Глава с разными мужчинами (4)

Взгляд Таяты

Идею присоединиться к путешествию в Алифис она восприняла почти с восторгом. Пожалуй, с осторожными намёками окружающих, что религии в её жизни стало слишком много, Таята даже готова была согласиться. Всё верно, слишком много. Но что ей было делать, если и дальше в душе словно камень лежал? Причём не какой-нибудь окатистый голыш, который пусть и тяжко носить, но хоть не особо болезненно, а такой, с острыми безжалостными краями. Когда одно неловкое движение, неловкая мысль – и кажется, будто изнутри раздирает до крови.

Чуть-чуть легчало, когда она перебирала молитвы, всем своим существом обращалась к богам, словно их власть прикрывала её от собственного прошлого. И мало было лишь вспомнить о высших силах между делом. Её заметно отпускало, когда она погружалась в последовательное, хоть и мирское служение – паломничества, очищения, бдения и молитвенные работы.

Но заметно было, что муж всё чаще с беспокойством поглядывает на неё, когда думает, что она не видит. Он и сейчас твёрдо держал своё слово и даже не пытался спорить с её желанием следовать строжайшим религиозным нормам. Просто, похоже, начинал вместе с остальными братьями волноваться за её душевное состояние. Раккард догадывался, что с женой происходит что-то нехорошее, и это подталкивало его задуматься – пожалуй, нужно бы чем-то помочь. Не зная, как именно это сделать, он начинал искать совета у родичей-мужчин.

А Таяте совсем не хотелось, чтоб деверья начали лезть ей в душу. Она даже супругу по-прежнему не могла объяснить, что у неё за проблема. Ну как такое расскажешь? Вот запросто возьмёшь и примешься излагать: «Ты знаешь, мне рвёт душу то, что я не могу примириться с теми чувствами и мыслями о родителях, которые живут в моей душе. Не могу принять их поступок, но и выкинуть их из сердца не могу»?

Она прикрыла глаза и снова провалилась в воспоминание, от которого вечно бежала, но время от времени сдавалась ему, как человек покоряется усталости или болезни. Снова нижние комнаты её отчего дома, снова крепкая рука жениха, схватившая её за локоть и дёрнувшая на себя, к приоткрытой двери кладовки. И там она снова запуталась в подоле и почти упала. А мужчина умело этим воспользовался и уложил Таяту на мешки. И ведь не первый раз уже он брался за неё с такой хозяйской уверенностью.

Молодая женщина лишь теперь начала задумываться, насколько ловким было это его движение. Скольких девушек до неё он вот так опрокидывал? Может быть, его репутация и в самом деле была подлинной, а не чисто страшилкой их тех, что юные девчонки рассказывают друг другу о «неподходящих женихах»? Тогда она собиралась отказать ему совсем не потому, что поверила слухам, которые сочла досужими байками. Но что если в байках было чуть больше правды, чем можно было подумать тогда?

А в воспоминаниях жених жёстко придавил её за плечи, прижал коленом и, навалившись, прижал губы к её уху.

– Отказать мне, красавица моя, задумала? Собралась отказать?

– Отпусти!

– Отказать хочешь?

– Да ты сам видишь, почему! – брыкалась она.

– Отказать… Ты мне не откажешь, моя изумительная. Самая красивая… Я тебе такой возможности не оставлю. – Он отстранился лишь на миг, чтоб перевернуть её лицом вниз – и навалился снова. Едва слышно рассмеялся. – Не оставлю.

– Отпусти!

– А знаешь, что будет, если сейчас ты попытаешься мне отказать? – Снова смешок, а потом он схватил её за волосы, оттянул голову, заставляя смотреть прямо перед собой. В следующий миг перед её глазами появилась бутылочка из желтоватого стекла. – Ну-ка поспокойнее. Или я не выдержу и плесну прямо сейчас. Знаешь, что это такое? – Мужчина большим пальцем сковырнул восковую пробку и медленно поднёс флакон ближе к её лицу. В нос ударил резкий, кислый, удушливый запах. Он показался настолько сильным и мерзким, что его можно было сравнить, пожалуй, с ударом. – Знаешь такую кислоту?

Она вздрогнула и напряглась, пытаясь увернуться, но он лишь усмехнулся и больно надавил локтем.

– Не шевелись. Иначе рука может дрогнуть. Ты ведь очень красива, моя драгоценная. Смотрю и любуюсь. И ты знаешь, насколько красива. Но можешь попытаться ещё разок отказать, тогда я лёгким движением руки сделаю вот так… – Он сделал жест, словно собирается облить её лоб из флакончика, и, не в силах даже отвернуться, потому что хватка его руки в её волосах лишь окрепла, она лишь заскулила, – и о том, что ты когда-то была прелестна, будем знать только мы с тобой. Ни один другой мужчина не посмотрит на тебя иначе как с отвращением. Разве что уж совсем отщепенец отчаявшийся скривится и так уж и быть согласится рядом постоять. А ты больше никогда не рискнёшь заглянуть в зеркало. Хочешь этого?

– Нет! Не надо, пожалуйста!..

– Вот наконец-то разумный ответ.

– Отпусти же! Отпусти! – Она почти задыхалась. – Тебе придётся отпустить. Иначе мой отец тебя убьёт.

– Правда что ли?

– Он не отдаст меня тебе после такого!

– Да? А кто, как ты думаешь, дал мне это средство? И кто сделал так, чтоб в этом коридоре в ближайшие полчаса никто не появился? Будь уверена, мне хватит. Ну как, больше не будешь отказывать?

И Таята замерла.

Всё последующее она почти не воспринимала, лёжа почти неподвижно и позволяя сделать с собой всё, что только жениху взбредёт в голову. И с большим запозданием девушка осознала, насколько ей тогда повезло – он вздумал брать с неё обещание кровью, что она всё-таки станет его женой, прямо в процессе. Пыхтя и отдаваясь приятным для себя ощущениям, он даже не обратил внимания, что в ответ на все его требования она отвечала «да», а не «обещаю» или «клянусь».

А так кровные клятвы не закрепляются, особенно если клянущийся при этом пребывает в изменённом состоянии сознания, отстранён от того, что гарантирует, вообще не думает о словах, которые подтверждает. Таята как раз и не думала. Она просто чувствовала, как её дух рассыпается пеплом.

В ту ночь, пока вылезала из окна родительского дома, пробиралась по палисаднику и огороду, пока брела сквозь лес, она вообще не задумывалась, умрёт ли, нарушив обещание, будет ли искалечена, лишившись магической сущности своего тела, и в итоге стремительно постареет. Ей было всё равно. А потом как-то и не хотелось возвращаться мыслями в прошлое, анализировать, обдумывать.

Жива – и жива. И плевать.

Лишь позже, когда уже начала путешествовать со Сверадами и постепенно пропиталась их предельно деликатной, целомудренной заботой, слегка выдохнула и перестала бояться собственной внешней привлекательности, способной так легко погубить, Таята снова сумела взглянуть в зеркало. Нет, ожогов на лице не было, и всё, произошедшее в кладовой отчего дома, следов в чертах и на коже не оставило. Казалось, она осталась такой же, какой была.

Но глупо было отрицать, что это не так. Можно было сколько угодно наносить макияж и укладывать платок на волосах привычным способом – внутри неё всё уже было иначе. И дело даже не в пережитом насилии как таковом. Конкретно этот момент она воспринимала с пониманием к себе. Это шрам на сердце, и порой является во снах, заставляя просыпаться в осознании удушья, потому что сердце бьётся где-то в горле, и глаза застит темнотой. Но последствие вполне понятное. Ожидаемое.

Вот только Таята никак не могла осознать, что её жениху тогда действительно помогал отец, и простить себе того, что верила, тоже не могла. Не то чтобы допускала или обдумывала, правда ли это на самом деле. Просто чувствовала – да, правда. Мимоходом проходилась памятью по их последним разговорам, по тем взглядам, которые отец бросал на жениха за обедом – как раз перед тем она набралась смелости и сказала, что не хочет за него выходить.

А отец почему-то очень хотел этого брака. И недовольство тем, что дочь взбрыкнула, едва скрывал. Да, не давил, не привлекал к уговорам матушку, но с напором, будто бы с намёком советовал ещё разок всё обдумать. Как следует обдумать.

И этот обмен взглядами… Он был. Тогда она лишь походя обратила внимание на такой странный момент. А позже поняла, что он её преследует, безжалостно давит, не даёт покоя. Были ведь и другие знаки. И, перебирая их, Таята чувствовала, как в её душе растёт ненависть к самой себе. Она не должна была подозревать отца в подобном поступке в отношении неё. Однако подозревала. Более того, была совершенно уверена в его участии.

И не могла себе простить. Лишь в храмах гнёт вины слегка ослабевал.

У неё не получалось жить обычной жизнью, волоча за собой груз случившегося, в котором она сама винила отца. Человека, который с ней играл, качал на коленях, дул на разбитые коленки, расчёсывал волосы, привозил из поездок вожделенные игрушки, кормил лакомствами с пальцев и шептал ей, заплаканной крохе: «Ты будешь очень счастлива, моя девочка, будь уверена!»

Таяту качало от желания всё-таки с кем-то из служителей поговорить о своей ситуации до стремления навсегда похоронить прошлое в глубинах памяти. Может быть, с помощью Высших сил запечатать их там, никогда больше не вспоминать. И даже смутное понимание, что второе явно невозможно, мало помогало определиться в своих стремлениях.

Собираясь в Алифис, пересматривая канонические белые одежды паломницы, чтоб убедиться – пятен нет, всё выглядит прилично – Таята снова думала, что можно будет посетить убежище для пострадавших женщин. Поработать там ещё немного, посетить все семь тамошних часовен и, может быть, всё-таки набраться смелости, побеседовать с кем-то из служителей. И пока ехала в экипаже принцессы, время от времени невпопад отвечая на вопросы Вевеи, размышляла о том же.

Свою жизнь надо было менять. Не потому, что она беспокоилась за себя – ей уже привычно было существовать в оковах всех тех ограничений, которые она наложила на себя, чтоб память не терзала её изнутри. Но так поступать с мужем она не могла. Мужчина заслужил полноценной семьи, детей, в конце концов! За прошедшие годы она полностью успокоилась, уверилась, что ни Раккард, ни кто-либо из Сверадов никогда не подумает поступить с её собственной дочерью так, как поступили с ней.

И её дочь не будет себя ненавидеть за свои подозрения.

– С тобой всё в порядке? – Вевея осторожно коснулась руки Таяты.

– Прости, я совсем задумалась! – охнула молодая женщина, поворачивая голову к невестке. – Как неловко.

– Ну что ты. Я думала, ты молитвы про себя читаешь. Но потом так побледнела, я решила убедиться, что тебе не нужна помощь.

– Всё хорошо, спасибо. – Таята принужденно улыбнулась. – О, подъезжаем. А я даже перехода не почувствовала. Привыкла, похоже. Скоро по сторонам дороги появятся проезжие часовни – там молятся и совершают требы для тех, кто не получил разрешение посетить территорию Алифиса… А вот и крепостные стены. Они не очень высоки, но в истории, собственно, известны лишь три попытки штурмовать Священный город.

– Успешно?

– Только один раз. Король Сахиля брал город, требуя доступа к Камню Истины. Когда он вошёл на улицы Алифиса, по легендам его солдаты никого не грабили и ничего лишнего себе не позволяли. Король получил доступ к Камню, потребовал справедливости, и, после того как ответ от Камня был получен и тогдашний первопастырь пал замертво, забрал свою армию и ушёл.

– Ого!

– А две других попытки провалились. Алифис устоял. – Таята пожала плечами. – Его хранят боги.

– Понимаю. – Вевея зачарованно смотрела в окошко экипажа. – С ума сойти.

– Что?

– А тот случай с первопастырем, который пал замертво – это легенда или задокументированный случай?

– Задокументированный.

– Ни фига себе… Извини. Неужели в этом мире действительно существует высшая справедливость?

– Она существует в любом из миров. – Подъехав поближе, в разговор вмешался Иоиль – он предпочёл путешествовать верхом, но от экипажа далеко не отъезжал. Как и остальные мужья Вевеи. – Просто зачастую идёт к цели долгими, извилистыми, окольными путями. А прямая справедливость приходит ох как редко. В том числе и у нас.

– А что тот первопастырь натворил-то?

– А об этом если кто и помнит, то только представители королевской династии Сахиля, – усмехнулся принц. – Но они хранят свои тайны так же старательно, как и любая правящая семья во Вселенной. В алифисских летописях написана версия, явно обеляющая первопастыря, но она заметно шита белыми нитками.

– А что об этом болтают?

– Стараются не болтать. Сама понимаешь, люди предпочитают верить в случившееся тогда недоразумение и готовность предстателя умереть во имя безопасности Священного города – ради того чтоб король, утолив свою жажду мести, ушёл, никого не тронув.

– Ясно. – Вевея слабо улыбнулась мужу.

– Можно меня здесь высадить? – уточнила Таята, провожая взглядом ворота, в которые въезжал их экипаж. – Я хотела бы посетить Жемчужницу, а потом уже отправлюсь к Женскому храму.

– Хорошо, – кивнул Хиреам. – Я оставлю при тебе трёх бойцов. Ты ведь как всегда будешь проходить моления?

Таята лишь кивнула и, дождавшись остановки экипажа, осторожно сползла со ступенек. Заспешила к распахнутым дверям маленькой церквушки, которая формой своей была действительно походила на вставшую боком раковину тридакны. Храм был старый, камень сильно выветрился. Когда-то это было единственное святилище, посвящённое морской богине, на таком удалении от берега. Теперь здесь поклонялись той, что помогает женщинам в жизненных тяготах.

Опустилась на колени сперва у самого входа, потом уже внутри перед старинным светильником, сделанным из огромной старой ракушки. Бросила в огонь щепотку ароматной смолы, которую заказывала из Сахиля ещё в прошлом году. Совершила положенное число поклонов и медленно попятилась к выходу.

– Чтимая! – прозвучал слева детский голосок. – Вас так просят выйти за ворота! Там женщина, она говорит, что вы когда-то ей помогли, но она сейчас не может войти в Алифис, прийти к вам сама.

Таята оглянулась – девочка лет семи, стоявшая в паре шагов от неё, смотрела ясными наивными глазами. Такая кроха… «Наверное, я была такой же в её возрасте». – Девушку, кажется, аж резануло в груди. Захотелось обнять ребёнка, прижать к себе, приласкать, хотя бы кусочком халвы угостить – словно можно было таким способом передать эту ласку в прошлое.

– Да? Что за женщина?

– Она недавно потеряла малыша. – Девочка потупилась. – Она не может войти на улицу святого города. Но умоляет вас выйти к ней. Она думает, что если не сможет вас поблагодарить, то будет попросту проклята.

– И где она? – Таята заспешила к воротам.

Она не оглядывалась по сторонам и ни о чём не думала, кроме как о том, что некая женщина, уже обращавшаяся за помощью в Женский храм, потеряла своего малыша, и теперь её раздирает душевная боль. И если можно было так просто утишить её, всего лишь немного пообщавшись – какое же это счастье!

И в тот момент, когда её перехватили чьи-то жестокие руки, сперва даже подумала, что кто-то хочет выхватить её из-под копыт несущегося коня или колёс повозки. Ну, или недоразумение какое-то. Но Таяту продолжали тащить, и она неуверенно попыталась вырваться, после чего получила сильный удар и даже ненадолго потеряла сознание.

Когда начала приходить в себя, с неё уже содрали покрывало, и кто-то низко нагнулся, дыша ей в лицо. Открыла глаза и несколько мгновений рассматривала лицо отца. Не особенно-то он и изменился с годами. Только сейчас его черты искажала такая злость, которой она прежде и не видела.

Отец намотал её волосы на кулак и прошипел:

– Ну, приветствую, детка. Как нехорошо ты поступила со своей семьёй и со своей жизнью. Разве так можно? Мы ведь это обсудим, верно? – И сам подхватил её на руки, уже спутанную по рукам и ногам.