Глава 15

Я удивленно смотрю на мужчину. Вопрос выбивает меня из колеи. Никто никогда не интересовался этим. А я, наверное, могу книгу написать о том, НАСКОЛЬКО это мешает мне, но уверена, что Мариб спросил из праздного любопытства.

Отворачиваясь, смотрю вдаль, пытаясь отыскать противоположный берег, уже погружаясь в собственные мысли и события прошлого.

— Мне не с чем сравнивать, я ведь никогда не была нормальной, — и тут я вздрагиваю, когда смысл произнесённой фразы доходит до меня. Сейчас же исправляюсь. — Ну в смысле обычной!

На душе резко тяжелеет, и я пытаюсь отстраниться и переключить внимание.

Нет, берег сложно рассмотреть — вижу только плавающих вблизи уточек, потому что эта часть неплохо освещена. Селезни очень красивые, с зелёными головками, смешно щелкают яркими клювиками. Птицы важно плывут, и, должно быть, недовольно размышляют, кто посмел потревожить их покой.

— И тем не менее? — настаивает мужчина.

— А вы разве не заметили, — отрываю пару небольших ломтей и бросаю в воду, наблюдая, как голодные птицы несутся к маленьким съедобным кусочкам и жадно проглатывают, — что я везде как белая ворона?

Я легко это произношу, без обид. Ровно. Спокойно. Я просто привыкла и научилась принимать этот факт. Да, я вот такая. И ничто этого не исправит. Когда-то давно я относилась к этому, как к болезни, а теперь — именно как к особенности.

— Нет, не заметил.

— Значит, у вас проблемы со зрением.

— Мне неловко тебя расстраивать, — как обычно, с сарказмом выдаёт Мариб, — но мое зрение идеально.

«Как и ты сам».

Не вижу смысла разводить полемику, поэтому просто молча закидываю голодным уткам ещё пару кусочков хлеба.

Молчание затягивается. А атмосфера… мне неловко находиться рядом с этим мужчиной. Я стараюсь даже не смотреть в его сторону, потому что боюсь, он заметит, как долго я не могу отвести взгляд. Меня тянет к нему, и это плохо…

— У тебя проблемы из-за этого?

Не отстаёт. Настойчивый.

— Вы интересуетесь с определенной целью?

— Да. Мне это действительно интересно.

— Теперь нет проблем. Все нормально, — ещё немного целеустремленного мужского упорства, и я выдам все, что тяжким грузом лежит на душе и уже подкатывает к горлу.

— А раньше? Например, в детстве?

Я печально улыбаюсь в наступающую темноту, понимая, что он вряд ли заметит. И очень надеюсь, не почувствует неуловимых изменений моего голоса.

— Если бы у меня была возможность навсегда забыть своё детство, я бы с превеликим удовольствием это сделала.

Ну вот я и произнесла эти горькие, мучающие меня слова.

— Почему?

— Приятного мало — быть не такой как все.

— Совсем тяжко было?

— Смотря с чем сравнивать. Но в детстве было намного хуже, чем сейчас. Все же сейчас я общаюсь со взрослыми людьми, которые как минимум тактично молчат, не тыкая в мою внешность. А дети в каком-то смысле более жестоки и не прощают, если кто-то выделяется из общей массы. В институте стало немного проще и свободнее. А вот школу я ненавидела всей душой. Честно.

Тянусь к чаю, чтобы пригубить уже остывший напиток. Морщусь и вновь отставляю его в сторону.

— У меня не было подруг. Когда я считала, что наконец-то познакомилась с девочкой, которая ценит во мне внутренние качества, все надежды рассыпались в пыль, всегда. Каждый раз, — смотрю на безразмерное небо, отмечая, что здесь видны звёзды. Красиво. — Но хуже всего, что не существовало ни единого места, где бы я чувствовала себя в безопасности.

— А дома? Тебя ведь бабушка воспитывала? Они всегда оберегают внуков, — поворачиваю голову и отмечаю, что Мариб придвинулся совсем близко и повернулся ко мне корпусом, опираясь на локоть и потирая подушечной пальца бороду. Его взгляд отчего-то кажется ещё более темным и глубоким, чем всегда.

— Да. Но… она никогда меня не защищала. Она ничего мне не разрешала. Спустя годы я начала думать, что я была своеобразной галочкой в ее стремлении к воспитанию. Она всегда заставляла меня делать только то, что она считала позволительным. Если ей было холодно, то я всегда надевала свитер, даже когда на улице стояла несусветная жара. Если я не хотела доедать — она меня заставляла. Если я хотела чего-то, мне нужно было сначала заслужить желаемое. И то список был очень ограничен. Она всегда все запрещала. Самым частым ее словом было «нельзя». Нельзя лезть в верхние шкафчики — я же однозначно со стула навернусь. Нельзя помыть посуду чуть позже — именно сейчас ведь надо. Нельзя погулять после школы — как это, дома ведь ещё столько дел. Нельзя пропускать уроки даже по болезни, а то совсем скачусь по учебе. Нельзя нигде лезть и играть с остальными, так редко принимающими меня в свои игры. Мне даже бегать было нельзя. Я ведь могла упасть и разбить колени, а ей потом лечить меня… спасибо, дышать было можно, — горько усмехаюсь собственным словам, не веря в то, что я все это рассказываю постороннему человеку. Это настолько личное, что всегда сидело глубоко внутри.

Воспоминания слишком болезненно впиваются в сознание, и мне неясно, почему именно сейчас.

Моими словами невозможно передать всю глубину обиды и непонимания маленького ребёнка. Почему нельзя иметь собственное мнение? Почему нельзя защищаться от нападок других? Почему мне нигде нет места? Положа руку на сердце теперь я могу с облегчением сказать: детство закончилось. И слава богу.

— Она никогда не вступалась за тебя? — мне сложно уловить изменения в мужском голосе. Но они определенно есть.

— Нет. Никогда не утешала, — поворачиваюсь к заглядывающему в глаза Марибу, догадываясь, что он просто меня жалеет. Отворачиваюсь, потому что неприятное чувство снова сковывает душу. Неохота плескаться в грустных воспоминаниях, но выбраться из этой трясины не получается. — Самым досадным было, когда она ругала меня при других детях. Хотя во дворе я всегда сидела в сторонке. Она не сочувствовала, хоть и знала, как тяжело мне иногда было. Она говорила, что если меня обижают другие, значит, я сама виновата, так себя веду. Я всегда для неё была виновата. Я однажды подралась… в школе ещё… потому что меня дразнили. И нечаянно сломала руку… в итоге ещё и дома получила за то, что веду себя неподобающим для девочки образом. Обида была сильнее боли, как вы понимаете, — констатирую факт, поворачиваясь к слушателю, мягко улыбаясь. — В детстве мне было очень грустно, что мамы не было рядом. А у всех были… Мне казалось, она бы меня понимала.

Он так странно смотрит на меня… Но совсем не так, как в прошлый раз, когда узнал обо мне. Не могу объяснить, что значит этот взгляд. Серьёзный. Задумчивый. Ни грамма иронии или привычного ехидства. Ни тени улыбки на прекрасном суровом лице. Возможно, темнота искажает действительность.

— Ты тяжело сходишься с людьми, да?

— Уже нет, — я просто предпочитаю держаться подальше. Мой опыт в общении с другими людьми подарил мне мало хорошего. — Я просто не стремлюсь к этому. Привыкла быть одна. Мне так проще. Я теперь не задаюсь вопросом, почему со мной не хотят дружить или иметь дела. Теперь мне это безразлично. Я работаю на удаленке, общаюсь с заказчиками вне реальных встреч, и меня это вполне устраивает. У меня есть близкая подруга, — убираю за ухо выбившуюся прядь и, опуская глаза, складываю руки на груди: зябко становится. — А когда я узнала про отца, то даже и не ждала ничего. Просто захотелось сказать, что я есть.

— Если бы ты ничего не ждала, то ты бы не назначила встречу.

Я тяжело вздыхаю, потому что сложно отмахнуться от этих слов. Странно так. Какой-то внеплановый сеанс психотерапии у нас получился…

— Ну да. Мне, наверное, просто нужно было услышать и осознать раз и навсегда, что у него своя жизнь и мне в ней нет места. Один раз отрезать, оборвав все надежды на то, что я, возможно, хоть кому-то нужна, — я снова улыбаюсь, потому что привыкла так делать в минуты слабости. Так проще отстраниться при необходимости. И по-настоящему важное сделать неважным, перешагивая. — А получилось все совсем неожиданно. Папа не показал никаких эмоций сначала…

Я запинаюсь, а Мариб непринуждённо заполняет эту паузу.

— Узнаю Марка. А потом его прорвало, да?

— Папа стал звонить мне. Спрашивать, как дела. Интересоваться моими планами. Участвовать в моей жизни. Как раз в то время не стало бабушки, и он очень сильно меня поддержал. Мы виделись довольно часто, несмотря на его нежелание афишировать наше родство. Чаще всего я к нему приезжала. Или он заезжал за мной, и мы просто гуляли. Или на дачу ездили.

— Не знал, что у Марка есть дом за городом. Он вроде не любит природу.

Я заМираю и тяжело сглатываю. А затем, стараясь беззаботно пожать плечами, еле-еле выдавливаю из себя:

— Прохладно становится.

Мариб нехотя засовывает руку в карман, вытаскивая телефон, и подсвечивает экран.

— Так, ладно, поехали, — голос чуть с хрипотцой, а я замечаю яркий блеск его глаз даже в темноте. Атмосфера такая странная. Одновременно и тёплая, откровенная, доверительная, и напряженная.

Мариб немного поворачивается, но внезапно меняется в лице, поскальзывается и смешно размахивает руками. Зацепиться за импровизированный стол он не успевает, а дальше склон и грязная вода.

Я протягиваю ему руку, цепляя за ладонь, и тут начинаю понимать, что теряю равновесие и опору под ногами: мужчина утягивает меня за собой. Какая-то доля секунды, и я, с тихим вскриком и судорожно впиваясь в его руку, кубарём лечу вниз со склона вслед за ним.

Как только я приземляюсь на спину, то чувствую на себе давящую тяжесть и жесткое дыхание в шею.

— Твою мать, — резкое замечание заставляет испуганно округлить глаза.

Воздух мгновенно заканчивается, дышать нечем: Мариб очень тяжёлый. Он немного поворачивается, и тут я чувствую, как что-то твёрдое упирается в мое бедро.

Я промокла, но не чувствую неприятного холода, а грязь, облепившая мою одежду и волосы, беспокоит меня в последнюю очередь.

Его лицо так близко от моего. И дыхание в мои губы… у меня начинает кружиться голова. Я с трудом сдерживаю порыв дотронуться до его губ и прижать за затылок его голову к себе ещё ближе…

— Не ушиблась?

— Нормально… — шепчу, потому что голос внезапно мне изменяет.

Его глаза, потемневшие в ночной мгле, мерцают внутренним светом. И затягивают… затягивают… господи, что же это… ни один мужчина не вызывал во мне таких эмоций. Я тяжело выдыхаю, а Мариб словно вбирает в себя мое дыхание и шепчет в ответ:

— Я тяжелый.

Очень тяжёлый. И очень возбужденный.

— Да, я чувствую. И мне дышать нечем…

— Извини! — он мгновенно подбирается, встаёт на колени и протягивает мне руку. — Вставай! Ты же…

Он поднимает меня на ноги и, цокая языком, стряхивает с себя грязные капли. А с меня можно просто выжимать всю эту болотную тину. Вода у берега и правда застоялась. Фу, пахнет ужасно.

С грустью оглядываю собственные вещи, ощущая, как холод охватывает мое тело и я начинаю дрожать. Мариб наспех стягивает свою футболку через голову, а я жадным взглядом впиваюсь в его рельефный торс и с трудом сглатываю.

— Раздевайся. Ты вся мокрая, — звучит короткий приказ.