Глава 19

Ну как вошли? Пробились. Сначала громыхало в районе Ирпеня и Оболони, потом поднялся густой дым у Жулян. В бинокль, подаренный начштаба, я поразглядывал воздушный бой, что шел над городом. «Ястребки» то и дело ныряли в облака, чья взяла, я так и не понял. По крайней мере, никто не упал, даже не загорелся. Ну и нам легче: не будет мучить совесть насчет выпрыгнувших летчиков.

Мы с Ильязом позавтракали, снова тушенкой, попили чайку с сахарком вприкуску. Потом прогулялись до университета. Грохотало так уже прилично, город вымер. Я, поеживаясь от холодного ветра, в который раз осмотрел брусчатку площади. Сделано было все на совесть – в жизни не догадаешься, что тут лежит огромный фугас из радиомины и авиабомб.

Потом Ильяз показал мне фальшстену в здании универа. Тут было похуже, но тоже все на уровне – окрашенная в цвет стены картонка, замаскированные провода в подвале. Если специально не искать, то ничего заметить невозможно. Я не поленился, спустился, чтобы проверить укрытие Ильяза в каморке уборщика. Там татарин сделал еще одну фальшивую стенку с незаметной дверкой. За ней стоял стол со стулом, пульт управления «Голиафа», телефон. Мы проверили, как он работает – гудок был.

– Что если немцы отключат телефонную сеть? – поинтересовался Ильяз. – Как я узнаю, что надо запускать танкетку?

– Запасная радиостанция у тебя есть? – спросил я.

– Есть.

– А почему ты про нее не подумал? Ставь быстрее, а я тут еще прогуляюсь.

Поднявшись на первый этаж, я прошелся по зданию. Разбросанные бумаги, разбитые в ходе эвакуации притолоки дверей… Даже у статуи Ленина кто-то умудрился отломить кусок мраморной подставки. Что они тут такого тяжелого таскали? Квартальную отчетность парткома вуза?

– Стой, кто идет?!

Прямо из кабинета с табличкой «Ректорат» навстречу мне вырулил ветхий лысый дедок в очках. В руках он держал двустволку, настолько обшарпанную, что можно было подумать, он добыл ее в музее охотничьего оружия. Если такой есть, конечно. Ее стволы и уставились мне в живот.

– Ну-ка… покажь документы! Кто таков?

– А ты кто таков? – Хотелось пошутить по поводу возможности выстрелить из такого экземпляра, но я не стал: а вдруг дед захочет проверить и у него получится.

– Я сторож местный. Меня оставили охранять имущество.

– Было бы что сторожить! – сплюнул я. – Все до последней пишущей машинки вывезли.

– А ты, видать, пришел проверить? Вчера тут уже шастали вот такие! Стащить хотел чего?

– Да. Пару бочек знаний, – усмехнулся я, но дразнить охранника больше не стал и показал ему документы.

Дедок улыбнулся, представился.

– Петр Васильевич я. Тебя как звать величать? А то я не рассмотрел.

– Тоже Петр.

– Тезка, значит.

Сторож убрал ружье, стал скручивать самокрутку.

– С табачком-то нынче тяжко. Как думаешь, немцы завезут?

– Да жди! Откроют тебе прямо в центре города универсальный магазин – заходи, отоваривайся.

Тезка засмеялся, потом закашлялся дымом.

– Да ты остряк! Нет, немец – культурная нация, я помню их по семнадцатому году, устраивались на Украине с умом.

Надо же… Второй раз веду эту беседу. Помнится, ювелир в Житомире тоже готовился к приходу «культурной нации», почти теми же словами вещал.

– Покрошат они народу бесчисленно. Сначала евреев, а потом и до славян доберутся, – уверенно произнес я. – Так что сиди дома, в университет не шляйся, нечего тебе тут с ружьем делать. Эти разбираться не будут – стрельнут, и поминай как звали…

– У меня официальный документ есть, – Старичок потряс желтой бумажкой. – От самого ректора! Алексей Никитович наказал все сторожить!

– Подотрутся они этой филькиной грамотой. Говорю тебе, сиди дома! Подвал или погреб какой есть?

– Опять бомбить будут?

Не бомбить, а взрывать, но в детали я вдаваться не стал, лишь кивнул.

Подошел Ахметшин, отряхиваясь от паутины. Дед на него зыркнул, но ничего не сказал. Что могли, сделали. Может, и дойдет до него, что с немцами шутки лучше даже не пробовать устраивать.

Мы вышли на улицу и остановились на крыльце. Ильяз продолжал попытки избавиться от мусора.

– Ладно, пойдем, прогуляемся, надо встретиться с одним человеком, – сказал я и спустился со ступенек.

– А бочему вчера не бошли? – Мой помощник засеменил рядом со мной, пытаясь подстроиться под мой шаг.

– Так вчера там и встречаться было не с кем, – объяснил я. – Может, и сейчас еще нет никого. Так что не бухти, успеешь еще належаться. Да и идти не особо далеко.

Хоть и не короткими, но все же перебежками, мы добрались до нужного места за каких-то минут сорок, не больше. Хоть и рвануло сравнительно недалеко только однажды, но рисковать все же не хотелось.

Явочная квартира была в обычном старом четырехэтажном доме. Вроде и от центра недалеко, но район какой-то глухой. Здание особо от налетов не пострадало: в парочке окон стекол не хватало, и они были прикрыты драной фанерой, а так терпимо. А с другой стороны, вид с фасада был пошарпанный, так что вряд ли немецкие квартирьеры обратят на него внимание в первую очередь. Самое то для явки.

Мы поднялись на третий этаж и остановились перед старенькой дверью, на которую была привинчена маленькая деревянная табличка с полуосыпавшейся надписью «Е. М. Линкевич». Звонка не было, и я постучал. Никакого условного знака: все эти «пять раз длинными и восемь короткими» хороши для кино, а в жизни бдительные соседи быстро обратят внимание на все эти шаманские танцы с бубнами. Чем проще, тем лучше.

Открыл нам высокий сутуловатый мужчина в возрасте сильно за полтинник, опирающийся на тросточку. Глянешь на лицо – типичный польский пан, с орлиным профилем и волевым взглядом. Он посмотрел на меня в приоткрытую дверь (цепочку не снял, осторожный) и неожиданно высоким голосом спросил:

– Вам кого?

– Я от Ираиды Матвеевны, насчет лука, – произнес я дурацкую фразу пароля.

– Лук кончился, – ответил он, – но осталось немного чеснока.

Нет, вот скажите, кто хоть придумывает все эти пароли про славянский шкаф? А ну попроси кто-нибудь этого Линкевича предъявить обещанный чеснок, а у него ни зубчика? Или спроси адрес пославшей? Нет, друзья, все эти подпольные побегушки не для меня. Не на того учился.

Хозяин цепочку снял и нас впустил. Буркнул: «Разуваться не надо» – и прошаркал дальше. Ну, мы за ним, не торчать же на пороге. Руку из кармана я не доставал, парабеллум с предохранителя снял еще на лестнице. Надо будет избавляться от этой привычки, а то с немцами и объяснить не успеешь, откуда трофей: гестапо, формальный допрос, и как особая честь – возможность самому выкопать могилку.

Прошли мимо комнаты, где я заметил сидящую на стуле яркую блондиночку в сереньком платье. Она вкручивала запалы в гранаты.

– Не подорвешь нас? – Я тормознул, Ильяз толкнул меня в спину.

– Уж будь уверен… – обожгла меня взглядом женщина. Посмотрела, будто живого тигра в зоопарке без клетки встретила. Красивая, лет двадцать пять – двадцать семь, с аппетитными выпуклостями. Губы подведены, глазки тоже тушью обработаны. На губе справа такая родинка – «мама, я женюсь». Во времена Екатерины аристократки любили такие мушки на лице рисовать. Но эта нет, оригинальная.

– Я Соловей… – придумал себе кличку. – А ты?

– А я «Проходите мимо, товарищ»… – Блондинка нахмурилась, приоткрыла газету на столе. Там лежал ТТ. Весело тут.

Я пожал плечами, потопал дальше.

За столом на кухне сидел тип, который наверняка был по недоверчивости круче меня. Свой пистолет он держал на виду, а Линкевич, внезапно избавившийся от хромоты, стоял наготове с другим. Сидящего я видел на фото, Кудря его фамилия. Признал сразу, поэтому поздоровался, как и положено вежливым людям, пришедшим в гости:

– Здравствуйте, Иван Данилович. Я Петр.

На отчество он, конечно, не тянул, молод еще, наверняка и тридцати нет. Было в нем что-то такое вертлявое. То ли волосы волнистые, то ли брови домиком. Или странноватая полуусмешка тонких губ. Или взгляд какой-то наивный. Ну не знаю. Но вот трояк до зарплаты я бы ему не дал, почему-то у меня сложилось такое впечатление. Наверняка обманчивое. Говорили мне о нем как о парне грамотном и надежном. Так что выражение лица, скорее всего, было только способом маскировки.

– Здравствуйте. Максим. Называйте меня только так, – ответил он.

Голос у этого парня был мягкий, певучий. Небось, с Полтавщины откуда-то родом. Вот как заговорил он, так и выражение лица сразу поменялось, стало сосредоточенным. Артист, да и только.

Я, не дожидаясь приглашения, пододвинул к столу крепкий еще с виду табурет и сел напротив этого Максима.

– Поговорить надо, – сказал я, щелкнув в кармане предохранителем, и после этого спокойно положил руки на стол.

Собеседник намек понял, тоже свой пистолет со стола убрал. Сзади прошаркал в другую комнату хозяин квартиры, а за ним протопал Ильяз.

Хорошо поговорили. Продуктивно, как говорят начальники. Кудря коротенько рассказал о своих планах. Видать, такие ценные указания ему дали. Так как меня интересовал Крещатик, то по нему он и доложился. Единственное, я ему посоветовал проводить взрывы во всяких конторах не тогда, когда там будут местные. А то потом те же фашисты начнут рассказывать о кровавых преступлениях большевиков, уничтожающих мирное население. Подумав, он согласился.

Рассказал товарищ Максим еще и о том, что в разных районах создаются подпольные райкомы, дал мне парочку адресов. На всякий случай я запомнил, хоть и без особой охоты. Мне эти товарищи Михаил и Трегуб не очень нужны, у них на копейку возьмешь, на рубль отдашь. Но пусть будет, мало ли что…

А под конец разговора он меня смог удивить. Он сказал, что сюда ходить не стоит, тут радиоточка, нечего внимание привлекать.

– Так давайте адресок, мне без разницы, где связь держать, – говорю я. – А про эту квартиру, считайте, забыл.

– Небоскреб Гинзбурга знаете? Он выселен, там никто не живет.

Наверное, что-то в моем взгляде показалось ему странным, и он тут же как-то подобрался весь, что ли. И я тоже вспомнил слухи, что какие-то подпольщики натаскали в какой-то большой дом взрывчатки – и случилось неизбежное. Так вот они подпольщики, вот дом, наверняка и безголовых исполнителей с горящими глазами у товарища Максима тоже найдется немало.

– Восьмой этаж? – сразу в лоб спросил я. К чему хороводы водить?

– Да… – Похоже, я его обескуражил, вон как смотрит.

– Значит, не ослышался я. Все дело в том, товарищ Максим, что у нас там оборудован наблюдательный пункт, – смотрю, а он все кивает только, – и нам, как бы так сказать помягче… ваши склады там пока не нужны. А после того, как мы свое дело сделаем, тогда и заселяйтесь, не жалко.

– И какое… ваше дело? – вроде пришел в себя подпольщик.

– Узнаете, не беспокойтесь, – улыбнулся я. – Мимо вас точно не пройдет.

Интерлюдия 2

Как выехала штабная колонна из Киева, так и посыпались неприятности. Чуть не через двадцать километров от городской черты началось. То машина сломается, то радисты смотрят на свои железные ящики как баран на новые ворота и не могут сказать, почему связи нет. Кто-то сломал руку. Передовое охранение свернуло не туда. Мелкие комбатовские радости, от которых Тупиков давно отвык, навалились. Мыслимое ли дело: у него в отряде полковников больше, чем сержантов. Пять сотен командиров в одну кучу собраны. Ну, и к ним три броневика, четыре «сорокапятки» и опять же четыре станковых пулемета.

Первый день прошли почти по плану. Василий Иванович про бумаги и овраги даже про себя уже давно не шутил. Хотя считал справедливой чью-то ругань на учениях, что с таким бестолковым воинством и воевать не надо – сами себя разобьют, лишь бы не мешал никто. Вот у него такого добра набралось много. Штабной работе все обучены, справляются. Да по-другому в штабе фронта и немыслимо. А вот на марше – совсем другое дело. Позабывали уже как ненужное. Ладно, способ привести в чувство даже гражданских известен. И на военных он тоже действует хорошо.

Пришлось Тупикову на вечернем построении рассказать подчиненным о необходимости правильного несения службы. Впечатлились отцы-командиры: наверное, от внешне интеллигентного и обычно тихого начштаба такого не ждали. Ну и хорошо, значит, лучше дойдет.

А вот на второй день с утра началось.

Во-первых, утром разведка донесла, что дорога на Пирятин перерезана немцами. Силы их выяснить не удалось, но точно не меньше батальона. И четыре танка впридачу. Пришлось выдвигаться по резервной дороге, на Куреньки.

Во-вторых, за ночь разогнало облака, и такая комфортная сплошная низкая облачность уже не охраняла их сверху. И ближе к полудню над ними пролетел разведчик, а чтобы им это не показалось случайной встречей, «рама» вернулась и пролетела прямо над колонной.

Пришлось быстренько организовывать дневку в рощице. С такими силами на марше – все равно что голому идти. Любое нападение, что с воздуха, что с земли, будет равно смерти. Как стемнело, двинулись дальше.

К утру дошли до какой-то балки с рощицей по краям. Там и засели, собираясь переждать день. Как на беду, опять пролетела «рама». Хоть и один раз, но все равно было неприятно. А ко всему этому – будто не хватало бед – посланная в ближайшую деревню разведка вернулась с неутешительными новостями: там стояли немцы. И сначала их было немного, до роты, но потом еще рота приехала на грузовиках, а с востока двигаются танки.

Надежда остаться незамеченными таяла. Похоже, все эти силы собрались по их души. Тут подошел подполковник Глебов, начальник оперативного отдела.

– Оборону заняли, Василий Иванович, по восточному и южному склону. Не знаю, сколько продержимся, но сдаваться никто не собирается.

– Вот и я не знаю, Иван Семенович, – ответил Тупиков. – Но мы же люди военные, так что давай выполним наш долг до конца.

Высокопарных слов он не любил, оставляя это дело комиссарам. Это их работа, не его. Но сейчас, за считаные минуты до атаки, не было в них ни казенщины, ни тяжкой бравурности газетных передовиц. Долг – вон на востоке, выдвигается тремя танками.

Но три – это только начало. Сначала их число доросло до девяти, а потом и до тринадцати. Большей частью Т-2, но и пять «троек» тоже нарисовались. Вся эта куча обросла тучками пехотинцев и двинулась на овраг. Поначалу нашим повезло, и первыми же выстрелами из «сорокапяток» остановили два танка. И все, на этом успехи кончились. Немцы продвигались, постреливая. Появились первые раненые и убитые. Сколько их было, Тупиков не думал. Потом, все потом, после боя… Если оно будет, это «после».

Вот одну пушку разменяли еще на два Т-2. Вроде и хороший размен, но когда твоя артиллерия уполовинена на треть, то нет. А всего через полчаса боя не осталось ни броневиков, ни пушек. Разбили все. Хотя и немцам досталось. Шесть танков застыли на поле, да и пехоты между ними накрошили порядком. В итоге фашисты откатились примерно на километр и встали в поле, прикрывшись танками.

Василий Иванович стал принимать доклады о потерях. Обстановку он и так видел, и бинокля не надо. Хреновые были дела, чуть не каждый пятый числился в убитых или тяжелораненых. Тех, кто хотя бы оружие в руках держать мог, не то что передвигаться, за потери не считали.

– Товарищ генерал-майор, надо атаковать! – Это Рыков подбежал, дивизионный комиссар. – У них же ни горючего, ни боеприпасов не осталось! Сейчас прорвемся – и дорога открыта! Чего ждать, Василий Иванович? Налета? Так у них быстро с этим.

Тупиков посмотрел в бинокль на скопившихся немцев. И правда, ведь они тоже в атаке поистратились, а подмогу им не подвозили.

– Передайте Глебову, чтобы атаковали, – скрепя сердце, сказал он комиссару.

Тот умчался, иногда срываясь на бегу на крутых склонах оврага.

В атаку поднялись все, кто мог. Странно было видеть майоров и подполковников бок о бок с рядовыми красноармейцами. Они и пошли, без киношных воплей, молча, пригнувшись. Понятное дело, незамеченными их действия не остались. Немцы быстро организовали оборону, и оказалось, что с боеприпасами у них все же намного лучше, чем того хотелось. Потому и до штыковой дело не дошло, продвинулись от силы метров на четыреста, а потом пришлось и отход командовать.

Вот тут и прилетел этот шальной снаряд, когда Василий Иванович встал, чтобы получше посмотреть, как идет бой. Он рванул чуть в стороне, как всегда внезапно, и Тупиков тут же рухнул, подкошенный осколком, стукнувшим его по голени. «Даже свиста не услышал», – успел подумать он перед тем, как его накрыла волна боли.

Вокруг засуетились, кто-то, наверное, Бурмистенко, позвал медиков. Пока прибежал фельдшер, кто-то успел разрезать и стащить сапог. Впрочем, во время перевязки все уже вроде как начало устаканиваться. Если сначала было очень плохо, то к моменту, когда медик достал из чемоданчика ампулу со шприцем, стало просто плохо. Терпимо, короче.

– Ты что мне колоть собрался? – спросил Василий Иванович у медика, стараясь не стонать.

– Морфий, товарищ ге…

– Ты чем думаешь? Как я командовать буду с дурной головой? Иди, на бойцов раненых потратишь.

Через какой-то час немцы опять навели шороху. Подтащили минометы, подъехали еще танки. Ну, и артиллерия дала прочухаться, как без этого. От таких сюрпризов Тупиков о ноге и думать перестал. Все начали отходить в глубину оврага. А фашисты за ними и не полезли. Видать, последнее притащили и боялись, что этот натиск может оказаться для них проигрышным.

Так и простояли до вечера, когда казалось, что на сегодня уже все, отложат атаки до завтра. Но то ли там, на месте, был кто-то упрямее остальных, то ли сверху приказали закончить одним днем, но уже почти в сумерках пришлось отражать еще одну атаку. Вяленькую, будто уставшие за день солдаты неприятеля не очень-то и стремились к победе, а просто отбывали номер.

Тупиков слышал, лежа на нарубленном для него лапнике, как фашисты откатываются назад. Слабость была такая, что и голову поднять не смог. Вдруг что-то ударило в грудь, да так больно, что враз перехватило дыхание и потемнело в глазах. Кто-то рядом крикнул: «Командующего ранило!»

И перед тем как скатиться в черноту, начальник штаба Юго-Западного фронта успел подумать: «Чего кричат? Ведь командующий – я».

* * *

К вечеру стрельба и взрывы с запада утихли, и вскоре потянулись первые немцы. Сначала разведгруппы, рыскающие по улицам, как мыши, потом передовое охранение, ну и за ними основные силы. Они перли без остановки всю ночь, деловито гудя моторами и время от времени стреляя куда-то.

И утром движение не прекратилось: будто где-то вытащили пробку – и теперь вся эта масса в серо-зеленой форме пыталась заполнить собой все доступное пространство.

Мне на это дело смотреть надоело быстро. Одно и то же тысячу раз подряд. Зачем мне такое счастье? Один хрен, ни сегодня, ни завтра подпольщики не выступят. Вот и нам надо ждать, ждать и еще раз ждать, как учил нас великий… Кто там из великих говорил о пользе ожидания? Не знаю, но наверняка в тридцать пятом томе сочинений кого-нибудь такие слова есть. Или в двадцать четвертом.

Любопытные киевляне, впрочем, стояли на тротуарах и тоже смотрели. Не густо, но было. Вот машина остановилась, вылез офицер и спросил что-то. Тут же выпрыгнул на дорогу шестой номер червонной масти, начал кланяться, показывать. Ну, такие всегда найдутся, им все равно, чей зад целовать. Наверное, надеется на теплое местечко, пойдет в управу служить. А потом, когда эти с собой не возьмут, а наши вернутся, будет на суде рассказывать, что он оккупантам служил только для того, чтобы простым людям помогать. Тьфу на них, на дух такой народ не переношу. На зоне такая гниль сразу к параше попадает и в стукачи записывается добровольно.

Вот Ильяза хлебом не корми, дай на фашистов посмотреть. Он и разглядывает их в бинокль, что-то бормоча себе под нос. Понятное дело, до этого противника он только на рисунках в газете «Красная звезда» видел, где их изображали ужасными животными со скрюченными харями и метровыми когтями. А тут оказалось, что с когтями у них напряг и рожи от наших не очень отличаются. Особенно на таком расстоянии. Снимешь с него форму, и окажется, что и вовсе отличий нет. Только в голове. Вот там говна намешано по самую маковку. Как же, высшая раса, арийцы, вперед за вождем нации, брать жизненное пространство.

А Ильяз пусть посмотрит, проникнется. Заодно и поймет, что они, так же как и мы, устают, натирают ноги при ходьбе и мучаются от жажды и поноса. Легче лупить будет. И к местному населению, опять же, с осторожностью относиться.

Я ему, конечно, рассказал про охочих до чужого добра крестьян, которые меня чуть не ухайдокали за пару ношеных сапог, но видел, что не дошло тогда до него. Война, она такая, человека сразу показывает таким, какой он есть. Вот одни, как крысы, домой добро тянут, ничем не гнушаются. А другие раненых и евреев по подвалам и чердакам всю войну прячут, хоть и знают, что за такое будет.

Эх, что-то меня на мудрствования потянуло. От безделья, наверное. Значит что? Поспать надо, Петя! Во сне все тревоги проходят, и голова очищается.

* * *

Первый взрыв случился на третий день после начала оккупации. Жахнул кинотеатр на углу Крещатика. Мощно, аж уши заложило. Судя по истерично забегавшим немцам и куче машин, устремившихся к месту события, в это время там не кинофильм «Свинарка и пастух» для жителей города демонстрировали.

Следующий взрыв прогремел со стороны лавры. Там сама собой просилась точка ПВО, вот ее, наверное, и приголубили.

Потом опять на Прорезной, и еще дважды там же. Вместе с взрывами занялись и пожары. Смачно дымило. Хорошо, хоть ветер не в нашу сторону дул, а то впору было бы противогазы надевать. Которых у нас нет.

Следующим вроде почтамт громыхнул в тот же день. Скажете, что мало? Дорогие друзья, просто вас там не было. Поверьте, на тот день немчикам радости хватило. Весь центр перекрыли, пыль столбом вперемешку с дымом, трупы грузовиками вывозят.

На следующий день четная сторона Крещатика преподнесла немцам еще больше сюрпризов. Взорвались чуть не с десяток зданий, и почти везде начались пожары. Так что я дал команду младшему по званию задраиться, а то так недолго себя и кашлем демаскировать.

Не знаю насчет хваленого немецкого порядка, может, он где-то и есть, но в центре Киева все напоминало развороченный муравейник. Труповозки врезались в пожарные машины, кто-то стрелял, где-то что-то взрывалось, но уже по мелочи. В итоге пожары обычным способом они потушить не смогли. И решили взорвать остальные здания, чтобы не сгорел весь город. Это веселье у них еще неделю продолжалось.

Жаль, у нас не было кинокамеры. Отличное кино получилось бы.

Празднование по поводу захвата украинской столицы в итоге отодвинулось почти на две недели. Пока все потушили, потом разгребли завалы и привели в божеский вид остатки Крещатика – это ж сколько сил и времени потратить надо.

* * *

Трибуны на площади возле университета начали возводить пятнадцатого октября. Мне был виден только кусочек, а так тянет обозреть все! Хоть иди и смотри. Ага, сходи и не вернись. Ничего, потерпим, немного осталось.