Глава 25

У окна стоял генерал.

Высокий темный силуэт почти сливался с ночной тенью. Только серебряный набалдашник трости тускло поблескивал в полумраке, ловя слабый свет луны. Драконья голова на рукояти казалась живой, следящей за каждым моим движением.

Он стоял неподвижно, глядя в окно, в непроглядную тьму двора.

Спина прямая, напряженная.

Он выглядел так, словно чувствовал всю Академию даже ночью. Словно слушал биение сердец сотен кадетов. Словно вообще никогда не спал, потому что сон — это роскошь, которую не могут позволить себе те, кто держит оборону.

Молниеносный взгляд серых глаз упал на меня. Он не обернулся полностью, лишь чуть повернул голову, но я почувствовала этот взгляд кожей. Холодный, пронзающий, тяжелый.

— Тебе кто-то разрешал выходить из лазарета?

Голос прозвучал резко. В нем не было вопроса. Был обвинительный приговор: «Как ты осмелилась ослушаться приказа отдыхать?».

Я вздрогнула, и шрам на щеке болезненно дернулся.

— А… а вы почему здесь и не спите?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. Глупый. Дерзкий. Опасный.

На мгновение в коридоре повисла тишина. Даже ветер за окном, казалось, затаил дыхание.

Серые глаза генерала чуть сузились. В полумраке мне почудилось, что его зрачки на секунду стали вертикальными, звериными, прежде чем вновь округлиться. Словно он сам не ожидал, что ему посмеют задать встречный вопрос. Что кадет осмелится говорить с генералом на равных.

— Марш в лазарет, — холодно приказал он.

В его тоне не было места для дискуссий. Это был приказ офицера подчиненному.

Я опустила взгляд, чувствуя, как щеки горят от стыда и страха.

— Да, господин генерал.

Я послушно развернулась и пошла обратно.

За спиной почти сразу раздались глухой, ритмичный стук трости о камень и тяжелые шаги.

Тук. Тук. Тук.

Он шел следом. Я слушала неровный ритм его походки. Он ведь просто решил закрыть дверь в лазарет? Не так ли? Как только я войду?

Почему-то от этого стало одновременно страшнее… и спокойнее. Страх перед ним никуда не делся.

Передо мной был страшный человек, и я это знала. Я это видела собственными глазами, и до сих пор не могу развидеть. Он поставил перед строем одного кадета. Я сначала ничего не подозревала. Но потом… Он огласил приговор. За попытку дезертирства, за убийство гражданского лица, в чей дом он ворвался, чтобы спрятаться от погони, — смерть. И он тут же, не дрогнувшей рукой, привел приговор в исполнение перед всем строем.

Я помню, как гулко билось сердце, как все внутри дрожало, когда на землю плаца рухнуло пронзенное насквозь тело. Как меня замутило от одной мысли, что любая ошибка здесь может стоить жизни.

Громкий.