Ладно, может, показалось. Постоял я немного и пошел дальше.

У нас я тоже особо не шумел: все равно чужие без шума не пройдут, разве что летать научатся. Так что никакие пароли с отзывами нам не нужны. Но Ахметшин молодец, бдил. Правда, я его по телефону предупредил, что приду скоро. Звонок? Какой такой звонок? Лампочка мигает, тишина гробовая. Но и звукоизоляцией Крестовоздвиженский занимался, не без этого. Даже немного жаль становится, что такое чудо взрывать придется.

Короче, встретились мы с Ильязом, пошептались немножечко. Нет, сначала чин по чину привалили проход, чтобы уж с гарантией сидеть здесь без сюрпризов. Я ему новости рассказал о героической обороне управления фронта, про раненого Никиту и отправленного в полет комфронта. Он мне – что ничего не происходило, никто не совался. И что Эдмон Дантес с аббатом Фариа – прирожденные саперы, раз с помощью ложки и кружки смогли проковырять капитальную стену. Освоил, значит, дореволюционную азбуку мой помощник. Вот поспим маленько, и я тоже начну осваивать. А чем еще заниматься? Ожидание – штука скучная.

* * *

Наши покидали город всю ночь. Только к утру стих шум от проезжающей техники и гомон от проходящих пешком бойцов. Бомбили так, что здание только так вздрагивало. Два раза спускались в подвал, на третий – плюнули, остались наверху.

Утром, как только небо посерело, я первым делом полез обозревать окрестности. Тихо и пусто, аж непривычно. Но через полчасика примерно, когда я уже умылся-побрился, опробовал наш туалетный узел и попил чайку с нехитрым завтраком – бутерброды из черствого хлеба с тушеночкой, – картина окружающего мира сильно изменилась.

Киевляне и гости столицы советской Украины потянулись в магазины. Не за покупками, что вы, дорогие друзья. Не будьте такими наивными. Сегодня у оставшихся в городе короткий период халявы. Да, большинство товаров вывезли и распродали давным-давно. Но наш народ не проведешь. Они как знали, где что осталось. Деловито вскрывали двери и начинали выносить тюки и свертки. Самые прозорливые приехали с тележками и грузили на них свою добычу. Ну, и расползались муравьями по своим норкам. Я их не осуждал, время грядет хреновое, холодное и несытое. Пусть запасаются кто чем сможет.

Вот и Миша, которого я вчера встретил, он что, свои припасы на улице нашел? Да нет же, взломал чью-то квартиру и таскал себе найденные харчи. Не про меня такие заботы. Кто я такой, чтобы судить их? Мое дело другое. И эти люди, потрошащие магазины, к нему отношения не имеют. Так что я вернулся и, пока было светло, обследовал в сто первый раз наше лежбище и лег почитать книжку французского писателя Понсон дю Террайля «Клуб червонных валетов» про похождения Рокамболя.

* * *

Немцы вошли в Киев следующим утром.