Глава 20

ДМИТРИЙ

Что с ней?

Она смотрит прямо в глаза. Не сквозь, обдавая презрением, а именно на меня. И говорит ровным уверенным голосом.

Говорит о Стасе. О том дне.

До меня постепенно доходит смысл ее слов и я на тупом повторе прокручиваю их в голове еще раз. Та раскалывается от всего дерьма, что я выпил и принял, но ее фразы гудят поверх блядского шума.

— Ты сопротивлялась?

— Да, на мне были синяки… Не знаю, как ты не заметил.

Не знает? Блять, она не знает?!

Я первые дни к ней вообще не подходил, чтобы не приложить ее голову об стенку со всей силы. Я уехал, бухал и трахал всё, что двигается. Одной шлюхе пришлось отстегивать огромные отступные и улаживать скандал в отеле. Девке не повезло, она оказалась до скверного похожа на Ольгу и я отпустил себя, изощренно проделал с ней всё, что пришло на ум под коксом. Секса грязнее у меня не было никогда, самого тянуло блевать от одних воспоминаний еще неделю.

Хотя всегда знал за собой правду — я жестокий сукин сын, но Оля познакомила меня с новым уровнем. Я оказался гнусным и поехавшим сукином сыном.

С этой правдой и живу.

Но сейчас какого-то хера легче. Смотрю на нее и не вижу красную тряпку. Живое напоминание, как на мне оттоптались и с пьяным весельем прокатились на члене моего друга. Почти, он не успел вставить… Я стащил его с нее и тут же пристрелил, а потом резко развернулся и свалил, чтобы не выстрелить еще раз.

Уже в нее.

Красный закат перед глазами полыхал так, что я мог.

— Хотя да, — Ольга нарушает повисшее молчание первой. — Синяки успели зажить, когда ты появился.

— Я трахнул тебя, — это я помню ярко, оглушающей вспышкой из прошлого, до деталей. — Ты мне слова против не сказала.

— Я испугалась, — она кивает и переводит взгляд на свои пальцы, которыми до сих пор держится за мое запястье, — у тебя рубашка была в крови…

— Я подрался.

— … манжет оторван с мясом. Я впервые увидела тебя таким.

— Каким?

— Каким ты стал с тех пор. Но тогда был самый первый раз, как знакомство с тобой новым. Оно мне трудно далось, — она порывается закрыть лицо руками, но делает над собой усилие и остается передо мной без преград, даже глаза не прикрывает. — И ты не хотел ничего слышать, запретил даже упоминать тот день и произносить его имя вслух. Я не понимала почему, я так хотела с тобой поговорить, мне нужно было выговориться и обнять тебя, как мужа. Сильного, надежного, ты ведь спас меня от него в тот вечер...

Она проводит большим пальцем по моей коже и внутри чиркает яркая искра.

— Но ты начал творить страшные вещи, если не со мной, то вокруг, и я закрылась. Научилась кивать, научилась ненавидеть тебя, когда ты сделал это со мной на том диване. Помнишь? — она поспешно отмахивается, пугаясь собственного вопроса. — Правда, меня не хватило надолго. Невозможно жить бок о бок с тем, кого презираешь всем сердцем, так только скорее сойдешь с ума. И я выбрала безразличие, вырастила его в себе по крупицам и смогла со временем не замечать всего того, что происходит вокруг.

Меня всегда бесило именно это. Как будто ей плевать… Как неживая кукла, которую нужно хорошенько встряхнуть, чтобы добиться малейшей реакции.

— Ты прав, мне нужно лечь, — неожиданно произносит она и переносит ладони на подлокотники, собираясь с силами, чтобы оттолкнуться. — На первом этаже есть спальни?

— Нет, только на втором.

Жена кивает и опускает лицо, на котором тут же проступает сильная усталость. Беру ее и отношу наверх, в “нераспечатанную” спальню. Я ни разу здесь не ночевал, но собирался завалиться и поэтому дом приготовлен. Кровать заправлена и хрустит свежими простынями. Рывком сбрасываю на пол покрывало и опускаю Олю на матрас. Зависаю, потому что не могу отвести глаза от ее красивого лица и фигуры… Она кажется совсем маленькой на огромной кровати.

— Нужно проветрить, — иду к окну и открываю его настежь.

А когда возвращаюсь назад, хочу пройти мимо, оставив ее, но вместо этого падаю на другой край и растягиваюсь во весь рост. Я вымотался и мысли ворочаются с трудом. И я гоню их прочь, там слова жены и наше прошлое.

Хотя накрывает потихоньку. Крадется холодком…

— Скажи хоть что-нибудь, — отзывается Ольга.

Она лежит ко мне спиной и не двигается. Это делаю я, подтягиваю себя вплотную к ней и крепко обнимаю, подгибая под себя и смыкая ладони у нее на животе. Она не сопротивляется, но аккуратно отворачивает лицо, будто боится, что я начну целовать ее.

— Я привык думать, что ты грязная шлюха, — говорю как есть. — Это не вырвешь сразу. Но я хочу верить тебе.

— Не надо, Дима, — она ловит мою ладонь, которая поднимается чуть выше. — Пожалуйста.

— Я противен тебе?

— Я не знаю…

— Как можно не знать? Что ты чувствуешь сейчас? Тебя тошнит от моих прикосновений?

— Мне трудно, — она говорит слишком тихо, и я разворачиваю ее в руках, заглядывая в лицо. — Дима… Мы можем поговорить потом?

— Ты когда-нибудь изменяла мне? — зажимаю ее подбородок между пальцами, чтобы не дать вновь отвернуться. — Трахалась с другим?

— Нет, Дима. Никогда.

Я вглядываюсь в нее и вновь хочу верить. Блядство! Я сейчас готов поверить в любую херню! Я вижу ее, как прежде, как пелена падает с глаз и я вспоминаю, как сумасшедше любил ее и хотел сделать самой счастливой.

Моя. Я взял ее первым и сделал своей. Мечтал о ней.

А теперь? Она может не отвечать, я вижу, что ей тошно в моих руках. До судороги.

Выпускаю ее из рук и резко встаю с кровати. Мне нужно на выход, подальше от нее, потому что я ни черта не контролирую и не знаю, как отреагирую в следующую секунду. И мне нужно что-то сломать… Раскрошить на мелкие куски!

Сука!

Она не врала? Не изменяла? Да?!

Ничего не заслужила…

Всё сам. Собственными руками.

Столько лет!

Я просыпаюсь от звонкого шума и вижу, что вернулся на первый этаж. Смотрю на пол и запоздало понимаю, что на автомате сорвал первую попавшуюся полку. Перебил какое-то стекло.

Мало.

Со всей мощи вбиваю в стенку кулак, а потом проваливаюсь в слепой раж, и наношу удар за ударом, без передышки. Бью и бью, пока не слышу ее встревоженный голос.

ОЛЬГА

Он разбил руки в кровь. Изувечил.

Дима отшатывается от меня, когда я подхожу ближе, и следом обессилено скатывается вниз. Он практически падает на пол и спиной прижимается к стенке, часто дышит и бросает руки на колени. Выставляет их перед собой, а с них стекают тягучие алые капли.

— Лед не нужен, — кидает он ледяным тоном. — Ничего не нужно.

— Хорошо, — я рефлекторно киваю, чтобы он не подумал, что я собираюсь спорить.

Но уйти не могу. Опускаюсь на колени рядом с ним и стараюсь угадать его мысли. Он выглядит загнанным и обозленным, жгучим штормом по лицу гуляет черная тень и заставляет его то и дело кривиться. Пару мгновений Дима даже не замечает, что я совсем близко, а когда поднимает на меня глаза, замирает и болезненно выдыхает.

— Почему ты здесь? — спрашивает он.

— Что?

— Какого хера ты здесь?! Я не звал тебя, не тащил…

Он хочет ещё что-то добавить, но сбивается и не находит подходящего слова. Оно ускользает от него, и Дима машинально сжимает кулаки.

— Не надо, — не могу промолчать, ведь видно, что ему по-настоящему больно. — Не делай так.

Я осторожно протягиваю к нему ладонь и касаюсь запястья. Простое легкое прикосновение, чтобы отвлечь.

— Ты не обязана, — тут же отзывается Дима. — Иди.

Я поднимаюсь на ноги и правда ухожу, поворачиваю к столовой и иду к холодильнику. Всё-таки достаю пачку льда и возвращаюсь к мужу, который не пошевелился ни на миллиметр. Он проваливается глубоко в свои мысли и не реагирует на мои манипуляции первые мгновения. Только кривится, когда я прикладываю лёд и легонько нажимаю, чтобы пачка не упала.

Я сижу напротив него и держу лёд, чувствую его заострённый взгляд на моем лице.

— Ты мог повредить руки, лучше позвонить Рудову, пусть…

— Не хочу никого видеть.

— Дима, это не шутки.

— От переломов не умирают. Это я точно знаю.

Да, он ломался много раз. Буйное прошлое, в котором были уличные драки, спортивные состязания и криминальные разборки. На его массивном теле полно шрамов, которые я заучила как дорожную карту. Знаю каждый поворот и изгиб, первое время не понимала, как он вообще остался жив. Может, поэтому у меня никогда не получалось его презирать всем сердцем. Бояться, да, но ненависти всегда мешало понимание через какую мясорубку в своей жизни он прошёл.

Он очерствел и стал жестоким, пока пробивался наверх. И выучился четко делить людей на своих и чужих. Для первых все, вторых в утиль. А я попала в разрез, не туда, не сюда. Он не смог выбросить меня из жизни или вообще пристрелить, как предателя, но и простить никак.

Дима живет в мире, где никто никого не прощает. И надо каждую секунду держать удар, иначе съедят.

— У меня есть сын, — неожиданно произносит он на выдохе. — Ему пять лет уже, живет с матерью в другом городе.

— Я знаю, Дима.

Он с легкой усмешкой кивает и на мгновение прикрывает глаза.

— Она мне никто, была любовницей недолго, чтобы ребенка сделать. Я выбрал ее для этого, когда понял, что с тобой не заведу… не смогу. Купил дом и перевез их туда.

Обычная история. У мужчин с достатком Димы почти всегда две-три семьи, об этом не задумываешься, но очень быстро узнаешь, когда попадаешь в их мир. Он устроен именно так. Точка.

— Как зовут мальчика? — спрашиваю.

— Андрей.

— Красивое имя, — я отворачиваюсь, не в силах спрятать эмоции по-другому, странный разговор чиркает по нутру и задевает глубоко спрятанный от самой себя нерв. — Я всегда боялась, что ты захочешь ребенка…

— Боялась, что отберу?

— Да или что-то в этом роде… Боялась давать тебе такую власть надо мной.

— Я монстр, да? — Дима усмехается ярче и на грани здорового.

На мгновение проступает его фирменное гадкое веселье, которое обжигало меня столько раз, но сейчас он насмехается над собой, а не мной. И почему-то от этого не легче.

Он же не чужой… В любом случае. Нас связывает столько всего, что тесно в груди и каждая секунда наедине с ним колет пальцы странным напряжением. Я ведь знаю его, как ни один другой человек. Если Дима кому-то и открывался, то мне.

— Ты бываешь им, — я смотрю ему в глаза и говорю, как есть. — И даже сейчас я смотрю на тебя и думаю, а вдруг опять, вдруг вернется…

— Нет, — Дима уверенно качает головой, — не вернется.

Он резковато разворачивает ладони и перехватывает пачку льда. Следом отбрасывает ее в сторону и сжимает мой локоть, подтягивая меня к себе. Я за мгновение оказываюсь в его осторожных объятиях и утыкаюсь лицом в шелковую рубашку. Дима медленно проводит пальцами по спине, выкручивая реальность наизнанку. Я не понимаю, что происходит и не знаю, что делать с собственным телом.

Я не хочу чувствовать другого мужчину. Не Пашу. Но из далеких дней поднимаются счастливые воспоминания, когда Дима был также нежен и трепетен. Я успела забыть и зачеркнуть их… Он сто лет не был таким со мной.

— Ты напряжена, — отзывается Дима и дает мне чуть отстраниться. — Ольга?

— Я не могу так. Я знаю, ты мой муж, но мне не по себе от твоих прикосновений.

Я обхватываю его руку и увожу ее прочь с моего тела, после чего отодвигаюсь подальше. Дима внимательно следит за моими жестами и ничего не делает, хотя хмурится. И с трудом сдерживает хозяйскую натуру.

Дима все-таки разрешает мне позвонить Рудову, который выполняет роль нашего семейного доктора, и уже через двадцать минут тот появляется на пороге. С высоким помощником и массивным мужчиной из охраны мужа. Последний, видимо, набился в попутчики, чтобы поговорить с боссом. Я ловлю его прохладный взгляд и пытаюсь поймать следом его настроение.

Я ведь не знаю, что с Пашей и что происходило на лестничной площадке после того, как Дима меня забрал. Но охранник смотрит на меня обычным взглядом подчиненного, и мне становится спокойнее.

— Что с моим водителем? — я решаюсь на прямой вопрос и указываю мужчине на кресло, чтобы он не ждал на ногах. — Вряд ли доктор управится быстро, там не одна царапина.

Рудов увел Диму в ванную комнату на первом этаже и послал своего помощника за второй сумкой в машину.

— С Пашей? — охранник собирает морщины на лбу и опускается в предложенное кресло, широко расставив ноги. — Наверное, домой поехал.

— То есть никаких приказов на его счет не было?

— Нет…

Я боялась, что Дима что-то написал или сказал в трубку, пока я не видела. Ведь Паша ослушался его приказа и попытался вывезти меня, в чем признался моему мужу в подъезде. Он звучал убедительно и сумел подать скверную выходку, как что-то само разумеющееся, да и репутация Паши подсказывает, что он мог так поступить. Спрятать и укрыть слабую женщину.

Просто слабую… необязательно любимую.

И потом он несколько лет рядом, работает на меня и сопровождает почти каждый день. Я не чужая ему в любом случае.

Я собираю эти доводы, чтобы дышать ровнее. Дима не должен заподозрить, Паша поступил как достойный мужчина, пусть как мой приятель, но не любовник. Пусть думает так, только так.

Это логично. Нужно самой в это поверить…

Глубоко внутри я все-таки жду нового прилива. Отчетливо вижу перемену Димы, но боюсь поверить, что это надолго. Не хочу жестоко обманываться и оказаться неготовой, когда его вновь накроет. И я вздрагиваю всем телом, когда слышу голос мужа. Дима зовет меня, и я машинально киваю охраннику, зачем-то извиняясь, что мне придется отлучиться и оставить его одного, и иду в ванную.

— Ольга, вот я подготовил лекарства, — Рудов ловит меня у дверей и показывает на столик, где разложил упаковки.

Он подробно рассказывает, что и когда надо будет дать мужу. Я киваю, запоминаю и попутно думаю, что Дима запретил присылать сюда медсестру или кого-нибудь из персонала. Он действительно не хочет никого видеть и только неутихающая боль заставила вызвать врача.

После я строго указываю охраннику на дверь, иначе на него спустят собак за одну попытку постучаться, и провожаю гостей за порог. Через пару минут, когда стихает рычание дизельного мотора, я вновь оказываюсь с мужем в большом доме один на один.

Снова никого. И звонкая тишина.

И пакеты на кухонном острове. Наверное, охранник принял доставку, пока я слушала Рудова. Я заказала продукты из гипермаркета, чтобы приготовить обед, и несколько блюд из их кулинарии на случай если Дима не сможет ждать. Я разбираю бумажные пакеты на автомате, заполняя двухдверный холодильник, а в мыслях кручу сложившийся тупик.

Мне нужно сообщить Паше, что со мной всё хорошо, а я не знаю как. У меня нет сотового, который потерялся еще в баре, просить у мужа телефон я не стану. Я не умею удалять так, чтобы не осталось следов. Дима каждое стертое сообщение достанет, если у него закрадется легчайшее сомнение. По той же причине я боюсь использовать интернет в доме и ноутбук в кабинете.

Лучше подождать?

Не горячиться и не паниковать. Паша узнает о вызове Рудова и сможет деликатно и красиво выведать, что происходит в доме. В конце концов, пострадал Дима, а не я. И сколько мы здесь пробудем? Не вечность же...

— Я голодный, — Дима входит в столовую и направляется ко мне. — Ты заказала, да?

— Я поставила в микроволновку, надо только кнопку нажать.

— Отлично.

— Или давай я? — смотрю на его перебинтованные руки и чувствую фантомные уколы в своих пальцах.

— Я не беспомощный.

Дима тыкает в дисплей и облокачивается на столешницу, переводя тяжелый взгляд на меня. Я же отворачиваюсь к раковине, в которую закинула болгарский перец и лук. Я решила приготовить пасту, так что мне нужно еще достать блендер, миску поглубже и проверить не забыла ли я заказать сливки…

— Не хочешь разговаривать со мной? — отзывается Дима.

— Что? … Почему?

— У тебя это на лице написано. Красной строкой горит.

Звонко щелкает микроволновка, и Дима достает тарелку. Он проходит с ней к барной стойке и забирается на высокий стул.

— Ты до сих пор молчишь, — напоминает он после паузы.

— О чем ты хочешь поговорить?

— Не знаю… О чем разговаривают муж и жена? Может, начнем вместе вспоминать?

Я слышу, как он спускается со стула и идет к холодильнику. Потом опять к микроволновке. Не сразу, но я понимаю, что он разогревает порцию для меня. Дима аккуратно обхватывает мой локоть и кивает в сторону стойки.

— Тебе тоже нужно поесть, — говорит он и подталкивает меня вперед. — Оставь эту готовку, к черту ее.

Он подводит меня к стойке и ставит вторую тарелку передо мной, и стоит над душой, пока я не забираюсь на стул.

— Я уже не помню, о чем разговаривают муж и жена. Или даже не знаю. Мы почти не жили нормально...

Господи, зачем я все это говорю? Чего я добиваюсь?

А он?

— Ты хочешь всё исправить? — мне кусок не лезет в горло и я бесцельно вожу вилкой по ризотто, хотя всему виной беспокойная волна, что потихоньку поднимается внутри.

Он действительно хочет всё исправить? Вернуть назад и переиграть как партию?

Если Дима влюбится в эту идею, то наши отношения вернутся к мраку молниеносно. Я не смогу подыгрывать ему, где-то вовсе начну сопротивляться, и он опять включит каток. Он ведь не умеет по-другому.

— Я хочу попробовать, — Дима хмуро смотрит на мои безуспешные попытки поесть. — Оль, ты сильно похудела…

— Это уже давно.

— Рудов беспокоится, он говорил мне раньше, но я не слышал. Не замечал.

— Не надо, Дима, пожалуйста, — я отбрасываю вилку, не в силах больше терпеть театральную постановку по мотивам счастливого семейного обеда, и опускаю лицо в свои ладони. — Я не знаю, как это работает в твоей голове, словно можно перескочить одним махом… От скандалов к идиллии. Вчера ты рвал на мне одежду и называл шлюхой, а сегодня повысил до жены, о которой нужно заботиться.

— Ольга.

— Я не умею так, я не робот, чтобы переключаться туда-сюда. Нет…

Я замолкаю и пытаюсь привести дыхание в порядок. Меня прорвало, и я боюсь, что произнесла лишнее.

— Тебе нужно поспать, — отрезает он. — Завтра будет другой разговор.

— А если я не хочу спать? — я поднимаю на него глаза и встречаю напряженный неласковый взгляд. — Или я обязана лечь?

— Делай, что хочешь.

— Я могу уехать?

— Нет, это ты не можешь. Я хочу провести время вместе.

Я ухожу в спальню и пытаюсь заснуть во второй раз. Сперва то и дело беспокойно открываю глаза, потому что боюсь, что придет Дима и… Я даже не знаю, что “и”, именно поэтому не могу заснуть битый час. Но потом усталость берет свое, и я отключаюсь, проваливаясь даже не в сон, а в черное забытье.

Напрочь.

Просыпаюсь толчком, не сразу понимая, где нахожусь. Я сижу в кровати и смотрю по сторонам, вспоминая, что со мной происходит. Чужая спальня сбивает с толку в первое мгновение, и я трачу пару минут, чтобы сделать простейшие выводы — что я по-прежнему в загородном доме и что успело стемнеть.

Да, на часах почти двенадцать.

Я поднимаюсь с кровати и иду в ванну, дверь которой находится прямо в комнате, но не нахожу внутри ни полотенец, ни шампуня. Что ж… Все равно выходить. Я не хочу закрываться в одной комнате, в которой даже замка нет, не хочу провоцировать Диму и не хочу больше сидеть в тесной коробке.

Это как лишнее напоминание о том, что мне приказали оставаться на одном месте.

Я спускаюсь на первый этаж, не встречая мужа, и выхожу во двор. Нахожу беседку и сажусь в угол, обнимая большую подушку с бахромой, и сама не замечаю, как за мгновение замыкаю все мысли на Паше. Я уже скучаю и на грани ломки, мне плохо без него и хочется ощутить прикосновение его теплых и сильных рук, услышать низкий ласковый голос, творящий животную магию с моим телом и образами в моей голове.

Меня шатает от нежности к похоти.

Даже сейчас. Я думаю о нем и сталкиваю в голове реалистичные картинки того, как он был трепетен и обещал защитить, и того, как уверенно и жестко брал, сминая мое дрожащее тело. Я никогда в жизни не испытывала то, что узнала благодаря Паше. Он открыл неизвестные мне краски жизни и с невероятной щедростью дал прочувствовать каждый оттенок и полутон. Ярко, всецело и подчиняюще прекрасно.

Я не могу без него.

И я надеюсь всем сердцем, что он не изводит себя ужасными мыслями и гадкими предположениями. Конечно, Паша сейчас в подвешенном состоянии и вынужден ждать, когда Дима отпустит меня. Ему чертовски трудно сейчас, я уже знаю его мужской характер и могу представить, как мучительно он переживает собственную беспомощность и невозможность хоть что-то исправить.

Но нужно перетерпеть. Нам обоим. Выдержать и дождаться другого шанса.

Я начинаю замерзать и возвращаюсь в дом. Проверяю другую ванную, и, к счастью, на первом этаже есть всё необходимое. Я принимаю душ и стою под массирующими струями очень долго, ловя долгожданную тишину в голове. Внутренние голоса берут передышку и я забываюсь, а, когда выхожу из кабинки, сталкиваюсь взглядами с Димой.

Он стоит в двух шагах в одних джинсах и неотрывно смотрит на меня. За его спиной распахнута дверь, которую он не стал закрывать, и я не знаю, как давно он здесь. Дима сокальзывает взглядом ниже и я рефлекторно прикрываюсь руками. Выходит нервное движение, больше напоминающее судорогу...

Дима никак не реагирует, делает шаг в сторону и срывает с крючка большое полотенце. Он подходит вплотную, и я протягиваю ладонь, чтобы взять полотенце, но он решает по-другому. Муж игнорирует мой жест и делает последний шаг, а потом накидывает полотенце на мои плечи самостоятельно и начинает медленно растирать, закутывая в махровую ткань.

— Дима, — пытаюсь выставить руки, но он перехватывает мой выпад и наталкивается на меня всем телом.

— Я был не прав, — произносит он посаженным голосом. — Ты это хочешь услышать? Мне обязательно произнесли вслух? Что был мудаком и творил вещи, о которых теперь сожалею? Это, да? По моим глазам не видно? Не видно, как мне херово?

Я стою перед ним и ловлю жаркие волны, исходящие от массивного тела. Дима возвышается надо мной и мне чудится, что я проигрываю и постепенно прогибаюсь под него всё ниже. Или это он уводит меня вниз, нажимая сильнее и стягиваю руки вокруг моей талии. Я угадываю его стальные пальцы через плотную ткань и чувствую в них мужской голод по плоти. Он едва контролирует себя и часто дышит, стараясь смотреть в глаза, но проигрывает и уводит затуманенный взгляд на мои губы и оголенное левое плечо.

На него капают капельки воды с волос, и они на мгновение зачаровывают Диму. На мгновение… А в следующее он тянется ко мне, и я понимаю, что он хочет поцеловать мое плечо, собрав эти капельки жесткими губами.

— Нет! — отчаянным рывком разворачиваюсь в его руках и замираю в полуобороте, потому что дальше не пускает его жесткий захват.

Я запуталась в полотенце, которое теперь напоминает надежные канаты и стягивает тело на излом, и руках мужа.

— Не трогай меня, — я рвусь и все же ищу пространство между нашими телами. — Отпусти, мне больно…

— Ты сама себе делаешь больно. Успокойся.

— Я не могу, когда ты так близко.

— Оля, я твой муж.

— Нет, — качаю головой, как заведенная, — нет…

— Что нет?

— Я не хочу быть твоей женой.

Дима реагирует так, словно получил звонкую пощечину. Он замирает на секунду, а потом сгущает взгляд и смотрит сквозь меня, выдыхая злость, что полыхнула от прозвучавших слов.

— Тогда чего ты хочешь? — спрашивает он холодным тоном.

— Отпусти меня, Дима. Вообще. Просто отпусти, дай мне жить своей жизнью… Без тебя.

В его глазах ярко горит “нет”.

Он не произносит его вслух и продолжает вглядываться в меня. Он удивлен… поражен, словно я произнесла совершенно дикую и немыслимую вещь. Ведь ничего не предвещало…

— Дима, — я зову его и вновь пытаюсь отодвинуться, мягче и спокойнее, без истеричного рывка. — Ты слышишь меня?

— Слышу. Ты боишься?

Муж не отпускает, и все мои движения на свободу ударяются об его лютую силу как об бетонную стенку. Ничего. Он, скорее всего, даже не прикладывает усилий, чтобы удержать меня на месте.

— Боишься меня?

— Иногда.

— Сейчас? Меня интересует сейчас, Ольга.

Дима разворачивает меня в своих руках и мы вновь оказываемся лицом к лицу, я дышу его горячими уверенными выдохами и угадываю, как по груди разливается жар от его крепкого тела. Он делает шаг, продавливая меня, и в поясницу упирается полка-поручень.

— Ты вырываешься и бьешься, — продолжает Дима. — Чего ты боишься? Думаешь, я могу что-то сделать с тобой?

— Нет.

Я качаю головой и сама не знаю, что значит мое “нет”. Это ответ на его вопрос или мольба?

— Тогда почему ты так напряжена? Я же чувствую…

— Ты сказал, что это не вернется. Что больше не будешь.

— Но ты не веришь. Ты ждешь… Чего ты ждешь от меня?

— Ничего, Дима, ничего.

— Нет, я хочу услышать правду, — он резким рывком опускается ниже, обхватывая меня, и подсаживает на полку, а следом нажимает корпусом и раздвигает мои ноги.

Он не проходит последние сантиметры и переносит ладони на стену, вбивая пальцы в плитку рядом с моей талией. Он возвышается надо мной и неотрывно смотрит на лицо, а я не знаю, куда деть руки. Полотенце упало с плеч, но я не решаюсь трогать его, вообще двигаться, чтобы не соприкасаться с мужем обнаженными телами.

— Боишься, что ударю тебя?

Я ежусь от его голоса, неживого, стального, и вновь качаю головой. Я действительно не боюсь. Чувствую его и понимаю, что он не замахнется и не сделает этого. Дима позволял себе пощечины, но каждый раз это была огненная вспышка, которая опаляла всё его нутро.

— Значит не этого, — Дима кивает и рвано выдыхает, задевая потоком мои влажные волосы. — Что трахну? Это, да?

Я перестаю прятаться, приколачивая взгляд к его переносице, и смотрю ему в глаза. Господи… У меня перехватывает дыхание, потому что я оказываюсь не готова к столь пронзительному и открытому взгляду. Он ничего не изображает и не кривляется, проглядывает оголенный нерв, и я вижу, что ему ничуть не легче, что он сам не знает как выйти из заколдованного круга. Проигрывает собственной природе и лишь сдерживает самые гадкие и ужасные порывы.

— Думаешь, я способен? — ему становится сложнее говорить, когда я смотрю в его глаза, и слова начинают царапать горло, кадык так и ходит туда-сюда. — После всего, что сказал и понял… Просто скажи мне, что у тебя в голове? Мне нужно знать. Чего ты ждешь? Что я сорву полотенце и натяну тебя до упора? Или заставлю сосать…

Я зажимаю его рот рукой. Мне не так плохо от противных слов, я слышала от него и хуже, как от его дрожащей интонации.

Он издевался надо мной, а теперь изводит себя. Переключил стрелку и только всего.

— Тебя несет, Дима. И именно этим ты меня пугаешь. Я боюсь, что ты доведешь себя и перестанешь контролировать. Снова натворишь дел, о которых будешь жалеть всем сердцем. Давай притормозим… Просто остановимся на мгновение.

Я слишком рано заговорила о расставании. Не вовремя. Кинула сухое полено в адский огонь, который он без этого сдерживает с трудом.

Дима хмурится и прикрывает глаза, ища равновесие за закрытыми веками, а я вдруг подаюсь неясному порыву. Протягиваю к нему вторую ладонь и мягко провожу по небритой щеке. Дима рефлекторно тянется к моей ласке и через мгновение утыкается лицом мне в плечо, замирая. Я же веду пальцами дальше и поглаживаю его короткие жесткие волосы. Перебираю их и не знаю, что делать со слезами, что выступают помимо моей воли. Я не понимаю, что чувствую. Дикий коктейль из сталкивающихся противоположных эмоций.

— Я не монстр, — шепчет Дима, касаясь губами моего виска. — Я убивал и ломал, я знаю, но… С тобой я хотел быть другим. Я забыл об этом.

Я тоже так много забыла. Я ведь знаю, почему он выбрал в жены именно меня. Чистый светлый уголок в его мрачном жестоком мире. Куда можно прийти и снять всю броню, выдохнуть полной грудью и не ждать удара. Шторма или штурма.

Только я ударила его больнее всего, в самое незащищенное и слабое место.

То есть он так решил из-за Стаса…

Дима всегда был скор на выводы. Он принял меня за другую в первые встречи, записал в список девиц, что крутятся в хлебных местах, где отдыхают крутые мужики и ищут на чьи колени опустить свою попку. Со мной злую шутку сыграла красота, я была молодой и обаятельной, смотрела на мир наивными глазами, а именно такие глаза больше всего любят мужчины. Дима потом признавался мне, что не полез ко мне сразу, потому что хотел продлить кайф, хотя привык брать сразу, а не ломать романтические комедии.

Но он как-то опрокинул два шота в баре, а потом заехал за мной и пообещал сюрприз. Он захотел показать свой новенький пентхаус, куда можно было попасть только с помощью ключа и кода, который он ввел прямо в кабинке лифта.

— Он привезет сразу ко мне, — усмехнулся тогда Дима и вжал меня в стенку кабинки. — У нас мало времени, малышка.

Очень мало.

Он сделал всё так быстро, на грани насилия… Я лишь царапнула его запястье до крови от неожиданности, но не стала сопротивляться. Хотя он сделал мне больно, Дима не ожидал, что я окажусь девственницей, и вошел резко и размашисто. Замер на секунду, пробивая удивленное осознание сквозь принятый алкоголь и животную жажду, и все же продолжил. Нагнул меня ниже и жестко поимел.

— Сколько тебе лет? — первый его вопрос после того, как он внес меня в пентхаус и усадил в кресло.

Он вбил ладони в подлокотники и навис надо мной, сверля нетерпеливым взглядом.

— Я же говорила… Двадцать два.

Это заняло пару минут, но он поверил мне. Состыковал то, к чему привык, и то, что видел перед собой.

Меня.

Я осталась у него на ночь и могла наблюдать, как по крупицам меняются его жесты и манера речи. Он отпускал себя, понимая, что я никогда не играла роль недотроги или трепетной дурочки, а действительно впервые подпускала к себе мужчину так близко. У меня не было никакого блока или прочей психологической глупости, я даже никогда не задумывалась, что куда-то опаздываю и что уже пора, я жила своей жизнью и была счастлива, когда встретила Диму. Я тогда впервые почувствовала, что с этим мужчиной я хочу. Именно с ним.

Я столько лет не вспоминала об этом. Как в другой жизни…

И я помню, как Дима ласкал и тягуче целовал меня вечером, стараясь перекрыть еще свежие воспоминания того, что позволил себе в лифте. Мы лежали в большой кровати, и он гладил мои плечи и шептал грязноватые нежности, в которые прятал извинения. Он вообще не умеет просить прощение, но иногда важные слова можно прочитать между строк или в тембре его посаженного голоса.

Он тогда много говорил и спускался ниже и ниже. Первый в жизни настоящий оргазм я испытала, чувствуя его горячий язык внутри себя. Он не взял меня больше в тот день, но заласкал до сладких судорог, которые расходились эхом по его массивному телу. Он так крепко обнимал меня, боясь отпустить на миллиметр, и водил языком по моей коже. А я могла только постанывать и запоздало перехватывать его умелые руки, не в силах больше принимать их изощренную ласку.