Глава 16

Ярослава

Прошло три дня. Три дня в этом каменном гнезде, затерянном среди вечных гор. Три дня, которые перевернули всё моё представление о мире, о мужчинах и о Дамире. Он был суров. Иногда - жесток. Он не позволял ни малейшей слабости. Утро начиналось с ледяного обливания из родника для всех троих. Дамир заставил Андрея учиться чинить сломанную мебель, рубить хворост и разводить огонь одним движением руки. Мой мальчик ворчал, у него не всё получалось, и тогда Дамир не утешал его. Он просто говорил: «Сломаешь починишь. Замёрзнешь - сам виноват. Здесь выживает сильнейший». И я ждала, что Андрей взбунтуется, заплачет, как это бывало при Шахе, который лишь презрительно фыркал на его «слезливость». Но Андрей не заплакал. Сын стиснул зубы. И на второй день, когда у него наконец-то загорелись сухие ветки, он не закричал «Ура!» и поднял на Дамира взгляд, полный немого вопроса. И Дамир, молча, кивнул. Всего один раз. Коротко. И в глазах моего сына вспыхнул огонёк, которого я не видела никогда - огонёк мужской гордости, одобренный другим мужчиной. Вечером второго дня произошло то, что заставило моё сердце сжаться от страха, а затем оттаять. Андрей, помогая Дамиру проверять периметр, оступился и подвернул ногу. Сын вскрикнул от боли и сел на землю, схватившись за лодыжку. Я бросилась к нему, но Дамир оказался быстрее. Кавказец не стал нянчиться. Он грубо отодвинул его руки, ощупал сустав своими сильными, уверенными пальцами.

- Не сломано, - заключил он.

- Растяжение. Будешь хромать. Дамир снял с себя шерстяной шарф, тот самый, в котором приехал, и коротко приказал:

- Держи. Тугую повязку. Научись. В жизни пригодится.

И он стал показывать Андрею, как правильно бинтовать, чтобы зафиксировать, но не передавить, а сделал всё сам. Движения Дамира были резкими, но точными. Андрей, бледный от боли, внимательно слушал, впитывая каждое слово. И в этот момент я поняла разницу. Шах, увидев сына с разбитой коленкой, сказал бы: «Не ной. Мужики не плачут». И ушёл бы. Дамир говорил: «Не ной. Мужики не плачут. Но мужики должны уметь починить то, что сломалось». И он учил его это делать. Ночью, когда мы улеглись в тесной комнатушке на разложенных спальниках, я не могла уснуть. Андрей уже сопел рядом, его повязанная нога торчала из-под одеяла. Дамир сидел у потухающего очага, чистил свой «Стечкин». Его профиль в отсветах пламени казался высеченным из камня - жёстким, неуютным, но невероятно надёжным. Я встала и подошла к нему.

- Спасибо, - тихо сказала я. Кавказец не поднял глаз,продолжая методично двигать тряпкой по стволу.

- За что?

- За него. - я кивнула в сторону спящего Андрея.

- Он... он никогда не видел такого. Чтобы мужчина не бил его за ошибку, а учил её исправлять. Дамир, наконец, посмотрел на меня. Его глаза в полумраке казались бездонными.

- Его учили быть жертвой. Я научу его быть воином. Это разные вещи. Дамир отложил пистолет и встал. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.

- А тебя, - он протянул руку и коснулся моих волос, не лаская, а как бы проверяя их текстуру,

- учили подчиняться. А нужно учиться властвовать. Хотя бы над собой. Мужские пальцы скользнули с волос на затылок, и Дамир притянул меня к себе. Это не было порывом страсти. Это былжест собственности, но иной, чем раньше. Не как к вещи, а как к... своей. Ответственной за себя и за своего ребёнка. Губы кавказца обожгли мои. Этот поцелуй был не таким, как в гостиной - не битвой, не насилием. В нём была та же жёсткость, та же несгибаемая воля, но теперь в ней читалась... забота. Суровая, невысказанная, но настоящая. Он как будто говорил мне: «Будь сильной. Я буду сильным для тебя. Но не вместо тебя». Когда он отпустил меня, у меня перехватило дыхание.

- Иди спать, - приказал мужчина, и его голос снова стал грубым.

- Завтра рано вставать. Я вернулась к своему спальнику, к спящему сыну, и прислушалась к себе. Страх никуда не делся. Недоверие - тоже. Но кним добавилось что-то новое. Что-то тёплое и твёрдое, как камень у очага. Дамир был жестоким, суровым. Но глядя на то, как он со всей своей безжалостной прямотой учит моего сына быть мужчиной, я поняла - он лучший отец, чем Шах, который лишь покупал Андрею дорогие игрушки и требовал слепого послушания. И впервые я подумала, что наша золотая клетка, пусть и в горах, и под замком этого жуткого человека, может оказаться не такой уж и страшной. Потому что в ней нас охранял не просто тюремщик. А мужчина. Настоящий. Со всеми его шрамами, сталью и невысказанной, но жгучей заботой