Глава 20

В тот жаркий день, в последнюю неделю июля, я была свидетелем подвига Шувалова. Я видела, как Градов удивлённо рассматривал мою скромную персону, ютящуюся на кожаном диванчике в зале ожидания арбитражного суда. Своей спиной ощущала, как он буравил меня взглядом, когда после объявления нашего судебного процесса я заходила в зал в качестве слушателя. Своими глазами наблюдала, как на его лице появилась жёсткая маска, когда в последнюю секунду перед началом заседания в зал влетел Шувалов.

— Здравствуйте, уважаемый суд, прошу прощения за опоздание, — запыхавшись, выпалил Андрей, — представитель ответчика Шувалов Андрей Павлович.

Передав судье паспорт и доверенность, он мельком взглянул на меня, подмигнул и устроился за столом у входа.

Я перевела взгляд на Евгения Александровича и невольно сглотнула: таким я его ещё не видела. За месяц мы встречались так часто, что мне начало казаться: я выучила все его эмоции и могла узнать все их проявления, будь то лёгкое неудовольствие или даже глухое раздражение. Сейчас же я видела слепое бешенство, скрывающееся за маской безразличия. Его выдавал взгляд — он пронзал Шувалова насквозь и обещал тому все возможные кары. Предательство и игру в двое ворот Градов не прощал никогда.

Пусть Андрею ещё далеко до Градова, но всё-таки он был хорош. Оба — вышколенные, компетентные, с отлично поставленной речью и желанием победить другого. Они противостояли друг другу — даже не в иске, но лично. Шувалов посмел заявить права на нечто большее, чем он сейчас имел. Все его действия кричали, что скоро у Градова появится настоящий конкурент, которого стоит опасаться.

Заседание оказалось предварительным. Судья, темноволосый мужчина лет пятидесяти, с военной выправкой, внимательно выслушав стороны, назначил дату основного заседания на тридцатое августа, тем самым давая понять, что на сегодня всё.

Из зала я вышла первой. Следом за мной — Андрей, и только потом Градов.

Я успела шепнуть Шувалову «Ты молодец» и увидеть благодарность в его взгляде прежде, чем мои действия мог заметить Евгений Александрович.

— Ты уволен, — и грянул гром… Градов сказал это прямолинейно и просто, не смущаясь других борцов за справедливость, коих был полон зал ожидания.

Андрей встретил его слова с усмешкой:

— Заявление с самого утра на вашем столе, Евгений Александрович, — правда на Градова это впечатления не произвело. Он просто повернулся ко мне:

— Приятно видеть первокурсников, которым не терпится приобщиться к судебным процессам, — излишне любезно обратился ко мне преподаватель, и это означало только одно: мне «капут», «звездец» и «полный капец».

— Любопытство, — пожала плечами, улыбаясь. Не говорить же ему, что Андрей практически умолял побыть его группой поддержки, а отказать я не смогла.

— Похвально-похвально. И каковы ваши впечатления, Кристина?

— Пока не могу сказать, анализирую увиденное и услышанное, — отозвалась в тон Градову. Общение с ним сказывалось на моём поведении: я стала куда зубастее и наглее, чем раньше.

— Пешком или на лифте? — поинтересовался у меня Андрей.

— Пешком, — что мы, с пятого этажа не спустимся?

— Всего доброго, Евгений Александрович, — захлопала глазами и направилась за Андреем на лестницу.

Сегодняшнее шоу обойдётся мне дорого, но оно того стоило.

— Ну что, как ты? — не могла не спросить.

— Отлично, — отозвался Шувалов. — Я к этому месяц готовился. Сейчас заеду за трудовой в офис и… буду свободен, как птица.

— Не жалеешь?

— У меня был выбор, и я его сделал. Отец для меня дороже карьеры у Градова. Поверь, Крис, я не пропаду.

— Я в тебе и не сомневалась, — улыбнулась и по-дружески толкнула его кулачком в плечо. В ответ Андрей со смешком взлохматил мне ладонью волосы.

— Тебя подвезти до дома?

— Нет, спасибо, я прогуляюсь, хотела ещё в пару магазинчиков заскочить.

— Ну смотри.

Попрощавшись с Шуваловым, бодро посеменила по тротуару вдоль проезжей части проспекта. Я не рассчитывала, что уйду незамеченной. Нет, я даже знала, что он последует за мной. Поэтому, заметив боковым зрением катящийся рядом со мной чёрный тонированный «Мерседес», дождалась, пока он остановится и села на переднее сидение.

— Позволь мне узнать, что это было? — Градов повернулся ко мне.

В ответ лишь пожала плечами. Что я могла ему ответить? Да и не хотела я обсуждать эту скользкую тему.

— Поехали к тебе, — перевела разговор в горизонтальную плоскость. Да, я практически перешла на «ты». Единственное оставалось неизменным. Обращаясь к Градову по имени, я называла его «Евгений Александрович», не иначе. Было в этом что-то… запретно-сладкое.

— Хочешь отвлечь меня? — усмехнулся он.

— Нет, я просто тебя хочу.

Кристина Беляева взрослела. И виной тому был сексапильный мужчина, сидящий за рулём. Иначе быть не могло — рядом с ним я невольно набиралась опыта, натачивала зубки и коготки, училась отстаивать свою точку зрения… за этот месяц я изменилась настолько, что даже мои девчонки диву давались. Алина, Анжелика, Вероника… я продолжала хранить от них секрет своей связи с Градовым, хоть и порой мне хотелось поделиться своими переживаниями.

С Градовым было сложно. Мне не хватало того, что я имела: встреч пару, а то и раз в неделю, прикосновений, поцелуев и близости. Я ревновала его к жене. И пусть он говорил, что уже давно не делит с ней постель, я ему не верила. Я же видела её — а спать в разных комнатах с такой женщиной глупо. Он же не импотент, в конце концов.

Я полюбила его. И куда сильнее, чем Давыдова. То были лишь подростковые, неумелые чувства, взросшие по наивной глупости. Сейчас всё было иначе и зижделось на обоюдной страсти, на благодарности за веру в меня, за предоставленную возможность стать кем-то большим.

О моих чувствах он не знал, хотя, наверное, и догадывался. Я молчала, каждый раз пересиливая себя, чтобы в момент наивысшего удовольствия не простонать заветное «Я люблю тебя». Пока получалось неплохо.

Что же касается работы, то… Градов не сдался: я больше не поднимала эту тему, но, как губка, впитывала всю информацию, которой он щедро делился. Когда он рассказывал о каких-то делах, не относящихся к адвокатской тайне, я внимательно слушала и мотала на ус. Запоминала имена, пароли и явки… Хотя по большей части, конечно, мы занимались иным, нежели обсуждением юридических проблем элиты нашего города.

Я бы предпочла загородный дом квартире, к которой я так и не привыкла, но выбирать не приходилось. Парковка. Лифт. Коридор. Душ. Всё было неуловимо быстрым. Градов спускал пар, лаская меня. Жёсткими толчками наказывал за своеволие, за то, что посмела продолжать общение с Шуваловым, за то, что знала о его измене коллегии.

И я принимала это наказание, раскаиваясь. Но искренне ли? Впрочем, мои стоны и мольбы, как никогда, свидетельствовали об этой самой искренности.

Градов редко бывал груб. Но сегодня он отпустил поводья, позволив своим чувствам и эмоциям вырваться наружу. Перестал сдерживать всё в себе, контролировать каждое прикосновение… и это заводило куда больше похотливых фразочек или озвучиваемых фантазий.

Ему было нужно выплеснуть эту убийственную энергию, которая ставила под сомнение его самообладание. А мне… мне же нужен был он, весь он, полностью и без остатка.

Я могла принять его любым. Жаль, что он этого не знал.

От горячего цунами, что пожирал моё тело, кружилась голова. В глазах темнело, и мир воспринимался ненастоящим, иллюзорным, игрушечным. В этом — ненастоящем — мире я могла говорить всё, что мне вздумается, могла делиться всем, чем хотела.

Он был близок к концу — движения стали резче, глубже, сильнее. Обнимая Градова за шею, я шептала какие-то пошлости — ему нравилось, когда я говорю, насколько сильно хочу его, как хочу, где хочу, сколько хочу. Я, как и он, пребывала на грани. От лавины удовольствия меня отделял один толчок, а быть может — и сотня. Кто поймёт, сколько нужно, чтобы оказаться на пике — эти величины всегда непонятны и изменчивы. Тебе кажется, что нужно нечто большее, чем прикосновение губ к чувствительному, напрягшемуся соску, чтобы поймать дзен, но вот он просто впивается ногтями в бедро и делает толчок — и всё, ты летишь куда-то вверх и вдруг ухаешь вниз, в бездонную пропасть.

Тело содрогается в кратчайше-сильном напряжении, вторя мужскому оргазму, и резко обмякает, расслабление накатывает волнами, постепенно сходя на нет, но в самом пике, когда сердце пропускает удар, ты стонешь:

— Я люблю тебя.

И только потом понимаешь, что наяву выдала тайну всей своей жизни. Мне даже не было страшно — самое страшное уже позади.

Градов тяжело выдохнул и расслабил руки, позволяя мне перекатиться из его объятий на влажную простынь. Встал и, не смущаясь наготы, прошёл на кухню. Я же, сжав губы в тонкую полоску, скользнула в душ — как никогда, хотелось отрезвить опьяневшие в чувственном экстазе тело и разум.

К тому моменту, как я вышла, Градов уже надел халат и устроился в гостиной на огромном кожаном диване. Пожалуй, во всей квартире это было его самое любимое место.

— Я люблю тебя, — повторила зачем-то, прислонившись лицом к дверному косяку. Второй раз озвучить свои чувства оказалось куда легче. Пристально вглядывалась в его лицо, стараясь найти хоть отголосок чувств в ответ.

— Кристина… мы обсуждали это с тобой ещё несколько месяцев назад, — он говорил спокойно.

— Я знаю, — перебила его. — Ты не сможешь дать мне больше.

— Это пройдёт, — вдруг беспристрастно произнёс Градов, а я приоткрыла от удивления рот.

— Пройдёт? — хмыкнула. — Это же не зараза какая-то, чтобы «пройти».

— Рано или поздно ты разочаруешься во мне, в этом вся суть.

— Ты не разведёшься, а влюблённые любовницы всегда нехорошо кончали? — усмехнулась от двусмысленности собственной фразы.

— Ты умная девочка, и прописные истины понимаешь сама.

— А что ты? Как ты теперь будешь относиться ко мне?

— С моей стороны ничего не изменится, и ты это тоже знаешь. Я очарован тобой.

— И мои чувства не будут обременять тебя? — пожалуй, именно этого я и опасалась. Что, узнав правду, он уйдёт в сторону, не желая возиться в песочнице со влюблённой студенткой.

— Тут всё зависит полностью от тебя, — объяснил Градов, — не теряй голову. И всё будет хорошо.

Легко ему сказать: «Не теряй голову». Выходила из такси в непонятном состоянии. Всё было слишком хорошо, настолько, что даже не верилось — и вот оно логичное последствие. Наступило. Наслаждайтесь.

На часах — практически полночь. Я удивилась, увидев, что в окне кухни горит свет. Ещё больше я опешила, увидев маму, всю в слезах, сидевшую за семейным фотоальбомом.

— Мам? — обеспокоенно окликнула её, подойдя ближе.

Мама подняла заплаканное лицо и разрыдалась с новой силой.

— Ма, ты чего? Не пугай меня, — бросилась её обнимать и гладить по голове, успокаивая. — Что случилось?

— Я думала, что переживу… думала, что сильная… что справлюсь, — всхлипывала она. — Но я не могу так больше, Кристина!

Мамуля обняла меня в ответ и прижалась ко мне, словно ища защиту. Я впервые видела её такой… слабой. Она всегда была для меня примером несгибаемой силы. А сейчас…

— С чем справишься, мамочка?

— Я не могу больше это скрывать… — она на секунду прервалась рыдания и выпалила, — твой отец полюбил другую женщину.

— Что? — я опешила. — Папа? Да как? Ты уверена?

Мама утёрла опухшие от слёз глаза платком:

— Полгода. Он… он сам мне это сказал. Сказал, что не хочет меня обманывать больше. Что … — и она снова разрыдалась.

— Чшшш, тише, мамочка, мамулечка, — я чувствовала себя странно. И это было только началом.

С трудом, но мне удалось добиться рассказа о произошедшем.

— Он сказал, что устал от быта, ему осточертело это всё. Он больше меня не любит… А тут к ним на завод перевелась новая мастер. И он влюбился, как подросток. Будто жизнь заиграла новыми красками. Но это же бред, понимаешь? Нам по сорок пять лет — в таком возрасте любви, как в молодости, уже не будет. Мы прожили двадцать пять лет… да, страсть могла испариться, но вместо неё должны были появиться доверие, привязанность, желание заботиться — гораздо более сильные и глубокие чувства. Я не знаю, что на него нашло. Что за бес в ребро. Или может это вовсе приворот какой. А знаешь, что самое обидное? Он показал мне её фото! Неухоженная, грубая хабалка! Чем я хуже её?

Эта ночь выдалась тяжёлой, мама выговорилась только под утром. Но до самого рассвета я лежала, обнимая её и гладя по волосам, перебирая локоны, даря свою заботу и понимание. Только когда она уснула, я выскользнула и накрыла её пледом.

В выдвижном ящике рядом с холодильником отец держал алкоголь. Там же нашлась початая бутылка коньяка, и я сделала жадный глоток из горла, поперхнувшись от мигом вспыхнувшей огнём горечи. Это не просто сломало меня. Хуже, гораздо хуже. Удар ниже пояса, удар в спину от близкого человека, от которого не ждёшь зла.

Моя семья была для меня эталоном. Отношения родителей стали образцовыми. Я всегда хотела быть такой же счастливой, как мама с папой. А в итоге оказалось… что всему есть конец. Двадцать пять лет. Но когда это началось? Когда отец понял, что больше не любит мать и готов уйти от неё к другой?

Каждая мысль била под дых. Чем я лучше отца? Он достоит быть счастливым, пусть даже вдали от матери, но за то, что он сделал ей больно, я его ненавидела. Я определённо должна была с ним поговорить, понять, что им движет. Как дочь, я всё-таки не могла рубить с плеча, хотя и хотелось. Но перед глазами стояла я сама — любовница, та, что может причинять боль другой женщине.

Я так и не смогла уснуть. Всё думала-думала-думала… и с утра позвонила отцу.

— Ну что, рассказывай, герой-любовник, — выдохнула зло.

— Мама тебе рассказала? Я просил её не говорить пока…

— Пока что? Пока ты не нагуляешься?

— Кристин, выслушай меня.

Я выслушала. Отец говорил про себя, свои чувства, про то, как сильно надоела ему эта гнетущая обыденность, как он устал от того, что практически зависит от матери — завод нынче не радовал заработками, и родители жили практически на мамину зарплату. Как он чувствует себя ущемлённым. Как мама сильна и несгибаема, и порой это тяготит его.

Кто бы мог подумать, что отец окажется слабаком. Мне было его не понять. Никак.

— Если ты хочешь уйти, то нужно уходить от мамы, а не к кому-то, — пожалуй, это была единственная разумная мысль, которую я озвучила в том разговоре.

— Я знаю, дочь. Знаю, — папа вздохнул. — Я думал, что это всё ограничится парой встреч. Но я влюбился. И я не хочу делать маме больно.

— Ты уже сделал. Ты убил её.

Папа промолчал.

— Знаешь, тебя я буду любить всё равно. Ты мой отец, как никак. Но запомни, что в этой ситуации я на стороне мамы. Не на твоей, — и положила трубку.

Хватит. Разговор окончен.

— Ему звонила? — оказывается, всё это время мама подслушивала под дверью.

— Да.

— И что он сказал?

— Мам, тебе не нужно это знать.

— Ясно, — мама выглядела враз постаревшей. Она была у меня настоящей красавицей — и как она могла только подумать, что хуже новой папиной пассии? Да та даже мизинца маминого не стоит! — Он мне вчера сказал, что сегодня заберёт вещи.

— И куда он?

— К ней.

— А что, у неё хоромы?

— Если бы, — мама вздохнула. — У неё однушка, и две взрослые дочери — семнадцати и тринадцати лет.

— Я не понимаю, — нахмурилась я. Одного глотка коньяка мне точно показалось мало.

— Вот и я не понимаю… Наверное, это кризис среднего возраста. Я читала… мужчины лет сорока-сорока пяти ему подвержены… — мама всхлипнула.

— Так, красота моя, отставить слёзы, — тут же притянула её в объятия. — Всё у нас будет хорошо. У тебя есть я.

— Я так рада, что это так, что у меня есть ты, доченька… иначе… иначе я не хочу… не хотела бы жить.

Во мне действительно что-то сломалось. Надломилось. Даже измена Давыдова не ударила по мне так сильно, как отцовская. Что я — попереживаю и буду жить дальше. Три года — не двадцать пять лет. Маме куда сложнее, чем было мне. Я с ужасом представляла, что будет, когда она узнает о моих отношениях.

Не зря ведь она со злостью выпалила, что тем, кто уводит мужчину из семьи, всё вернётся с добавкой. Я не уводила Градова, но я на минутку представила, что его жена чувствует то же самое, что и моя мать, и внутри всё похолодело.

С этим нужно было покончить. К чёрту мои чувства. Как сказал сам Градов, пройдёт. К чёрту их. Я не смогу смотреть маме в глаза, не смогу даже коснуться её после ночи с ним. Мне будет противно от самой себя.

Окончательно добил Шувалов. Я не знаю, зачем позвонила ему. Может быть, надеялась на поддержу с его стороны, что он, как мужчина, сможет объяснить мне, почему отец так поступил. Всё же ему виднее.

Но… вместо этого я столкнулась с чёрствым и обжигающе-холодным голосом Андрея.

— Чего тебе, Беляева?

— Андрей? — я замялась от такого приветствия. — Что случилось?

— Это ты меня спрашиваешь, что случилось? — он как-то зло расхохотался. — Знаешь, Кристина, я не ожидал от тебя такого. Мне даже в голову не мог придти такой бред! Ты с ним спишь, Беляева! Ты спишь с Градовым! И ты ещё спрашиваешь у меня, что случилось? — он говорил так, словно я была противным склизким червём под его ногами. Отвращение. Я вызывала у него отвращение.

— Андрей, я не..

— Только не ври! — он усмехнулся. — Я вчера видел, как ты села к нему в машину, и знаешь… я проследил за вами. Вплоть до того, как вы заехали на подземную парковку. Ты что, считаешь меня полным идиотом? А я тебе верил! Решил, что и правда ты настолько травмирована предыдущими отношениями… хотел помочь тебе. Я доверял тебе, Кристина! Я рассказывал тебе всё: и про свою работу, и про то дело против партнёра отца… В общем так, Беляева, забудь этот номер. Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Ты мне противна, — и он положил трубку.

Мой маленький уютный мир превратился в ничто, оседая серым пеплом к ногам. Из глаз покатились слёзы — не хватало только того, что мама и подруги узнают о моём грехопадении. Такая мелочь, чтобы добить меня. Уничтожить окончательно.

Боже, почему так больно? Почему от слов Шувалова мне хочется сдохнуть? Может, потому что он говорил правду? Может потому что я действительно всадила ему нож под рёбра? Я стала той, какой хотела — лгуньей, идущей только к своей цели. Пора радоваться, не так ли?

Закрыв дверь в комнату и включив музыку, чтобы мама не услышала, разревелась с новой силой. Этого ты хотела, Беляева? Этого? На, получи, насладись по-полной!

Телефон завибрировал, оповещая о новом сообщении.

«Хочу увидеть тебя снова сегодня вечером. После смены жду у себя, такси вызову».

Читая короткие предложения, захлёбывалась слезами. Я не хочу, чтобы мне было больно.

«Я не хочу продолжать наши встречи. Не хочу видеть тебя. Никогда. Забудь обо мне, пожалуйста».

Напечатала текст и отправила, чтобы не передумать. Больно. Почему, чёрт побери, так больно?

Ответ пришёл незамедлительно.

«Как пожелаешь».

Всё.

Теперь всё кончено.