Глава 20

Начался ли в этой истории Бабий Яр? Я не знал. Боясь подставиться, рисковать не стали и спрятались у себя на верхотуре. Там и сидели, не то что на улицу, даже за пределы убежища не вылезая. Так что перед нами был изученный до мельчайших подробностей городской пейзаж: площадь Калинина, кусок Крещатика, улицы 25-го Октября, Карла Маркса, Маяковского… Вот и все, пожалуй. Остальное – за крышами.

Так что если немцы что и объявляли, то нам это было неизвестно. Понятно, что после взрывов надо срочно назначить виноватых, предъявить начальству результаты. Но евреи город покинули почти все. Некоторые, правда, без пендаля с места трогаться не хотели и надеялись неизвестно на что. Таким ускорение придавали специальные люди. Цыгане, которых фашисты «любили» как бы не больше всех остальных унтерменшей вместе взятых, оказались намного умнее. Эти сказок про «культурную нацию» не слушали и рассосались еще летом. По крайней мере, я их не видел в Киеве.

Значит, соберут бывших совслужащих, пленных командиров, еще кого-то. Но на это ведь сколько времени уйдет? Это не евреи, которых даже собирать особо не надо: сами придут и в кучу соберутся. Так что вряд ли, нет того масштаба.

Это я сам себя успокаивал, если что. Кормил надеждой. С Ильязом я своими сомнениями не делился. Зачем еще и его напрягать? Да и как ему объяснить свои знания об этом кошмаре? Так что пусть лучше книжки читает, за окрестностями следит. А потом и выясним все.

Вдруг со стороны Карла Маркса раздались выстрелы. Я выглянул: интересно же, кто нам тут веселье устроил. К дому пытался добраться кто-то мужского пола, постреливая на бегу. Вот бы узнать, это он от избытка чувств или у него патронов до хрена?

Долбодятлы! Другого слова нет. Подпольщики не только не убрали из небоскреба свой склад, а еще и навели на него немцев. Кудря! Увижу гада – порву тыл на британский флаг!

Я до боли впился глазами в окуляры бинокля. Молодой паренек, выписывая круги, мчался к дому Гинзбурга. За ним, лениво постреливая, бежали трое немцев. Судя по обычной форме, из патруля. Подпольщик палил из пистолета, но в молоко. Сколько раз он уже выстрелил? Семь? Или восемь? Наверное, у этого деятеля не один пистолет. Не с товарищем же маузером двадцатизарядным он по Киеву гулял? Еще и скособоченный: похоже, его зацепили. Дурак с Карла Маркса свернул прямо к зданию, вбежал во второй подъезд.

Немцы, не будь идиотами, внутрь не полезли – залегли рядом, один из солдат помчался за подмогой. Вскоре подъехал бронетранспортер «ганомаг», из него направили пулемет на окна. Фашист в форме СС прокричал в жестяной рупор, коверкая слова:

– Партизанен, сдавайтесь! Вы оружены.

«Оруженный» подпольщик уже в два ствола ответил огнем из окон. Раздался звон битого стекла, немцы спрятались за бронетранспортер. МГ «ганомага» ответил мощной очередью. Она прошлась по всему фасаду. Окон наверняка с полсотни штук разбили, и так от сквозняков спасу нет, теперь еще лишних дырок наделают. И тут добавились выстрелы из окна на восьмом этаже. Чтоб вы обосрались, когда воды рядом не будет! Осталось только плакат на стене дома повесить: «Срочно обыщите! Здесь много подпольщиков!»

– Что броисходит? – С раскладушки подорвался Ильяз, бросил книжку, схватил автомат.

– Броисходит то, что ты ныряешь в воздушную шахту и мчишься прятаться в университете. Наш НП могут обнаружить, хоть кто-то должен будет взорвать фашистский митинг.

– Будет митинг? Но как я узнаю, что он начался?!

– По музыке! Как начнут играть громко марши – двигаешь «Голиафа». Запомнил?

– Да!

Ильяз отодвинул дверцу воздушной шахты, скользнул по канату вниз. Я же продолжил наблюдать за боем.

За татарина не беспокоился: подвалы небоскреба шли далеко на юг, парень легко выйдет из оцепления.

Немцы тем временем подавили огонь смелого, но глупого подпольщика, штурмовая группа ворвалась в подъезд. Уж лучше застрелиться, хоть мучиться не будешь.

Я, разогнув усики гранаты, приоткрыл фальш дверку. Прислушался. Так и есть, не залетный это крендель, прет по лестнице вверх, непонятно на что надеясь. Шапки-невидимки с ковром-самолетом в арсенале подпольного обкома наверняка нет. А явку провалили.

Нагнали подпольщика этаже на седьмом, наверное, когда у него патроны кончились. Немного до своих не добежал. Я даже вышел на лестницу послушать. И понял, что помочь ему не смогу никак: немцев, судя по голосам, с десяток. Это тех, кто вверху. А сколько их внизу, готовых на помощь подбежать?

Штурмующих, судя по голосам, намного больше дюжины. Пока одни вязали парня на лестнице, остальные от всей души поливали свинцом дверь явочной квартиры. А вот и граната бахнула. Да уж, если внутри не всех побило, то оглушило знатно, теперь им не стрельбы.

А тут еще одна граната саданула, уже на лестнице. Судя по немецкому мату, скорее всего, немцы нашего повязали и начали пинать, не обыскав толком. А он, наверное, на себе где-то гранату спрятал, понимая, что это конец. Вот она и сработала, когда ее время наступило.

Сколько он там потянул за собой немцев – не знаю. Потому что машины приезжали и уезжали, привозили и увозили. А из квартиры выволокли двоих живых. Это я видел. Оглушенные, побитые. Мужчина и женщина. Пожалуй, подробнее про них вряд ли кто мог сказать в тот миг, даже цвет волос и то без уверенности, настолько они были перепачканы в пыли и крови. Но нет, не блондинка с родинкой. Вернувшись обратно, я поразглядывал парочку в бинокль. Нет, другая женщина, постарше.

Жаль их, конечно. До слез прямо. И сделать ничего нельзя.

Потом начался большой шмон в подъезде. Я взмолился всем богам, чтобы не было собачек. Эти наш схрон мигом найдут. Боги прислушались. Немчики обыскивали без песелей, хотя, с другой стороны, что бы они там унюхали в клубах пыли с пороховыми газами.

Конечно же, все силы были направлены на квартиру, но по этажам тоже плотно прошлись. И ко мне поднимались, только кто-то из них сильно ударился, когда попытался пролезть сквозь кучу строительного мусора. На том и успокоились. Часа через три разошлись, наверное.

Я выждал еще часочек для верности и позвонил Ахметшину. Вот такие чудеса: все вокруг взрывается, половина центра в руинах, а наша телефонная линия, сделанная на соплях, почему-то работает.

На том конце подняли трубку, и я кашлянул в микрофон дважды. Отбой, значит. И, ничего не сказав, повесил трубку.

* * *

А еще у меня вышел нежданчик. Уж не знаю, приятный ли. Когда я залез снова в наш схрон, то в сердцах стукнул кулаком по несущей стене. Очень уж глупая смерть у меня на глазах случилась. Бессмысленная. От стука сдвинулся брус, оставленный кем-то у стены, он проехал, падая, торчащим из него гвоздем по обоям под самым потолком, и оборванный клок бумаги повис, обнажив пустоту в стене. Деревяшку я с трудом, но поймал.

Дождался, пока все стихнет, и полез наверх. В небольшой нише, сантиметров пятнадцать в глубину и чуть больше по ширине и высоте, на боку лежала деревянная коробка с сильно поблекшей надписью про кубинский табачок. Сигарная, значит. Ящичек я вытащил, тяжелый. Видать, внутри вовсе не то, что сначала было.

Ладно, пока товарищ Ахметшин добирается назад по закоулкам, изо всех сил избегая встреч с немецкими патрулями, посмотрим, что тут прятали в столь неудобном месте. Сверху письмо в конверте, заклеенное. Это в сторону, потом почитаем. Деньги бумажные, царские, три пачки. Это, конечно, интересно, но абсолютно бесполезно. Потому что нет на земле места, где за них хоть горсточку снега зимой купить получится.

А дальше уже интереснее. Две колбаски в вощеной бумаге, сантиметров по десять длиной и диаметром пальца полтора. И весят граммов по четыреста каждая. Угадаю, что это такое? Как думал, так и оказалось. Николаевские червонцы. Знакомые кругляши, я потер один в руках и взвесил. Золото.

В одной бумажке сорок шесть, в другой – ровно полсотни. Хороший прибыток. Дальше у нас шкатулочка лаковая, с птицей-тройкой, мчащейся по заснеженной дороге, и сидящей в санях счастливой парочкой в обнимку. Тоже тяжелая, граммов на пятьсот, наверное. И в ней, как в той песне, кольцы и браслеты. А также цепочки и серьги. С каменьями разноцветными и без них. Я в этом понимаю приблизительно как в полетах на аэропланах: знать, что такое есть, знаю, а как это делается – не расскажу.

Вот эти вот серьги с крупными синими камнями, они дороже кольца с зеленым камнем? Или наоборот? И то, и другое красивое, это я понимаю, но не более того. Подсчет богатств показал наличие восьми цепочек разной толщины, двенадцати пар серег, двадцати четырех колец и девяти браслетов. Все добро, как пишут в милицейских протоколах, желтого металлу.

Ладно, почитаем письмо, может, там есть про то, что это такое и с какой радости лежало столько лет в неудобном месте. Не повезло. Французским языком не владею ни разу. Одно могу сказать: писавший обладал исключительно красивым каллиграфическим почерком. И звался, судя по подписи, Александром Оболенским. Что-то знакомое, не припомню уже. Вроде были такие князья при старом режиме. Или еще какие дворяне. Неужели тут проживал некто с голубой кровью?

Я вчитался еще раз в письмо. Засмотреться можно, какие буквы гладкие да ровные. Сразу видно: образованный человек писал, аккуратный и усидчивый. Не то что некоторые старшие лейтенанты, которые изображают на бумаге путь пьяного червяка и называют это письмом.

И что с этим делать? А кто ж его знает. Ничего пока. Я закрыл тайник: не по карманам же рассовывать. Не до изделий из желтого металла пока и тем паче не до писем на иностранных языках. Всему, как говорится, свое время.

Тут послышалось кряхтение пополам с бормотанием. Это вернулся товарищ лейтенант Ахметшин.

– Кажись, все?

– Ага. Похватали подпольщиков, а одного и вовсе убили… – Я тяжело вздохнул. – Дурак дураком. Надо было ему к Днепру уходить. Там бы в зарослях сховался.

– Водой не уйти, немцы катера бы бустили.

– А может быть, и не ушел бы, – задумался я. – Ранен он был.

– Ценное боди что было у них. Надо бы сходить, босмотреть…

– Не дури! Там немцы все выгребли! И чего тебе еще надо, кроме того, что у нас есть?

Я пригляделся к петлицам на гимнастерке Ахметшина, лежавшей на его вещах сверху.

– Так… получил уже лейтенанта?

Приказ о присвоении я сам в строевую часть относил: все-таки сам товарищ Сталин отметил татарина. Кирпонос подмахнул не глядя, Тупиков позвонил для быстроты.

– Ага, еще на той неделе.

– А обмывать? А то следующего кубика не будет.

Татарин быстро достал флягу с водкой.

– Ну, сначала за помин товарищей. – Я налил в крышечку сколько там туда влезло, махнул. Плеснул Ильязу.

– Ты пьешь?

– Так-то по исламу нельзя. – Татарин почесал в затылке, потом взял, выпил. – Жалко товарищей. Ну и за кубик.

* * *

Утром шмонать подъезд продолжили, но уже без огонька. Так, для порядку. Немцы тоже люди и рыть землю понапрасну не любят. Сказали предшественники, что тут пролезть невозможно, они и поверили. Полаялись немножко, да и ушли. А мы в этот момент сидели тихо как мышки. Даже не пукнули ни разу.

А как остались мы одни, так и продолжили наблюдение за окрестностями. Вернее, за одним кусочком, который нас интересовал больше всего. Шороху там навели немало. Судя по сновавшим во все стороны начальникам и передвигающимся с повышенной скоростью подчиненным, наше выступление приближалось. Может, даже и завтра.

Рокамболь этот, дорогие друзья, ерунда полнейшая. Ответственно заявляю. Писатель этот французский, Понсон, врет как сивый мерин. Этот даже похлеще своего собрата Саши Дюмы. У того тоже бравые парни по трое суток напролет скачут по дорогам за какими-то подвесками, и при этом у них жопа не стирается до самой шеи, а в спальнях у девок такая темень, что они за всю ночь не могут толком понять, с кем время проводят. Этот д’Артаньян только пыхтел на ней, выходит, а леди Винтер даже теплого слова не запросила? Сказочники, одно слово. Начитался я их по самую маковку. Даже притомился. Фантастика, и только.

Хотя вот про Шерлока интереснее было. Не приведи господь, конечно, такого соседа, который сначала до бровей марафетом накачается, а потом скрипку пилит и по стенам в комнате стреляет. Один рикошет – и поминай как звали. И на ремонте разориться можно.

Жаль, так и не узнал я, до конца его в этом водопаде притопили, или он, как Рокамболь, вынырнул на поверхность и жадно вдохнул воздух? Ничего, выберусь отсюда, узнаю, что к чему.

* * *

На следующий день и дурак бы догадался: грядет грандиозный шухер. По Крещатику маршировали и сбивались в кучи бравые зольдатен, начищенные и выглаженные. Пригнали штатских. Нашли каких-то украинцев в вышиванках. На улице холод, ветер воет. Стоят, ежатся, цветочки в руках держат.

Громкоговорители на площади около университета наяривали марши так мощно, что у меня аж челюсти сводило. А я потихонечку, не спеша, разложил манатки, которые скоро понадобятся. А именно – привел в боевое состояние свою половину от фугаса. Ту, которая скажет спрятанной под землей взрывчатке, что пора.

Ильяз еще по темноте пошел на свой пост в универ. Надеюсь, пробрался, не поймали его. Да шучу я, шучу. На месте он, отзвонился. Все в порядке, замер на посту в готовности.

И вот в без-чего-то-там полдень началось. Военные зашевелились, марши умолкли. На какое-то мгновение наступила тишина, такая гулкая, что, казалось, вот-вот и лопнет. Гавкнул громкоговоритель, размножившись эхом от повторов. Что-то там заливал брехун у микрофона про грандиозные победы великой Германии, вождя нации и грядущий тысячелетний рейх. Слушать это не обязательно, а то может стошнить.

Наконец-то минут через десять я услышал то, чего так долго ждал. Матюгальник пролаял: «Рейхсминистр гав-гав, рейхскомиссар гав-гав, рейхсфюрер СС гав-гав Генрих Гиммлер!» Мне даже показалось, что на трибуне блеснули очочки этой твари. Над площадью полетело «хайль», потом повторилось, и я подумал: а почему не сейчас?

Говорят, в такие вот моменты время замедляется, и люди помнят мельчайшие подробности происшедшего. Ни хрена подобного.

Нажал на кнопку. В первую секунду ничего не произошло. И во вторую тоже. Или это мне кажется? Точно, нервничаю. Потому что услышал наконец-то гул, перешедший в треск, который, в свою очередь, превратился в огромный бабах, тут же повторившийся. Огненный шар взметнулся над площадью, аж по глазам вспышкой резануло. Полетели вверх камни брусчатки, тела… И все скрылось за поднявшейся пылью.

Я взял телефон, набрал Ильяза. Взял трубку, бдит, значит, наготове. Кашлянул четыре раза. И отбой сразу, нечего время тянуть. Теперь ждем. Смотреть не на что: дым и пыль полностью скрыли площадь перед университетом.

Немчики спохватились, начали стрелять. Куда? Известно куда, во все стороны. На других улицах забегали мышиные мундиры, почему-то включили ревун воздушной тревоги. Поди думают, что доблестные сталинские соколы отбомбились по их любимому очкарику. Короче, произошел грандиозный шухер, я же предупреждал.

Постепенно разобрались, на площадь потянулись машины с солдатами, через час примерно пыль осела настолько, что находящимся там можно дышать и что-то видеть.

Картина при взгляде в бинокль предстала эпическая. Трибуны нет, мостовой нет – лишь огромная дымящаяся яма. Я пригляделся к фасаду. Нет, наша фальшстенка уцелела – ее прикрыла трибуна.

Фашисты суетились, какие-то умельцы полезли в яму. Интересно, что они там собираются найти? Думают, что министр-комиссар там мог спрятаться? Появилось оцепление, еще какие-то начальники на «хорьхах» подъехали. А как же, все большие чины должны отметиться как можно быстрее, доказать, что начали переживать за три секунды до случившегося. Так что сейчас там все, кому повезло на парад не попасть. Пора.

Я опять поднял трубку, дождался ответа и два раза громко стукнул пальцем.

Молодец, Ахметшин! Гробик на колесах шустренько проломил стенку, покатился вперед и через несколько секунд оказался в самой гуще собравшегося и охреневшего коллектива. Насладиться сценой из «Ревизора» немчикам не удалось. И еще один бабах. Очередные летящие тела, дым. Взрыв побледнее первого, но и такого хватило, чтобы компания у рейхсфюрера враз увеличилась. А то вдруг соскучится и развеселить некому будет. В этот раз была и дополнительная награда – услышал вой и крики раненых, которых разбросало в стороны. Я достал «Лейку», что мне дали в штабе вместе с фальшивыми документами, сфотографировал картинку. И еще раз. Потом еще раз. Честно! Не мог остановиться.

* * *

Что сказать, друзья? Наша задача выполнена, поставленные цели достигнуты. Занавес, зрители расходятся по домам. Артисты тоже. Просьба освободить помещение.

Нет, ну белым днем я не пойду. Не совсем же я сумасшедший. Там на улице сейчас немцев по одной штуке на квадратный метр, если не гуще. Пока соберу вещички, туда-сюда, и в путь. А здесь все пусть будет как есть. Во-первых, ничего тут такого интересного для кого-то не останется, разве что книжки про Рокамболя, а во-вторых, кто полезет, тот получит. Тут я вам даю полную гарантию.

Нет, еще фотоаппарат. Это я с собой пока брать не буду. Сейчас заныкаю, потом вернемся, достанем. Вот и тайничок для него готов. Завернем для верности в гимнастерочку Ахметшина, обои на место – и будто ничего не было. Слышу голоса из зала: «А золотишко?» Так кто же вам про такое скажет? Пусть это будет моей небольшой тайной.

А как стемнело, я пошел. Эх, в моем возрасте по канатам лазить поздновато уже, но куда денешься? Покряхтел, но выбрался. Вылез на улицу, отряхнулся, вещмешок поправил – и вперед. А свежо тут, пар из рта идет. Дело идет к зиме, однако.

Я шел, стараясь не выходить на открытые пространства. Не хочется сейчас нарваться на немецкий патруль. Говорят, плохая это примета, не к добру. Ладно, до условленного места встречи еще с километр шагать, надо поторопиться, пока Ильяз там не задубел.

Ну вот, не было печали. Патруль, будь он неладен. Стоят, сволочи, курят. Подожду где-нибудь, пока они дорогу не освободят. Вот и подворотня подходящая, здесь и постою. Кажется, я тут не один время коротаю, что-то зашуршало сзади. Или это животина какая-нибудь мостится поудобнее? Вот как раз на этой мысли меня и приложили по темечку.

Как-то в голове неправильно и в глазах темнее, чем было…