Глава 17

Сначала я всего лишь почувствовала боль в руке от столкновения с мужской скулой, и лишь потом услышала обжигающий звук неудавшейся пощечины. Беркуту это, что слону дробина, а у меня теперь запястье ужасно ноет. Но это не самое страшное.

Внутри все пылает и горит. Возмущению и горечи во мне нет предела. Мощная кровожадная волна укрывает с головой. Но помня, что за стеной наша дочь мирно размазывает по контейнеру остатки шоколадного мороженого, я стараюсь говорить как можно тише, и цежу слова, пытаясь изо всех сил максимально сдерживать внутреннюю ярость.

— Да как ты только посмел рот открыть в мою сторону!

Чёрная лава топит душу. Молчать я больше не собираюсь. Я и так держала себя в руках с самого момента нашей неожиданной встречи.

— Я тебя в мыслях похоронила, — свой голос даже мне кажется чужим и ледяным. — Я каждый день вспоминала тебя и каждую ночь плакала навзрыд, уткнувшись в подушку. Я во снах тебя видела, живым и невредимым. Ждала, что вернёшься с того света. И кажется, каждое мгновение твои губы на себе вспоминала, до сих пор противно думать, что кто-то другой прикоснется. Я ни на кого из мужчин смотреть не могу, не то, что спать, а ты смеешь мне говорить о предательстве, когда давно уже нашёл мне замену?! Я Господа благодарила за то, что ребёнка мне от тебя подарил, а ты за пять лет даже поговорить не приехал?! Сволочь ты, Рома! Что Кариной была беременная, я просто не успела тебе сказать, потому что сама узнала накануне той страшной ночи! Какая кровь?! Какие деньги?! Что значит продешевила?!

Беркут настороженно прищуривается, но продолжает пилить хищным взглядом.

— То есть не по твоему донесению нападение было совершено раньше времени, чтоб застать врасплох тогда, когда я меньше всего был к этому готов?

— Конечно, нет!

— То есть ты правда считала меня мертвым все это время?

— Я тебя сейчас ещё раз стукну.

— То есть ты не брала деньги?

— Брала, но…

Беркут резко отшатывается назад, разводит руки в стороны, словно заявляя: «Поймана на лжи!»

Засовывает большие пальцы в карманы, выпрямляется, расправляет плечи и молчаливо рассматривает меня сверху вниз, как какую-то букашку.

— Деньги те… да, взяла. Мне Витя их дал. Сказал, что ты заставил передать и отправить меня подальше. Сказал, что ты уже нежилец. Но даже если выкарабкаешься, то нас добьют обоих. Поэтому мне нужно быстрее уезжать. Что только так я смогу обезопасить себя. Он сказал, что это твои деньги, Рома, и что ты велел ему обо мне позаботиться. Но теперь я вижу: это очередная ложь. И тебе было на меня плевать в принципе.

Впиваюсь взглядом в напряжённое мужское лицо. Желваки ходят, выдавая его волнение.

— Поверить не могу. Ты даже не в курсе. И заботиться обо мне вообще никогда не собирался.

Поднимаюсь и обхожу стол с другой стороны. Как вдруг стало зябко. Пусто. Отвратительно. Такое чувство, будто прошлое вмиг померкло, оставив после себя туманный след, который хочется поскорее стереть ластиком.

— У меня другая информация. И, да, я велел ему о тебе позаботиться. Но так, чтобы ты в любой момент была готова рвануть со мной, куда и когда скажу, чтобы никакие проблемы тебя не касались. О деньгах тоже разговор был, но не в таком русле. Много там было?

— Много, — пытаюсь отвечать равнодушно, но внутри все жжется и колется.

— В каком виде ты их получила?

— Сложенные пачки, перевязанные канцелярскими резинками. В спортивной сумке.

— Ты действительно считаешь, что я настолько идиот?! — сколько знаю Рому, всегда он держит себя в руках, сложно поколебать его душевное равновесие. Но сейчас каждой клеточкой тела я чувствую его неудержимое лютое бешенство. А гневно прищуренные глаза и вовсе нагоняют на меня тихий ужас. — Ко всему прочему среди бела дня подвергнуть тебя (это как минимум!) опасности грабежа немыслимых суммам наличности? Я, по-твоему, полный дебил, да?!

— Рома, в тот момент деньги — это последнее, о чем я думала.

Беркут в прыжок пересекает разделяющее нас расстояние и хватает за руку.

— Я сказал ему, что головой отвечает за тебя. И чтоб привёз, когда я немного оклемаюсь. Но ты ответила отказом. Витя сказал, что наблюдал за тобой месяца два… или больше, я уже не помню. Он сказал мне, что через некоторое время ты покинула город.

— Про деньги тоже он тебе сообщил? — произношу упавшим голосом. И не верю. Вот так просто Рома поверил в нелепую ложь? Это очень на него не похоже. Просто так на слово он не верит никому.

— Нет.

— Откуда же тогда…

— У меня много источников информации.

Мне должно быть все равно. Все равно… должно быть! Но изнутри едкая кислота разрушает все живое, оставляя после себя выжженную пустошь.

— Он солгал тебе. Он сразу же посадил меня в поезд. И даже рядом сначала сидел. И я уехала. Я… — вырываю пальцы из его стальной хватки. Мне хочется его ударить за то, что он вот так просто перечеркнул все, что между нами было. Хотя… если для него это ничего не значило, то его, пожалуй, и не в чем обвинить, но он ведь обещал. — Знаешь, Ром. Я каждый день твои руки на себе вспоминала. И губы. И то, как ты дышишь. Татуировку на твоей груди. Так мечтала, чтобы все это оказалось простым сном. Обычным кошмаром. И чтобы ты просто позвонил мне и забрал с работы. Как раньше. Я даже представить себе не могла, что ты поверишь в какую-то ересь. И мое место займёт другая. Я до сих пор не могу привыкнуть к другому мужчине, а ты… — тяжело хватаю воздух, кислорода мне мало. Близость его тела обжигает. И я в ужасе понимаю, что мне, вопреки всему, хочется вновь почувствовать на себе уверенное прикосновение. Настоящее, горячее, интимное… пытаюсь отстраниться от неуместных желаний и смотрю в непроницаемые янтарные глаза, но ничего не могу в них разобрать. Как будто нет там души. — Так о каком предательстве ты говоришь, Рома? Ты даже не приехал ко мне. За столько времени. Даже не дал возможности оправдаться в твоих глазах, позволив кому-то оболгать меня. А я помню твои обещания. Все до единого. Как вчера.

— Я никак не мог с тобой связаться. Не мог, потому что это было чревато.

— Все пять лет? — как глупо это теперь звучит. Мне хочется верить, так хочется, что это не все. Что есть какая-то другая, более объективная и веская причина. Но Рома молчит. Не оправдывается даже. А значит, нет ее. Или я не достойна ее услышать.

— Яна. Послушай, — он стоит рядом и пытается вновь взять мою ладонь в свою руку, но я отшатываюсь. — Я понимаю, что это выглядит неприглядно, но я правда не мог.

— Знаешь, что я тебе скажу, Ром? Ты не достоин быть её папой, — ещё один шаг назад. И в отчаянии я мотаю головой, складывая руки на груди, пытаясь отстраниться. — Не достоин. За столько времени никак себя не проявить… Это не обстоятельства. Это нежелание. И не нужно искать оправданий. Их нет.

— Яна…

— Ты был мне нужен, как никто другой. А сам до сих пор рассказываешь байки об опасности, хотя место возле тебя так легко смогла занять другая, — я готова себе язык откусить за то, что признаю вслух свои слабости и высказываю обиды, но нет сил держаться. Пусть услышит. И что со всем этим делать, решать только ему.

— Яна, у нас с Леной не такие отношения, как тебе, наверное, могло показаться.

— Это твоё личное дело. Меня ставить в известность не надо. Я закончила, — подвожу черту, обходя Рому, и забираю со стола телефон и ключи от офиса. Намереваясь впредь больше не возвращаться к этому разговору, перехожу на деловой тон. — Захочешь увидеться с дочерью — звони. В следующие выходные мы будем заняты.

На душе камень. Такой тяжелый, что не получается свободно вздохнуть. Хочется кричать, топать ногами, разбить об мужскую голову что-то тяжёлое.

Вот так поверить кому-то… Не мне… И самое отвратительное, он до сих пор не верит. Не верит!

— Ян, — мужские руки неожиданно накрывают мои плечи и разворачивают. Взгляд Беркута, как всегда, не позволяет проникнуть глубже, чем он сам допустит, — когда-нибудь я смогу тебе объяснить.

— «Когда-нибудь» умерло ещё пять лет назад. И если честно, я бы хотела, чтоб ты никогда не появлялся в нашей жизни. Если ещё не поздно, буду рада все переиграть и сделать вид, что ты действительно погиб.

Его взгляд темнеет, а я стряхиваю с себя мужские руки.

Надо поскорее забрать Карину и уехать. Подальше. От него.

Как теперь мне жить с открывшейся информацией, ума не приложу. После всех слов Беркут для меня правда умер.

Лучше бы этого разговора не было.

Лучше бы мы больше никогда не встретились.