Глава 10

Мы проводим остаток дня, не вылезая из кровати. И ночь тоже. Ольга иногда отвлекается на деловую переписку, утрясая последние вопросы поездки, которые, как оказывается, не требуют ее личного присутствия.

А я требую и то и дело перехватываю ее руки, когда сотовый задерживается в них.

— Паша, — шумит она, улыбаясь, и выставляет плечо, чтобы дописать проклятую фразу проклятому адресату. — Ты меня пугаешь…

Она смеется, а я просто-напросто помню, что скоро ехать назад. В проклятый город. И я тороплюсь, потому что мне нужно попрочней вбить в себя все, что происходит в номере отеля. А особенно сносящее к черту ощущение, что она моя. В моих руках.

Ведь осталось несколько часов, а потом ей выходить из моей машины и идти к нему.

— Тебе нужна другая рубашка, — замечает Ольга, когда я вхожу в комнату после утреннего душа. — Ты вырвал пуговицы с мясом.

Она уже собралась и спрятала прекрасную фигуру в деловой костюм, который велик ей на размер. Нанесла легкий макияж и стянула густые волосы в хвост, из-за чего выглядит стервозной дамочкой с недвижимостью по всей Европе. Ольга умеет натягивать холодную непроницаемую маску, чтобы к ней никто не лез, но сейчас это больше напоминает барьер. Она боится, что Дмитрий что-то заподозрит, и заранее выбирает подходящий “камуфляж”.

Только она забыла предупредить меня и теперь смотрит совершенно неправильным для остального образа взглядом. Я вышел в одном полотенце, которое обернул вокруг бедер, и стою перед ней, чувствуя ее почти что осязаемый волнующий кровь взгляд. Черт, мы пропали… Одна ночь и мы пропали. Если она будет так смотреть на меня, не нужны никакие записи, которые я умею подчищать, и другие улики, всё ясно как день, когда женщина так смотрит на тебя. И я ведь тоже смотрю на нее самым непозволительным образом.

— Я не хожу так на работу, — я чувствую, что она думает о том же, и тянусь к одежде, которую Ольга сложила на спинку дивана.

— Да уж, не стоит, — она переводит взгляд на наручные часы. — Мы немного опаздываем.

— Я нагоню на трассе.

Она даже домой должна приехать к определенному времени.

— Я спущусь к себе и быстро соберусь. Через десять минут подам машину.

— Отлично, — она кивает. — Я собрала пуговицы… не знала, куда их деть.

Она подходит ко мне и растерянно смотрит, а я понимаю, что пуговицы от моей рубашки зажаты в ее ладони. Тогда я подцепляю ее и забираю прозрачные горошины, из которых торчат белые нитки.

— Я параноик? — спрашивает девушка на выдохе.

Я же переношу ладонь на ее плечо и притягиваю к себе, после чего целую в макушку.

— В паре достаточно одного параноика. Давай им буду я.

— А я что?

— А ты будешь рвать мои рубашки. Я же научил тебя.

Я надеваю порванную рубашку задом-наперед и заправляю ее в брюки, после чего накидываю сверху пиджак и прощаюсь с Ольгой. Долгим поцелуем, который она прерывает волевым усилием, когда тот почти уводит нас в горизонтальную плоскость.

— Нам нужно ехать, — напоминает она. — Надо, Паша… Мы все равно не сможем остаться здесь навсегда.

Она права. И я ухожу к себе, чтобы найти свежую рубашку и закинуть вещи в спортивную сумку. Потом я спускаюсь в подземную парковку и сажусь за руль внедорожника. И мне становится тошно за ним, как от грубой насмешки, что я снова всего лишь водитель, управляю чужой машиной и открываю дверцу перед чужой женой.

Теперь не моя.

Цветочный аромат приходит приятной волной, когда Ольга садится сзади и благодарит работника отеля за помощь. Я защелкиваю ремень безопасности и смотрю на нее, обернувшись.

— Можно, я потом пересяду? — спрашивает девушка, словно я могу отказать.

— За руль?

— А ты пустишь?

— На колени, да, — я с наглой ухмылкой провожу ладонью по своему бедру.

— Я серьезно, Паша, — а улыбается так, что ни нотки серьезности. — Хотя нет… Ты будешь сидеть рядом и я не смогу думать о дороге.

— Теперь представь, как трудно приходится мне.

Мы шутим и обмениваемся дурацкими колкостями, а потом и теплыми прикосновениями, когда сворачиваем на трассу и Ольга уходит на переднее сиденье. Всю дорогу она сидит рядом и рассказывает институтские истории, а я вижу ее такой, какой никогда не видел. Совершенно беззаботной и веселой девочкой с заливистым смехом. И это бьет под дых наотмашь, словно там нет синяка от первого знакомства с ней и огромной гематомы от первой близости.

Она уже так глубоко во мне… Не вырвать.

— Я слушала КиШ, я тебе клянусь.

— А тату есть?

— Ты видел меня всю, как думаешь?

— Одно место я пропустил.

Я завожу ладонь ей за спину и забираюсь под волосы, проводя по основанию шеи. Ольга прикрывает глаза и ведет телом, чтобы заострить мое прикосновение, а потом… Потом наше беззаботное веселье выцветает. Она замечает стелу родной области и понимает, что мы уже близко.

И она сжимается как от жестокого удара. А меня накрывает чувство, что заехали по мне.

— Мы можем остановиться, — предлагаю я, припоминая, что скоро будет хорошее место для кемпинга. — Отдохнуть от дороги…

— Не надо, — она качает головой. — Мне нужно перестроиться. Я еду домой.

Она произносит последнюю фразу как установку, словно приказывает себе перестать думать о другом. После чего поднимает руку и крепко обхватывает мою ладонь. Она хочет убрать ее в сторону, но в последнее мгновение сбивается и не может отпустить. Вместо этого сдавливает мои пальцы так крепко, что я угадываю острое касание ее ногтей, и хмурится, не зная, как справиться с собой.

Прекратить.

Ей страшно...

Я чересчур резко торможу и сворачиваю к обочине, за что получаю испуганный взгляд ее синих бездонных глаз.

— Давай повернем, — бросаю я. — Я не могу отвезти тебя к нему… Я спрячу тебя и что-нибудь придумаю. У меня есть знакомые...

Ольга не дает мне договорить. Она тянется ко мне навстречу и жарко прижимается лицом к груди, будто я перестану говорить, если надавить сильней.

— Нет, Паша, я прошу тебя, — она сбивчиво шепчет, боясь, что не достучится до меня. — Только не так. Нам нельзя терять голову, он слишком сильный.

— Я справлюсь с ним.

— Я знаю, знаю, милый, — она поднимает ладони и гладит меня по лицу, заставляя отпустить толику воздуха из легких. — Я верю тебе, но тебе нужно время. Не сломя голову... Господи, я сама накрутила тебя…

— Дело не в этом.

— В этом, — она кивает, глядя в мои глаза. — Ты сказал две недели. Я согласна.

— Но тебе страшно.

— Я боюсь расставаться с тобой, поэтому… Но я вытерпела восемь лет с ним и выдержу еще две недели.

Я смотрю на ее заостренное от переживаний лицо и понимаю, что она вновь до жестокого права, и ничего не возражаю, хотя в груди стоит предчувствие скверного.

ОЛЬГА

Паша тормозит рядом с главным входом и смотрит мне в глаза через зеркало заднего вида. Я вернулась на свое место, позади него, и в эту последнюю секунду отчаянно жалею, что не позволила ему меня уговорить. Нет, не на побег, это чистой воды самоубийство, а на остановку по пути… Я уже скучаю по нему, по его сильным и одновременно нежным рукам, и по умелым губам, которыми он буквально зацеловал меня. Но мне все равно мало.

Его всего мало.

— Я отнесу багаж, — сообщает он деловито, замечая, что я не могу заставить себя попасть по ручке и открыть дверцу.

Не хочу уходить. Я кручу в голове короткий инструктаж Паши, который он провел совсем недавно. Что сказать мужу, как объяснить отсутствие на последней деловой встрече, если он спросит, и без каких уточнений лучше обойтись. Так четко и по делу, что я даже перестала бояться возможного допроса со стороны Димы. И я все чаще думаю, что Пашу невозможно выбить из равновесия, он всегда придумает, что делать и найдет правильные ходы.

— Да, спасибо, — я киваю, просыпаясь.

И смотрю через тонированное окно. Обвожу усталым взглядом ухоженный дворик, который устроен перед огромным коттеджем с витражными окнами. Три этажа собственности, в которой так душно и тесно, что меня через день мучают приступы клаустрофобии. Я иногда хожу из комнаты в комнату, но все равно не могу успокоиться. Прийти в себя и перестать чувствовать себя в надежной клетке.

— Куда поставить? — спрашивает Паша, когда я, наконец, выхожу из машины и замираю, смотря на высокие двойные двери дома. — В холл?

Паша смотрит поверх плеча, избегая моего лица. Обычно он так делает, если чувствует, что я сейчас заплачу после очередной выходки Дмитрия. Когда не хочет смущать и лезть в душу своим проницательным взглядом. Впрочем, он может даже отвернуться в другую сторону, но все равно будет улавливать самую суть.

Такой человек.

— Да, Павел.

Паша… Павел кивает мне и направляется в дом первым. И это как спасение — за ним, за его широкой спиной проделать последние шаги намного легче. Я иду за ним и на мгновение забываю, куда именно.

Но всего на мгновение.

Я не думала, что будет так трудно. В душе все растревожено и я как будто впервые за долгое время смотрю по сторонам с пугающей четкостью, а не через мутные заляпанные очки. Я гляжу на свою жизнь свежим взглядом и не могу отделаться от ощущения, что проснулась от глубокого почти что коматозного сна.

Два дня вместе с Пашей и во мне всё переворачивается, он каким-то чудом смог затронуть во мне живое и настоящее. То, что осталось… Всего два дня и я яркой вспышкой понимаю, что этот неприлично большой дом — фальшивка, вообще всё вокруг меня всего лишь ширма успешной жизни. Такой успешной, что я давно хожу как во сне.

Но сейчас вдруг замечаю детали интерьера, которые давно воспринимаю как фон, и... и штрихи присутствия мужа. Его темно-синий пиджак лежит на кресле, а стальной хронометр брошен на стеклянный столик рядом. Там же стоит недопитый стакан виски.

Черт. Это скверно.

Огромная разница, первый ли это стакан или последующий. Такая огромная, что напоминает пропасть, и мне нужно побыстрее отпустить Пашу. Пока он не посчитал дозу алкоголя вместе со мной.

— Вы можете ехать, — я резко разворачиваюсь к нему и замечаю, что Паша как раз приставил мой чемодан к стенке. — Завтра как обычно.

— Audi?

Он все же не торопится и коротко осматривается по сторонам. Ему чертовски трудно развернуться и уйти, оставив меня в этом проклятом доме. На его волевом лице сдержанная маска, Паша умеет скрывать эмоции, но я буквально чувствую тяжелые мысли в его голове. Даже интонации угадываю, сейчас настороженные и недобрые.

— Да, лучше ее.

— Хорошо, я подам машину в десять. До завтра, Ольга.

— До завтра.

Он берет еще секунду, не разворачивается и не уходит сразу. Но нас прерывают, я замечаю охранника, который выходит со стороны кухни и поправляет петличку, которая вывалилась.

— Здравствуйте, — бросает он мне хмуро, впрочем, эти парни вообще не умеют улыбаться и говорить хоть сколько-нибудь человеческим тоном.

Как роботы.

— Павел, тебя босс искал, — добавляет он, кивая Паше, после чего приподнимает руки, чтобы разобраться с вывернувшимся воротом черного пиджака.

Его полы расходятся и я вижу поясную кобуру и рукоять огнестрельного оружия. Я с первого дня здесь знаю, что охрана вооружена, но сейчас как в первый раз. У меня даже перехватывает дыхание, а в позвоночник впиваются холодные иголки.

— Понял, — Паша кивает. — Куда идти?

— Да не надо никуда идти.

Расслабленный голос Димы наплывает с той же стороны, с какой вошел охранник. Муж уже успел нагнать его и войти в холл первым. Он с довольным оскалом смотрит на Пашу, что у него идет за крайнюю степень расположения, а потом переводит взгляд на меня. Оскал перестает быть довольным в ту же секунду, а взгляд Димы напоминает мне те самые иголки, которые вонзаются в тело только крепче.

— Как съездила? — спрашивает он меня с подтрунивающей интонацией. — Развеялась?

Все-таки он пьян. Несильно, но доза гуляет внушительная и не обещающая ничего хорошего. Лучше побыстрее уйти с его глаз, чтобы не провоцировать.

— Дима, я устала после дороги, — я изображаю самый миролюбивый тон, на какой только способна рядом с ним. — Я пойду наверх…

— Нет, подожди, — отрезает он. — Пойдешь, когда я отпущу.

— Хорошо. Ты что-то хотел?

— Не таким блядским голосом...

Паша резковатым движением перенаправляет сотовый из одного кармана в другой. Бессмысленный жест, которым он хочет обратить на себя внимание. И заодно напомнить, что Дима хотел с ним поговорить.

И Дима оборачивается на него, подвисая на мгновение.

— Стерва, да? — неожиданно обращается Дима к Паше. — Столько лет воспитываю, а толку ноль.

Паша берет небольшую паузу и делает неопределенный жест головой.

— Да, расслабься, — Дима по-дружески хлопает его по плечу и смеется, обнажая белые идеально ровные зубы. — Это не вопрос с подвохом. Это факт, Паш.

Не знаю, что произошло, но Дима из-за чего-то завелся, пока меня не было. Может сделка прошла не так, как он ожидал, или кто-то из партнеров устроил ему нервотрепку на пустом месте и сорвал сроки поставок. Все возможно, у Димы десятки контрактов и подразделений по стране, где-то всегда может закоротить, но так или иначе я вижу перед собой обычную картинку. Муж справляется с рабочими стрессами по одной схеме — сперва домашний виски, потом словесная потасовка со мной, если я нечаянно попадусь на глаза, а затем бар или стрип-клуб.

Сегодня я попалась на глаза. Я прекрасно знаю такое состояние мужа, обманчиво веселое и добродушное, но это только на поверхности, а на самом деле в нем пульсирует чистый ток. И тут уж как повезет, прорвется ли разряд или вдруг потухнет, не достигнув жестоких значений. Поэтому я стою рядом и ищу момент, когда можно будет уйти. Нужно выцепить правильную секунду — когда Дима переключит внимание на другое и не успеет вновь вспомнить обо мне. Это трудно, но я научилась.

И пока рано. Я вижу, как он не глядя заводит ладонь назад, чтобы ткнуть в мою сторону.

— Я до нее не знал, что такие суки бывают, — Диму тянет на откровения от выпитого, и он начинает театрально кривляться, как делает каждый раз, когда говорит гнусности обо мне.

Ему обязательно надо сильно нахмуриться или закусить нижнюю губу с оттяжкой, или наклонить голову вбок, заглядывая прямо в глаза. И сейчас он смотрит в глаза Паше, не отпуская его плечо, в которое впился крепкими пальцами. Дима считай держится за него и вбивает слова ему в лицо, с нервом и душком виски, что набрал приличный градус в его крови.

— Вернее, думал, что сук сразу видно! Ведь так? Хоть паранджу надень, блядь не спрячешь. А тут, смотри-ка, осечка.

Дима разворачивается в мою сторону и чуть отклоняет корпус, чтобы Паше было лучше меня видно. Он даже рукой проводит по воздуху, как на проклятом представлении, где я за экспонат.

— Не подумаешь же? — добавляет Дима и внимательно смотрит на Пашу, ожидая его реакции. – Скажи? Никогда в жизни не заподозришь, сама чистота, чтоб ее! Я тебе по секрету скажу, если ее раздеть догола, все равно останется мисс невинность. Я на это и повелся, как последний идиот!

Паша все-таки реагирует. Я различаю, как сгущается его взгляд и проглядывают нотки презрения. И он чувствует это сам, отрывая взгляд от Димы. Ему нужно выдохнуть и он смотрит на меня. На мое лицо, хотя не хотел делать это по чужой указке. И под столь мерзкие слова.

Я же стараюсь сохранить лицо и никак не спровоцировать Пашу. Прячу все эмоции, как можно дальше, и отвечаю ему ровным взглядом, хотя он, конечно, не верит в мою насквозь фальшивую игру. И он медленно выдыхает, сбрасывая нечеловеческое напряжение.

Оно колет наши пальцы.

— Так что скажешь? — Дима усмехается и снова по-дружески бьет Пашу по плечу, а я вижу, как его фамильярный жест отпечатывает у того на лице, у Паши ходят желваки. — Тебе можно, приятель, говори как есть, не стесняйся. По тебе видно, ты в бабах отлично разбираешься, многих ведь попортил…

Дима смеется пьяным смехом, который выше моих сил. Я все же прикрываю глаза и до боли сцепляю кулаки, хотя понимаю, что Паша замечает каждый мой жест и ему только хуже так. Но я даю слабину на мгновение, всего на мгновение, чтобы чуть выдохнуть и прийти в себя. А когда открываю глаза, вижу Диму прямо перед собой. Его крепкая ладонь вдруг сковывает мой локоть и грубо дергает на себя.

— Дмитрий Олегович, — отзывается Паша, но муж резко отмахивается от его официального тона.

— Заткнись, Паш! Мне сейчас Олеговичей не надо, без того тошно. Лучше скажи мне, на сколько тянет эта сука? Я вот девятку дал, когда в первый раз увидел.

Его несет, как не несло давно. И в его злых хозяйских руках я угадываю чертовы банковские нули, которые он сегодня потерял. Другой причины быть не может. Мне иногда кажется, что Дима только за тем и держит меня при себе, чтобы долго не искать на ком сорвать злость.

— И добавил последний балл, когда поимел, — Дима грязно раскатывает слова на языке.

И вновь дергает меня, из-за чего я шумно выдыхаю сквозь зубы.

— Дима, ты пьян, — Паша проходит по самой границе и заслуживает сосредоточенный взгляд мужа, который не смотря на все “не стесняйся” и “тебе можно” не ожидал такой вольности. — Не нужно, ей больно…

— Что? — Дима поднимает брови и останавливается, оставляя руки на моем теле, но корпусом разворачивается к Паше. — Не нужно?

Нет. Нет.

— Ты сказал "не нужно"?

— Я не только водитель, но и охранник Ольги, — спокойно отвечает Паша, не дрогнув ни одним мускулом. — Еще чуть, и меня можно увольнять.

Дима молчит, сверля Пашу рентгеном босса, так что можно почувствовать как крутится в сгустившемся воздухе монетка, которая может упасть на любую сторону. Либо обойдется, либо нет.

Да, вот-вот, последний оборот…

— Будут синяки, — Паша осторожно указывает подбородком на руки Димы, которые грубо держат меня. — А это штраф.

— Ты, я смотрю, любишь свою работу, — усмехается Дима.

— Больше жизни, — Паша усмехается ему в ответ, и мне страшно смотреть на это.

Он так рискует. Хотя я уже знаю, что Паша умеет разговаривать с любым Дмитрием, откуда-то знает, какую шутку тот сейчас оценит и где проходит красная линия дозволенного.

— К тому же у Ольги завтра важная встреча. Запястье, — он указывает на место захвата мужа. — Будет видно, если ты продолжишь.

Еще один оборот.

— Ты же умеешь пользоваться тоналкой? — Дима спрашивает меня с ублюдской улыбкой и встряхивает, чтобы я не тянула с ответом.

— Умею.

— Значит, я могу продолжать?

— Дима, я не понимаю, что на тебя нашло...

— Ненависть к тебе на меня нашла. Все как обычно, милая.

Он смотрит мне в глаза так глубоко, что мне хочется закрыться. И не за тонкими веками, а за чем-нибудь прочным и тяжелым.

— Ладно, к черту! — Дима отпихивает меня в сторону, больше наигравшись, чем приняв трезвые доводы, и подзывает Пашу ближе взмахом ладони. — Пошли бухать.