Глава 11

ПАВЕЛ

Это труднее, чем я думал. Мог представить, черт возьми… А я ведь столько ублюдков за свою жизнь повидал, что обычному человеку на три жизни хватит. Но я все равно оказываюсь не готов, Дмитрия хочется изувечить за каждое брошенное слово, а за каждое прикосновение к ней сразу убить. Я ведь вижу, что останутся жуткие ссадины. У нее слишком нежная кожа, а сукин сын входит в больной раж и наслаждается своей грубостью. Он дергает ее и выкручивает тонкие руки, которые я целовал…

Как отвлечься от этого? Не думать?

И он оскорбляет ее на моих глазах. Что я за мужик? Я глотаю и не знаю, как потом буду смотреть ей в глаза, ведь каждая секунда происходящего встанет между нами. Я не смогу забыть — вот это удушающие чувство собственного бессилия и ее заостренный взгляд, который она прячет от меня. Она оберегает меня… Блять! Над ней издеваются, а она боится за меня. Никогда ни одна женщина не боялась за меня, а тут непривычное гадкое чувство сбивает с ног.

Как я докатился до этого?

Но мне нужно время, чтобы всё исправить. И нужен кислород, чтобы не сорваться.

Я смотрю в его сторону, но не фокусируюсь и слежу за своим дыханием, чтобы привести его в порядок. А он всё говорит и говорит, и сжимает ее в хозяйских тисках, которые я мог бы переломать за мгновение. Если бы дело было лишь в тупой физической силе, я бы уже прекратил ее мучения. Я сильнее его и обучен специальным приемам, у Дмитрия нет ни шанса в обычной мужской драке, но у него есть кое-что важнее.

У него намного больше денег.

Власти.

— И добавил последний балл, когда поимел, — именно власть позволяет ему произносить непозволительные слова.

Он называет ее шлюхой и намекает на измену или что-то близкое. Мне плевать, что он взял за повод и что он несет, обвиняя ее, потому что я знаю, какая она на самом деле, лучше него. Дима же то слеп, то пьян, откуда ему знать, какой счастливый билет он вытянул. Он не видит женщину, которая ему досталась.

Я все же лезу вперед и пытаюсь его остановить. Получаю его внимание, отвлекая от нее, и продолжаю говорить только, чтобы он смотрел на меня.

— Ладно, к черту! — бросает он с пренебрежением и толкает девушку прочь. — Пошли бухать.

Это скверно.

Но это лучше.

Я не вспоминаю о командировке, из которой только что вернулся, и о завтрашней рабочей смене, и иду за боссом. Он проводит меня через огромную гостиную и подходит к барной стойке, где стоит бутылка, с которой он начал.

— Что ты пьешь? — бросает Дима, перегибаясь через стойку и зацепляя другую бутылку.

— Виски пойдет, — я киваю на его выбор и подвигаю стул.

— Думаешь, что я подонок? — неожиданно бросает он и коротко смеется. — Со стороны так выглядит?

Он выставляет руку в сторону, показывая, что я могу молчать, а не фальшивить с ответом подчиненного. Он не отрывает мутного взгляда от стойки и с трудом попадает по квадратным стаканам.

— Когда-нибудь бил женщину? — Дмитрий отпихивает мой стакан в сторону и следит, как я беру его в руку.

— Нет.

— Даже пощечина?

— Даже пощечина.

Я отхлебываю, но все же делаю следом пару жадных глотков, ища на дне болеутоляющее.

— Так везло с бабами? — в его голосе сквозит сомнение, словно он впервые видит мужика, который не поднимал руку на женщину. — Или они тебя так боятся?

Он усмехается, а я киваю.

— Боятся.

— Научишь? — тут же отзывается Дима. — У меня ни хера не получается! Видел ее? Делай, что хочешь, будет стоять с гордой рожей и терпеть. Мне иногда кажется, что она вообще неживая.

Он вливает в себя очередную дозу и толкает теперь свой стакан ко мне, чтобы я повторил, как бармен.

— Сдохла, сука, — добавляет он и вновь гадко смеется, натягивая мои нервы. — Только сперва меня убила…

Он шумно выдыхает, а потом ударяет по столешнице плашмя, проигрывая лютой злости, что обжигает даже меня. Я отодвигаю его стакан еще дальше, чтобы он не разбил его.

— Все бабы стервы, приятель, — произносит Дима как тост. — Их слова и чистые мордашки ничего не стоят. Я у своей даже первый был… Хотя сейчас сильно сомневаюсь, я пьян был, и может это она меня убедила.

Наш разговор всего на полвыдоха лучше того, что происходило в холле.

— Набила себе цену, — хотя нет тут никакого разговора, он изливает свою душу, принимая меня за бармена с каждой секундой сильнее. — Не верю я, что она целкой была. Знаешь, где я ее выцепил? В “12”! Там все дорогие шлюхи города раньше тусовались, папиков себе искали.

— Ольга говорила, что работала там.

— Все они работают, пока не найдут за чей кошелек зацепиться.

Я добавляю виски себе и делаю засечку, что могу позволить себе еще одну дозу. Не больше. Потом контроль начнет сбоить.

— Я даже счастлив с ней был. Как дурак, радовался первое время, реально пылинки сдувал и хотел детей завести.

Я жду “а потом…”

— Я его в бетон закатал. Буквально, Паш, — Дима заливает в себя виски и кривится, сковывая грудной кашель.

Я остро чувствую сбой. Его слова не подходят той женщине, которую я знаю, и я не верю им. Хотя в его голосе проглядывает оголенный нерв, которые мужики не показывают почти никогда. И дело не только в алкоголе.

— Я тогда подумал, что на годик оставлю ее при себе и отведу душу. Бабы иногда забывают, что они слабый пол и им надо спецом напоминать. То, что у кобеля на них встал — это не сила, как они думают… Сила вот она!

И он хватает бутылку и швыряет ее об стенку. Та со скрежетом разлетается на мелкие осколки и стремительной волной оседает на пол.

— Достань другую, — произносит он, выдохнув от гневной вспышки также быстро, как она накатила.

— Только ты не бей ее сразу.

— Не буду, — он ухмыляется и сжимает мое плечо, ища опоры. — Почему ты до сих пор не пьян?

— Мне завтра за руль.

— А, да. Важная встреча, ты говорил.

— Отчетность за квартал.

— Хоть какая-то от нее польза. Знаешь, я ведь ее даже сейчас не трахаю. Я после той истории пережал, беря свое в кровати, и она таким взглядом стала на меня смотреть, стоило только прикоснуться… Легче пощечину влепить. Я все-таки не конченный.

Дима вырывает новую бутылку из моих рук, потому что я слишком долго воюю с крышкой. А ему надо сейчас и чтобы уже забыться напрочь.

— Сколько баба может без секса?

И молчит, ждет ответа.

— Без понятия.

— Наверное, пора ждать рогов, — он проводит ладонью над головой, ухмыляясь. — Найдется же дурак… Она же видная и фигурка что надо, есть на что позариться.

Я выдерживаю остаток разговора и дня на глухой перемотке. Вечером получаю первые данные по активам Дмитрия, на почту приходят налоговые выписки и слухи, что всегда крутятся вокруг таких людей в узких кругах. Информации так много, что я вырубаюсь за ноутом, а утром еду за Ольгой.

Мне нужны свежие записи для регистратора и поэтому я говорю ей, когда открываю дверцу, что внутри поговорить не получится. И мы молчим всю дорогу, обмениваясь лишь сухими фразами-уточнениями. Хотя я вижу по ее глубоким неспокойным глазам, что ей нужно объясниться после вчерашних откровений, что устроил Дима.

Она нервно крутит маленькую сумочку в руках и каждые две минуты меняет положение, не находя себе места. Ничего не меняется после встречи, когда я забираю ее из офиса через три часа.

— Ольга, на панеле чек загорелся, а тут мастерская проверенная неподалеку. Если вы не против, я бы заехал. Много времени не займет.

Девушка ловит мой внимательный взгляд и послушно кивает. Она всё понимает, а я сворачиваю с главной дороги и ухожу ко второй линии, где натыканы гаражи. Мастерская действительно хорошая, друг открыл ее два года назад и за это время успел купить соседний объект, чтобы расшириться.

Меня ждут, и один из работников помогает загнать Audi в бокс. Я выхожу из машины, оставляя ключи в замке зажигания, и поворачиваю голову назад. Ольга тоже выходит и цепляется встревоженным взглядом за мой силуэт, ища подсказки. Она явно опасается, что мне пришла в голову отчаянная идея, как тогда, когда я не хотел везти ее домой из соседнего города.

Я захлопываю дверцу и обхожу машину быстрым шагом, после чего беру ее под локоть и помогаю найти правильное направление.

— Нам наверх, — подсказываю я, наклоняясь к ней.

— Всё в порядке?

— Конечно. Мы всего лишь проверим машину и поедем дальше.

Железная лестница уводит наверх, где находятся служебные помещения. Я открываю вторую дверь в ряду, за которой прячется комната отдыха с икеевской мебелью и крепким запахом кофе.

— Не люкс, прости, — я усмехаюсь, пытаясь спрятать досаду, что не нашел место лучше.

— Паша…

Мы остаемся наедине, и я не могу больше сделать ни шага. От нее. Я прижимаю ее к стенке прямо у двери и целую в губы, проваливаясь в ее пьянящий аромат с головой и забывая, с чего собирался начать. Я ведь хотел поговорить, хотел... Она подрагивает подо мной и поднимает руки, которыми обхватывает мои плечи и крепко сжимает. Словно боится упасть.

Я сам на грани и резко вбиваю ладонь в стенку, чтобы найти опору и не утянуть ее на пол.

— Послушай меня, — она все же разрывает поцелуй и уходит в сторону, скользя щекой по моей щеке. — Я не шлюха, это неправда. Я никогда…

— Не надо, — я не в силах слушать это. — Тебе не нужно оправдываться передо мной.

— Я не знаю, что он еще тебе наговорил. Какие подробности…

— Зачем ты мучаешь себя?

Я вновь целую ее, стараясь заполнить как можно глубже, чтобы она забылась. И перестала изводить себя глупыми мыслями, что на меня как-то могут повлиять слова ее больного мужа. Ольга отвечает и переносит ладони на мою шею, обжигая ласковым теплом, из-за чего ее близость вдруг становится мучительной.

Я хочу ее. Хочу так, что едва контролирую себя, и вижу перед глазами черную пелену со вспышками, бьющих под дых.

Сносящих и тянущих к ней.

С такой зверской совершенно животной силой, что я боюсь сломать ее.

Она что-то делает со мной, безумное и сгущающееся с каждым разом.

— Возьми меня, — шепчет она сбивчиво, обводя языком мой висок. — Прямо здесь… возьми.

Она путается в собственных выдохах и утыкается лицом в грудь, так что теперь ее горячие губы над воротом моей рубашки, с которой она неумело воюет. Я помогаю ей, расстегивая верхние пуговицы, но она вдруг хватает мои руки и уверенно уводит их вниз. Она выбрала узкую юбку сегодня, чем извела меня еще в машине, и теперь я, наконец, могу сделать всё, что отгонял прочь, чтобы не врезаться в кого-нибудь в потоке.

— Не снимай, — просит она и выводит сумасшедшие круги языком по моей груди… шее, становясь на носочки. — Просто…

Просто возьми.

Я задираю ее юбку и подсаживаю, угадывая, как ее тугие бедра сжимают мою талию и окутывают жаром. Она такая горячая, что та пелена перед глазами становится алой. Я без памяти делаю последние необходимые движения и надавливаю на нее, жестко прижимая к стенке и разводя ноги в стороны. Я вхожу в нее и пошло выдыхаю, прикусывая мочку ее уха.

Черт…

Она моя.

Она будет только моей.

Или я сдохну.

Она сжимается вокруг меня и обвивает лаской еще крепче. Я чувствую мягкое нежное тело повсюду и то, как остро она реагирует на каждое мое движение. Болезненно-сладкое эхо… Она дрожит под моими пальцами и выгибается навстречу, впуская глубже. Я вбиваюсь резче, сильнее, ловя ее лицо руками и помогая смотреть на меня.

Я хочу ее всю. Без остатка.

Хочу видеть, когда она моя.

— Да, да, — отзывается она, задыхаясь. — Господи, Паша…

Я не отвожу мутный взгляд от ее раскрасневшегося лица, вокруг которого сбились каштановые волосы. И вижу, как она хватает ртом воздух, что раскалился между нашими телами, и поднимает ладонь ко рту, чтобы спрятать в нее крик. Я помогаю ей глубоким поцелуем, забирая судорогу языком. Ласкаю и наталкиваюсь на ее влажный язык, и завожу одну руку ей за спину, чтобы сделать еще ближе.

Я с силой вжимаю ее в свое тело, и Ольга начинает биться, постанывая мне в шею. Ее тело лихорадочно пульсирует и делает последний толчок за меня, она так крепко сжимает меня, что я хрипло выдыхаю и кончаю.

Моя.

Наши тела несет вниз, и я в последний момент хватаюсь за какой-то выступ и удерживаю нас. За что получаю томный поцелуй, в котором слышно ее счастливую улыбку.

Я чувствую капельки пота над ее верхней чуть вздернутой губой.

И онемевшие тонкие пальцы, которые гладят мою спину.

Мои плечи.

И полустертый нежный голос.

— Я люблю тебя.

ОЛЬГА

Я произношу главные слова от всего сердца и не стыжусь их. Они срываются с моих губ, потому что их невозможно удержать внутри. Как невозможно оторваться от его кожи.

От его крепкого сильного тела.

Мне никогда в жизни не было так хорошо. Хорошо… Неподходящее слово, его вообще не подобрать, любое будет недостаточным и слабым по сравнению с тем, что происходит между нами. Я во сне, который то уносит к чистому блаженству, то прибивает к скалистому берегу, об который я боюсь разбиться наотмашь.

И утянуть его за собой.

— Это я люблю тебя, малыш, — произносит он, перехватывая руками мою талию.

Паша шагает в сторону и резковатым жестом расчищает стол, на который следом опускает меня. Я же не разжимаю ладони, которые запутались в его белоснежной рубашке, и хочу, чтобы он сел рядом.

Он садится и притягивает меня к себе, так что я слышу как бьется его сердце. Постепенно находит ровный ритм, которые кажется успокаивающей колыбельной. Хочется закрыть глаза и провалиться в спокойный безмятежный сон. Заснуть на его груди и ни о чем не думать, отдавшись тишине.

— Уже нужно ехать? — я заставляю себя очнуться и поднимаю лицо, находя глубокие глаза Паши.

— Еще есть пара минут, — отзывается он и поправляет выбившуюся прядку, заправляя ее обратно за ухо. — Сюда никто не войдет.

— Хорошо… Пара минут.

Я зачем-то повторяю и вновь прикрываю глаза, и чувствую, как Паша целует мои волосы. Он поглаживает мои плечи и молчит, хотя я все же угадываю напряжение, исходящее от его мощного тела. Он не может расслабиться, ведь кто-то должен смотреть по сторонам и оглядываться, держать ситуацию под контролем.

— Черт, я испачкала тебя.

Я замечаю следы тоналки на его рукаве и перевожу взгляд на свои запястья. Я переборщила сегодня со средством, но у меня не было выбора, нужно было скрыть следы грубых рук Дмитрия. Он все же оставил на мне свои отпечатки, чего не случалось очень давно. Хотя ему не нужно даже прикладывать старания, чтобы появился синяк, достаточно толчка или резкого рывка в любую сторону. Он очень сильный и спортивное прошлое дает о себе знать, так что любой момент потери самоконтроля отпечатывается на мне намертво.

Паша осторожно перехватывает мои руки и смотрит на них. Можно проследить, как темнеет его лицо и сколько глухой злости отпечатывается на идеальных чертах.

— Пустяки, — произношу я на выдохе.

Оно и правда так — две легкие ссадины… Но они есть, и Паша хмурится сильнее.

— Он бьет тебя? — спрашивает он серьезно и кладет пальцы на мой подбородок, чтобы я не думала отворачиваться.

— Нет.

— Он говорил о пощечинах. Не ври мне, Ольга, ради всего святого не нужно выгораживать его.

— Это было давно. В первые дни после… Сейчас он успокоился и чаще просто не замечает меня, мы можем не разговаривать по несколько дней.

Паше все равно не нравятся мои слова, он смотрит так глубоко, что я буквально чувствую его в своих мыслях. И мне не по себе от того, что Дима наговорил ему. Мужу удалось крепко задеть его, я вижу. В глазах Паши появился нехороший нерв, из-за которого он с трудом слушает меня. Ему кажется, что я умалчиваю правду, чтобы огородить его.

— Я не вру. Паша, он сорвался вчера. Ты же сам знаешь, ты давно работаешь у нас и видел, что было раньше.

Произошедшее вчера как отголосок старых времен.

— Но если это повторится, ты расскажешь мне.

— Хорошо.

— Если он поднимет на тебя руку, если будет угрожать…

— Да, — я киваю, чтобы он остановился.

— Если дотронется до тебя, как мужчина.

— Паша…

— Пообещай мне.

Я все равно не смогу скрыть этого, если случится. Паша одним взглядом в мою сторону всё поймет.

— Я клянусь тебе. Я скажу.

Я тянусь к его налитым губам, чтобы завершить этот ужасный разговор и перестать думать о другом мужчине. Я не боюсь его, когда Паша рядом. Ничего не боюсь, когда он так глубоко и нежно целует меня. Он ласкает меня языком и заполняет столь сладко, что я выдыхаю со стоном, машинально сжимаю его пальцы и, кажется, пачкаю его рубашку еще сильнее.

— У меня есть запасная в машине, — говорит он, когда замечает направление моего взгляда. — Я потом переоденусь.

— А мне нужно в душ.

— Здесь есть, — он указывает ладонью куда-то за мою спину. — Только давай я сперва проверю, как там.

— Не нужно, я приму в своем офисе. Хочу пахнуть тобой, как можно дольше.

— Значит мы возвращаемся в офис сейчас?

— Да, маршрут такой, — я улыбаюсь и натягиваю на его глаза невидимую шоферскую кепку. — И даже можно приступить к исполнению.

Я чувствую, что мы уже задерживаемся. Нельзя выпадать из реальности на столь долгий срок, закрываясь ото всех вокруг в укромных комнатах.

Паша сходит со стола и поворачивается лицом ко мне. Он застегивает верхние пуговицы своей рубашки и смотрит перед собой.

— Ты имеешь доступ к документам мужа? — вдруг спрашивает он серьезным тоном. — Пароль от его компьютера?

— Нет, — я растерянно качаю головой. — Я занимаюсь только благотворительным фондом и не знаю ничего из того, что происходит в других делах. Дима очень скрытный… Но я могу попробовать.

— Не нужно. Если я ударю в этой плоскости, я должен знать, что он не подумает, что ты сдала его.

— Паша, что ты задумал?

ПАВЕЛ

Я не хочу посвящать ее в подробности, ей же самой будет спокойнее и не придется переживать за случайно брошенное слово или за возможные подозрения со стороны Димы.

Зачем ей знать?

Нет. Не надо.

— Пока ничего, — я отвечаю спокойным расслабленным голосом, но по ее глазам вижу, что не убеждаю. — Нам пора, малыш.

Ольга молчит и не двигается с места, прожигая меня бушующим взглядом насквозь. Но она не произносит ничего вслух, справляясь с эмоциями и кивая мне. После чего обхватывает мою протянутую ладонь и спускается со стола, на который я ее посадил.

— Я доверяю тебе, — говорит она, смотря на меня снизу вверх. — Хорошо.

Я благодарен ей, что она не изводит нас обоих пустыми допросами, и тоже киваю ей. Поправляю воротник женского пиджака и хочу опустить уехавшие вверх рукава, чтобы скрыть ссадины.

— У меня есть тоналка в сумке. Подожди.

Она делает шаг к двери, рядом с которой обронила сумку, и подцепляет ее за жесткую ручку. Раскрывает и недолго роется, хмурясь, но все же находит небольшой тюбик. Ольга красивым жестом отщелкивает крышку и попутно ставит сумку на стол.

— Давай я, — я забираю тюбик из ее ладони и перебарщиваю с усилием, из-за чего кажется выдавливаю из него сразу половину. — Черт…

Ольга смеется и с интересом наблюдает за моим руками, который ей кажутся чертовски неуклюжими в столь "ответственный" момент. Я тоже так думаю и кривлюсь на ее игривую улыбку, показывая, что так легко не сдамся.

— Нет, Паша, нет, — она строго качает головой, заливаясь совершенно девичьим смехом, веселым и беззаботным. — Не так много! Я лучше дам тебе салфетку.

— Кажется, я не умею ухаживать за женщинами.

— Не умеешь, — подхватывает она тут же и достает из сумки следующий предмет — пачку влажных салфеток. — Все же мужчины должны закончить курсы визажа прежде, чем подходить к понравившейся женщине.

— Вот я и чувствовал, что что-то упустил.

— Сейчас поправим, — она помогает убрать излишки. — Не передумал?

Мне нравится видеть ее такой, я готов и колесо на голове сделать, если она будет смеяться. И она становится невыносимо красивой, когда смотрит счастливыми глазами, зажигается удивительный огонек и все ее лицо наполняется светом. Мне хочется, чтобы она всегда была такой, а пока я тяну последние минуты, которые еще можно позволить.

Осторожно обнимаю ее руку выше запястья и подтягиваю к себе. А второй рукой наношу телесный оттенок, который постепенно впитывается и сливается с ее светлой кожей. Ольга завороженно следит за моими легкими круговыми движениями и поднимает лицо, заглядывая в мои глаза.

— В тебе столько нежности, — произносит она почти что шепотом. — Мне иногда сложно поверить, что это не сон. Что это действительно происходит со мной.

— Я настоящий, — я криво усмехаюсь, — не снюсь.

— А может и снишься? — поддевает она. — Откуда ты знаешь?

— Уже? Так быстро?

— Ах, ты! — и она легонько ударяет меня по плечу. — В тебе и наглости за глаза, значит.

— Всё есть.

Я забрасываю тюбик в сумку и вручаю ее Ольге, а потом сгребаю их вместе в охапку и приподнимаю от пола. Иду к двери и толкаю ее ногой, перенося Ольгу через порог. Здесь безопасно и можно позволить себе не оглядываться по сторонам, отдавшись беззаботному мгновению. Но она все же приходит в себя первой, неуверенно качает головой и рефлекторно ведет плечами, словно я перешел грань и сжал слишком сильно.

— Тут не нужно никого опасаться, — отзываюсь я, но опускаю ее на пол, хотя оторвать руки от ее тела очень трудно, особенно если вспомнить, что чем ближе к вечеру, тем больше между нами будет становиться дистанция. — Автосервис принадлежит моему хорошему другу, а на втором этаже, смотри, вообще никого.

— Да, — она рассеянно кивает. — Но мы можем забыться в другой раз. В другом месте, Паш. Я привыкаю к тебе и тянусь, понимаешь? Ты прав насчет “уже” и “так быстро”...

— Оль, я пошутил.

— Но всё действительно так. Очень очень быстро. Я сама не ожидала, что так будет… что так может быть вообще. Я боюсь забыться и потянуться за твоей ладонью или уткнуться лбом в твой спину… Обычные мелочи, которые происходят в паре, я просто чувствую, что это сильнее меня и может прорваться наружу, даже если я себе сто запретов выставлю.

— Тише, тише…

— Я истерю, да?

— Все нормально. Это из-за вчерашнего, ты перенервничала и небось еще крутила всю ночь, что Дима наговорил мне.

— Да. Не могла остановиться.

— Я его не слушал, он нес пьяный бред и путался в словах.

Было по-другому.

Дима как раз говорил отчетливо и хлестко, да так, что в моем мозгу отпечаталось каждое второе его похабное слово. Намертво отпечаталось, словно раскаленное клеймо поставили, и оно теперь зудит и жжется. Но этого ей тоже не нужно знать, это только между мной и ним. Я сам разберусь с этим дерьмом, потому что мне плевать сколько в его грязных рассказах правды, а сколько обиды свихнувшегося подонка.

— Там был нужен переводчик. Я только кивал и посматривал на часы, чтобы свалить домой побыстрее.

Ольга заметно выдыхает, и я понимаю, что прав. Зачем ее дергать по пустякам? Зачем пересказывать разговор с мужем? Мне от него тошно, а ей еще возвращаться в его дом и терпеть его присутствие.

— В офис? — я напоминаю адрес, который она выбрала, и первым шагаю к железной лестнице.

Мы спускаемся вниз, где меня окликает парнишка из рабочих.

— Я сейчас, — я киваю Ольге и иду к нему. — Всё сделали?

— Да. Вот монитор и чистота. Всё как обычно.

— Отлично.

— Регистратор тоже почистили, память поездок переписали. Так что можешь заезд сюда вообще не упоминать.

Всё даже лучше, чем я ожидал. Мне не нужно светить мастерскую, а компьютер Audi теперь будет выгружать gps данные туда, куда мне надо. Пусть у меня пока нет четкого стопроцентного плана, но я собираю по кирпичику надежную оборону и делаю всё, что могу и всё, что может потом вдруг пригодиться. Пока я ищу ниточки, из которых можно собрать крепкую удавку на горле Дмитрия, нельзя терять время. Подготовка и анализ всех возможностей, чертова перегруппировка сил. Это тоже важно.

— Можем ехать, — я открываю заднюю дверцу перед Ольгой, возвращаясь в роль личного водителя.

Я отвожу ее в офис, но остаюсь внизу. Я раньше редко у нее бывал, так что не стоит отсвечивать там во второй раз за короткий промежуток времени. Вместо этого я заезжаю на бензоколонку и отвлекаюсь на звонок, когда расплачиваюсь. На экране высвечивается неприятное "Дмитрий Олегович" и я закидываю купюру и разворачиваюсь, не дожидаясь сдачи.

Он хоть протрезвел?

Зная Диму, на следующий день после пьянки может начаться целая карусель. Он иногда путает мой номер с номером своего водителя и вызванивает меня. А у него приоритет, как у босса, так что пару раз я даже высаживал Ольгу и ловил ей такси, чтобы поехать к нему. И не всегда к нему…

Я привозил его девочек. Ту же Ингу. Или увозил из номеров. Или забирал их вместе, делая вид, что не замечаю, что происходит на заднем сиденье авто. После такого трэша я всегда заезжаю в химчистку и курю на ее пятачке сигарету.

— Да, — я отвечаю на звонок и сажусь за руль.

— Паша? — голос трезвый и чересчур грубый даже для него, наверное, похмелье хорошее. — Ты где?

— Рядом с офисом фонда.

— Приезжай на Ломакина, ты мне нужен.

— Хорошо, через пятнадцать минут буду.

— И сообщи Ольге, что она сегодня без тебя. У меня к тебе разговор серьезный.