Глава 66

И в следующую секунду она исчезла из моих рук. Генерал выдернул ее у меня так же грубо, как и то письмо с королевской печатью.

Я даже не заметила, когда он подошел так близко. Его движение было быстрым, экономным, лишенным жестов. Он просто взял записку. Его пальцы, затянутые в черную кожу перчаток, сомкнулись на бумаге.

Он быстро пробежал глазами по строкам.

И я увидела, как меняется его лицо. Не ярость. Нет, ярость была бы проще. Ярость можно понять, можно переждать, можно подавить.

Нет.

В его глазах было нечто страшнее обычной ярости.

В них был очень тихий, очень страшный холод, который шел из глубины его серых глаз и распространялся по всему кабинету, замораживая воздух. Холод судьи, который понял суть преступления.

— Выбросить? — хрипло спросила я, стараясь держаться, как идеальный солдат.

Собственный голос показался чужим. Сухим. Чужим. Я хотела, чтобы он уничтожил это послание. Чтобы стер его из реальности. Чтобы прекратил эту пытку. Мне казалось, что я не выдержу такого напряжения. И сейчас взорвусь слезами и болью, которая не находила выхода столько времени. Той самой болью, которую я заталкивала внутрь, не позволяя ей убивать меня ежеминутно.

Генерал медленно поднял на меня взгляд.

В его глазах не было жалости. Не было сочувствия. Было понимание. Тяжелое, неудобное понимание того, что происходило со мной все эти месяцы.

И вдруг он спросил:

— Он всегда делал так после того, как причинял тебе боль?

Вопрос повис в воздухе. Я ожидала другого вопроса. Не такого личного. Не такого интимного.

У меня перехватило дыхание.

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось спазмом. Дрожь напряжения пробежала по всему телу, а я молилась, чтобы он ее не заметил.

Но, кажется, это и было ответом. Моя тишина кричала громче любых слов. Мой страх, моя дрожь, моя тошнота — все это было подтверждением.

В кабинете стало очень тихо. Слышно было только мое прерывистое дыхание и тихое тиканье часов где-то в коридоре.

Анкей Моравиа смотрел на записку так, будто держал в руках что-то грязное. Что-то отвратительное. Что-то, что нельзя просто выбросить, потому что оно оставляет след на коже.

И только сейчас я поняла: он злится не из-за цветов. Не из-за нарушения устава или дерзости графа. Он злится, потому что впервые увидел систему. Не вспышку жестокости. Не случайный срыв темперамента, который можно списать на стресс или характер. А систему. Механизм.

Систему, в которой любовь превращалась в поводок. В инструмент контроля. В клетку, ключи от которой он держал в своей идеально ухоженной руке.

Свою собственную систему воспитания, которой так гордилась Академия. Идеальные убийцы, вежливые, холодные, умеющие говорить ложь так, словно это правда. Те, кто пройдут любые допросы, солгут так мастерски, что этого никто не заподозрит. Нас этому учат в Академии.

Генерал медленно, методично смял карточку в кулаке. Бумага хрустнула. Звук был тихим. Куда более тихим, чем его рычание. Рокот, доносившийся из его груди, когда он был на пределе.

Он не разорвал ее. Не сжег. Он просто сжал, превращая изящные буквы в бесформенный комок, лишая их власти, лишая их смысла.

Белые лилии все еще лежали на его столе.

Красивые. Нежные. Почти свадебные.

И от этого становилось еще страшнее. Потому что теперь я знала: генерал Моравиа понял правила игры. И я молилась всем богам, чтобы он не решил играть в нее сам.