Глава 82

Музыка оборвалась так резко, словно кто-то невидимый перерезал струны смычком.

Последний аккорд повис в воздухе, дрогнул и растворился в звоне хрусталя, оставив после себя оглушительную тишину.

Я вдруг осознала, что всё это время почти не дышала. Легкие сжались, отказываясь принимать воздух, пропитанный дорогими духами и чужим любопытством.

Рука генерала все еще лежала на моей талии. Теплая. Тяжелая. Опасно надежная.

По правилам этикета я должна была отступить первой. Сделать безупречный реверанс. Опустить глаза, демонстрируя покорность и благодарность за оказанную честь. Поблагодарить за танец.

Но я стояла, приросшая к паркету, и не могла пошевелиться.

Потому что Анкей Моравиа смотрел на меня так, словно между нами только что произошло нечто большее, чем просто вальс. Нечто, что нельзя было назвать словом, но можно было почувствовать кожей.

— Вы… Вы хорошо танцуете, господин генерал, — тихо произнесла я.

Глупость.

Боги, какая невыносимая, детская глупость. Слова вылетели сами, прежде чем мозг успел остановить меня.

Анкей чуть склонил голову. В уголке его губ, перечеркнутом шрамом, мелькнуло что-то похожее на тень усмешки. Не насмешливой. Скорее… усталой.

— Раньше танцевал лучше, — ответил он. Голос звучал глухо, будто ему непросто дались эти слова. Его пальцы скользнули по моей талии, словно тоже не желая меня отпускать.

Странный момент. И я больше всего на свете не хочу, чтобы он заканчивался. Ведь уже завтра я снова надену униформу, маску и снова стану кадетом. А сегодня… сегодня я — леди.

Что-то внизу живота приятно сжалось.

Сегодня я — женщина.

Я невольно скользнула взглядом ниже, к его ноге. К той самой трости, которую держал слуга, пока мы танцевали.

И тут же пожалела об этом импульсе.

Не потому, что заметила в нем слабость. А потому, что он поймал мой взгляд. Мгновенно. Хищно.

Его пальцы на моей талии на мгновение напряглись, впиваясь в тяжелый шелк платья. Я выгнулась, делая глубокий вдох, словно подчиняясь его силе, способной одним движением сломать мне позвоночник.

— Не стоит смотреть так, Львина.

Я подняла глаза, встречая его серую глубину.

— Как? — прошептала я едва слышно.

— С жалостью, — припечатал он.

Внутри все сжалось. Жалость? К нему? К человеку, который мог голыми руками остановить карету и оторвать голову человеку?

— Я… Я не жалею вас, — выдохнула я. И это была правда.

Я сглотнула, глядя ему в прямо в черные точки зрачков.

— Хорошо.

Одно слово — выдох, словно — милость, слово — приговор.

Но почему-то оно прозвучало так, будто я прошла какую-то невидимую проверку. Сдала экзамен, о существовании которого даже не подозревала.

Я хотела ответить. Сказать что-нибудь резкое, по-кадетски, чтобы вернуть привычную почву под ноги, чтобы снова стать Августом Джейлордом, а не этой хрупкой, дрожащей Львиной в винном платье.

Но в этот момент почувствовала, как зал вокруг нас изменился.

Не шум, не музыка, не взгляды зевак. В зале изменилось что-то другое. В него пришел холод.

Он пришел не от открытых дверей и не от сквозняка, гуляющего под высокими сводами. Он пришел из прошлого. Из темных коридоров поместья Соулкенов. Из запаха миндаля и гнили.

Я почувствовала это раньше, чем увидела источник. Тело узнало приближение опасности первым. Рефлексы, выжженные болью, сработали быстрее сознания. Спина выпрямилась сама собой, становясь жесткой, как на построении.

Пальцы похолодели, теряя чувствительность. Дыхание стало ровным, слишком ровным, механическим — как перед ударом, от которого невозможно уклониться.

Анкей заметил изменение в моем теле. Конечно, заметил. Он читал меня лучше, чем я сама.

Его рука исчезла с моей талии, но не ушла далеко. Просто опустилась чуть ниже, к моему локтю. Не хватая. Не удерживая силой.

Просто обозначая присутствие. Его пальцы сжались: «Я здесь!».

Этого было достаточно, чтобы не отступить. Чтобы не побежать. Чтобы не превратиться обратно из принцессы, танцующей с генералом, в загнанного зверька, который напрягается на каждый скрип дверей.

Толпа перед нами расступалась медленно, почти незаметно. Люди улыбались, шептались за веерами, делали вид, что им срочно нужно поправить перчатки или пригубить шампанское. Но каждый взгляд был прикован к нам. «При живом-то муже… Изменяет… С генералом… Львина Соулкен…», — шептались вокруг, но я шла вперед с гордо поднятой головой. Они не знали, что творилось в роскошном доме Соулкенов. Не знали, какие жуткие тайны скрывала супружеская спальня. Какие крики слышали стены. Они ничего не знали обо мне, о том, что я пережила.

А потом я увидела Фландра.

«Оу! Сейчас такой скандалище будет!», — хихикнула пожилая дама, прячась за веером. — «Муж застал жену с любовником! Давненько у нас такого не было!».

Фландр шел к нам спокойно. Уверенной, плавной походкой человека, которому принадлежит мир. Без гнева. Без ярости. Без той пустой, мертвой злобы в глазах, которую я знала слишком хорошо, которая снилась мне в кошмарах.

Он улыбался, как обычно, мягко, красиво, открыто.

Так улыбаются мужчины, которых матери приводят в пример своим дочерям как идеал мужа. На нем был светлый камзол с серебряной вышивкой, сияющий в свете люстр. Волосы уложены безупречно, ни один локон не выбился из общей картины совершенства.

На виске, у линии роста волос, едва заметная припухлость была припудрена так искусно, что никто, кроме меня, наверное, не понял бы, где именно Анкей ударил его головой о дверцу кареты.

Улыбка Фландра стала чуть теплее. Чуть интимнее.

От этого мне захотелось закричать, завыть, расцарапать лицо, чтобы стереть это выражение ложного благодушия.

— Господин генерал, — произнес он, останавливаясь перед нами и кланяясь Моравиа с идеальной, выверенной почтительностью. — Какая неожиданная встреча.

Голос.

Тот самый.

Мягкий. Бархатистый. Воспитанный. Почти ласковый. Тот голос, который шептал мне «люблю» за секунду до того, как разбить зеркало, в которое я смотрела.

Зал вокруг нас стал тише. Слишком много людей внезапно решили, что именно сейчас им необходимо замереть. Слушали все. Даже оркестр, казалось, затаил дыхание, предвкушая то, что сейчас будет.

Фландр перевел взгляд на меня.

— Львина.

Мое имя в его устах было шелковой лентой, затянутой на горле удавки. Сладкий яд.

Я не ответила. Я выдержала его взгляд. Не знаю, откуда взялись силы. Наверное, все дело в руке генерала, которая держала меня, как тяжелая, реальная, живая опора.

Наверное, из той странной, безумной мысли, что я больше не одна в комнате с чудовищем. Что между мной и монстром теперь стоит другой монстр. Куда более страшный и опасный. Настоящее чудовище. Или «хозяин чудовищ», как его называли за глаза. И он — на моей стороне.

Фландр заметил это. Я увидела, как его взгляд скользнул по руке Моравиа, затем вернулся ко мне. В голубых глазах мужа не дрогнуло ничего, но что-то в самой глубине стало острее.

— Ты прекрасно выглядишь, — произнес он с теми изысканными интонациями, которых требовал этикет. — Это платье тебе удивительно идет, моя дорогая!

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось в холодный, твердый комок.

Он всегда так начинал. С комплимента. Перед болью. Перед наказанием. Перед тем, как объяснить, что я сама виновата, сама спровоцировала, сама не так посмотрела.

— Благодарю, — произнесла я, не сводя с него взгляда напряженных глаз.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Как автоматическая ответная реакция машины, а не человека. «Так точно!», — пронеслось в голове. Именно так я отвечала старшим по званию в Академии.

Фландр едва заметно наклонил голову, изучая меня, как коллекционер изучает редкий экземпляр, который оказался куда интересней, чем кажется на первый взгляд.

— Я рад, что ты нашла в себе силы появиться в обществе. После всего… произошедшего, — с улыбкой заметил Фландр, а его взгляд скользнул по моему шраму.

Будто буря воспоминаний налетела сама по себе. Будто нож сам оказался в его руке. Будто мое лицо рассекла не его воля, а несчастный случай, стихийное бедствие, за которое нельзя винить никого конкретного.

Рука Моравиа чуть сдвинулась. Трость шагнула вперед. Ее кончик едва ли не коснулся начищенных до блеска ботинок Фландра. «Ни шагу ближе!», — произнес кончик трости, ударив по паркету перед нами.

Фландр тоже это заметил. Конечно, заметил, поэтому улыбнулся шире.

— Прошу вас, господин генерал, не беспокойтесь, — мягко произнес он, обращаясь к Анкею, но глядя на меня. — Я пришел не для скандала.

— Какое благоразумие, — ответил Анкей.

Его голос стал таким низким, что у меня по коже побежали мурашки. В этом звуке не было вопроса. Была угроза. Тихая, смертельная угроза, завернутая в ледяное спокойствие. Я чувствовала себя между двумя хищниками, которые делят добычу, рыча и скаля клыки.

Фландр тихо и легко рассмеялся. Звук был чистым, как хрусталь, и таким же холодным.

— Я вижу, вы по-прежнему прямолинейны, генерал. Старая армейская закалка, — произнес Фландр, чуть склонив голову на бок, словно любуясь нами.

— А ты по-прежнему слишком много говоришь, Стеброк, — отрезал Анкей.

Вокруг нас кто-то тихо ахнул. Назвать человека не по титулу было в высшей степени оскорбительно. В высшем свете такие вещи решались дуэлями, а не словами.

Фландр даже не моргнул. Наоборот, на его лице появилось выражение почти печальной покорности. Маска страдающего мужа, предназначенная для взыскательной публики.

— Вы имеете право сердиться на меня, — сказал он, и в его тоне зазвучала такая фальшивая искренность, что меня затошнило.

Мир качнулся. Я медленно посмотрела на него, чувствуя, как желудок скручивается узлом. Что?

— Я много думал, — продолжил Фландр, и голос его стал тише. Доверительнее. Он говорил так, чтобы слышали все, но создавалась иллюзия, будто он говорит только нам троим, в отдельном пузыре реальности. — После нашей последней встречи. После того… инцидента, что произошел между мной и моей супругой.

Моей супругой.

Эти два слова легли на меня тяжелой, ржавой цепью. Напоминание о том, что юридически я — собственность. Что закон на его стороне. Что я — вещь, которая все еще принадлежит ему.

— Я вел себя недостойно, — сказал он громче, обращаясь уже к залу, к этим сотням глаз, жаждущих крови или сплетен.

Зал замер. Я тоже замерла, забыв вдохнуть.

Нет.

Нет-нет-нет.

Он никогда.

Никогда.

Не признавал вину при свидетелях. Для Фландра признание ошибки было равносильно потере лица. А потеря лица для графа Соулкена была хуже смерти.

Что за игру он затеял?