Глава 83

Даже наедине он всегда признавал свою вину так, чтобы виноватой оказывалась я. Я помнила все его «извинения»: «Я сорвался, потому что ты заставила меня ревновать», «Я причинил тебе боль, потому что люблю слишком сильно», «Я не должен был, но ты знаешь, как я боюсь тебя потерять».

Каждое извинение было не дверью к свободе, а ещё одним витком удавки, которая закручивалась вокруг моей шеи. А я… Я поначалу думала бежать. Но я даже представить не могла, что можно делать в чужом мире без крыши над головой, без денег, без знакомых. И это меня пугало больше, чем Фландр. Нищета, голод, неизвестность поначалу казались страшнее его «любви». Но однажды что-то внутри переклинило, сломалось. И я поняла. Мне не страшно будет остаться одной, без крыши над головой, без родных и без друзей. Уже не страшно. И только тогда я рискнула бежать.

В тот момент, когда мой плащ трепал ветер, а я не знала, куда идти, я увидела объявление о наборе в Магическую Академию. Там выяснилось, что маг из меня никакой. А я краем уха поймала разговор таких же неудачников, как и я. Тогда впервые прозвучали слова «Военная Академия», «генерал Моравиа».

И эти слова стали моей судьбой.

А сейчас муж стоял посреди бального зала и выглядел мужчиной, который наконец нашёл в себе мужество раскаяться.

— Львина, — он повернулся ко мне. Голос звучал глухо, с той самой бархатной хрипотцой, от которой у аристократок дрожали веера. — Я прошу у тебя прощения. За всё, чем я тебя обидел…

Звуки оркестра стали тихими-тихими. Мир вокруг сузился до узкого коридора между ним и мной. Хрусталь люстр рассыпался на сотни слепящих бликов. Запах жасмина и мужского пота смешался в густую, удушающую смесь.

Я видела только его красивое, благородное и печальное лицо. И знала — это ложь.

Каждая складка у уголка губ, каждый тщательно отмеренный вздох, каждая тень в голосе, выверенная до полутона.

Ложь.

Но как же безупречно она звучала и выглядела!

Меня осенило. Он извиняется не передо мной. Он извиняется для них. Всё это в ушах взыскательной публики делает его «благородным страдальцем», а меня — «ветренной дамочкой, променявшей такого чудесного мужа на куда более выгодный вариант».

— Мне не нужны твои извинения, — прошептала я. Голос вырвался сухим, обожжённым. — Они ведь адресованы не мне, а тем, кто сейчас внимательно нас слушает. Это не искреннее признание вины. Это игра на публику и…

Фландр сделал вид, что понял это как боль. Как разбитое сердце, которое ещё не готово принять извинения.

— Я понимаю, — произнёс он мягко, ступая вперёд. — Тебе тяжело слышать это здесь. При людях. Но, возможно, именно при людях я и должен сказать то, что давно обязан был сказать.

Он сделал шаг ближе. Совсем небольшой. Можно сказать, не шаг, а «шажочек». Но в зале, где каждое движение регламентировано этикетом, он стал вторжением.

Генерал не двинулся, но воздух рядом с ним изменился. Стал плотнее, темнее, холоднее.

Я почувствовала, как от Анкея исходит тихая, страшная угроза. Физическое давление, от которого волосы на затылке встали дыбом. Будто пространство вокруг него сжалось в тиски.

«Ещё шаг — и ты труп!» — шептала его трость, когда он провел ею по паркету невидимую черту.

И Фландр это понял сразу, пусть даже угроза и не прозвучала вслух.

— Кажется, я всё понял, господин генерал, — произнес Фландр, опустив плечи, словно расписываясь в своем бессилии.

Тишина стала любопытной, шелестящей, тихо покашливающей от нетерпения.

Фраза была вежливой, обёрнутой в почтительность, но я почувствовала, как она ударила. Не по мне.

По Анкею.

Фландр сказал это так, будто увидел слишком многое. Будто поймал нас обоих в одну сеть. Будто простил то, что ещё даже не было названо. Он легализовал сплетню, которую ещё вчера никто не осмелился бы шепнуть. Сделал шаг на опережение. Или, быть может, решился на ответный шаг, ведь первым шагом было мое появление в свете.

Я вспомнила, один хищник учил другого. Учитель и ученик стояли друг напротив друга.

Мое горло, казалось, спеклось, превратившись в узкую трубку, через которую воздух проходил с трудом.

Нет. Нет, пожалуйста. Только не это. Не делай из него виновного. Не втягивай его в мою грязь, как появление Фландра. Потому что это означало, что я перестаю быть одинокой в своём страхе.

Моя рука сама легла на его предплечье.

Ткань мундира была плотной, грубой на ощупь. Под ней — каменная твёрдость мышц, напряжённых настолько, что казались рельефом статуи.

— Он лжёт, — прошептала я. Голос утонул в шуме зала, обсуждающих происшествие, но я знала, что он услышит.

Его лицо было страшным. Спокойным. Слишком спокойным.

Не было гнева. Не было брезгливости. Не было той ярости, что ломала кареты и рвала королевские указы. Было только ледяное осознание человека, который только что увидел полную карту поля боя и понял, что война только начинается.

— Я знаю, — произнёс он тихо. И в этом звуке не было утешения. Была констатация факта. Приговор. — И я не позволю ему сыграть партию до конца.

И я увидела, как рука сжала трость, а по его губам скользнула усмешка.

Фландр медленно повернулся ко мне. В его голубых глазах плескалась гордая боль.

— Львина, если твоё сердце больше не рядом со мной…

Я перестала дышать. Пальцы впились в бархат сумочки так, что ногти ушли в ткань до боли.

— … я не стану удерживать тебя силой.

В зале кто-то охнул. Звук был тихим, но тут же со всех сторон послышалось шуршание. Толпа пришла в движение. Всем уже не терпелось высказаться про благородство графа.

Краем глаза я увидела, как веер графини Вальд замер у губ, не дойдя до лица. Со стороны казалось, словно она приказывала себе молчать. Свечи в люстрах стали гореть ярче, выхватывая каждую деталь: напряжённую линию челюсти Моравиа, побелевшие костяшки Фландра, моё собственное отражение на отполированном паркете — бледное, призрачное, укутанное в винные шёлка.

Фландр продолжал смотреть на меня так нежно, будто отпускал на свободу птицу, которую слишком долго держал в ладонях, пока её крылья не сломались.

— Я готов дать тебе развод.