Глава 84

Слова ударили так сильно, что каблуки едва не соскользнули с полированного дерева.

Кто-то громко ахнул, не в силах сдержать чувств. «Развод!» — это слово шептали множество голосов, а оно тонуло в шелесте вееров и тихих разговоров.

Я столько раз шептала его в голове, как молитву, зная, что оно никогда не сбудется.

Фландр никогда не отпускает своё.

Он ломает, прячет, запирает, украшает, наказывает, целует кровоточащие раны, пока они не зарастают рубцами.

Но не отпускает.

— Что?.. — сорвалось у меня. Голос прозвучал чужим, ломким.

Фландр улыбнулся с такой печальной нежностью, что вокруг кто-то тихо вздохнул. Женщины переглядывались. Мужчины кивали, одобряя «благородный жест».

Они верили ему.

— Я подготовлю документы, — сказал он ровно. — Завтра же их пришлют в Академию. Я не хочу больше причинять тебе боль.

Я услышала, как у Моравиа едва заметно скрипнула кожа перчатки на рукояти трости. Звук был тихим, но в этой звонкой тишине он прозвучал как щелчок затвора.

Фландр опустил глаза. Прекрасно сыгранное смирение. Плечи чуть опустились, голова склонилась. Поза человека, принимающего несправедливость судьбы с достоинством.

— Конечно, — добавил он, обращаясь уже к генералу, — некрасиво с моей стороны было бы устраивать сцену. Тем более здесь. Тем более вам, господин генерал.

Анкей молчал.

И от этого молчания у меня стыла кровь. Оно было тяжелее любого приказа. Оно означало, что Моравиа уже просчитал все ходы наперёд. И ни один из них не сулил ничего хорошего.

— Я понимаю, — продолжил Фландр, не поднимая взгляда. — Вы выше меня по званию. По положению. Вы человек, которому Империя доверяет армию. Мне было бы глупо соперничать с вами.

Вот оно.

Я почувствовала, как ловушка захлопнулась.

Фландр стоял перед всем залом и добровольно уступал жену более сильному мужчине. Не обвиняя. Не крича. Не угрожая. Он использовал военную иерархию как таран. Если Моравиа вмешается — он подтвердит статус «похитителя». Если промолчит — примет трофей, который ещё вчера принадлежал другому. Фландр делал себя жертвой обстоятельств, а генерала — человеком, который воспользовался слабостью подчинённой.

— Я согласна. После того, как ты изуродовал мне лицо, развод был бы лучшим решением. Буду ждать бумаги! — произнесла я, повернувшись ко всем, чтобы они видели мой шрам.

Фландр снова стал благородным. Маска легла безупречно, скрывая хищный блеск.

— Позволь мне попрощаться достойно, — тихо сказал он. — Давай не будем устраивать скандал. Я же, например, не устраиваю. Хотя… должен был бы, наверное. Не каждый день видишь свою пропавшую жену в объятиях твоего бывшего командира.

Он протянул руку. Я поняла слишком поздно.

Его пальцы коснулись моей кисти, заставив меня вздрогнуть.

Совсем чуть-чуть. Микросокращение мышц, которое невозможно скрыть, если тело помнит каждый удар, каждый захват, каждую ночь, когда прикосновение означало начало пытки.

Но Анкей увидел.

Фландр тоже. Конечно, увидел.

Он наклонился и поцеловал мою руку.

Губы коснулись кожи легко, почти невесомо. Пахли мятой и дорогим табаком.

А я едва не задохнулась.

Потому что вспомнила другую комнату. Другие поцелуи. Как он целовал мои пальцы после того, как сжимал их до синяков, выворачивая суставы. Как шептал: «Видишь? Я ведь могу быть нежным». Как обещал, что это был последний раз. Как на следующий день снова закрывал двери на ключ.

Я заставила себя отдернуть руку.

— После того, что ты сделал, ты не имеешь права больше прикасаться ко мне! — произнесла я, чувствуя, как внутри рождается право. Право сказать вслух то, о чем принято молчать.

Перед сотнями глаз.

Фландр выпрямился. Отступил на полшага. Его взгляд скользнул по моему лицу, и он выделил слово, вкладывая в него весь вес проклятия:

— Будь счастлива, моя дорогая.

Моя.

Он выделил это слово едва заметно. Так, чтобы услышала только я. Так, чтобы звук утонул в шуме зала, но врезался в память.

Я посмотрела ему в глаза. И впервые не опустила взгляд. Не отвела. Не сжалась. Встала во весь рост, чувствуя, как винный шёлк обнимает плечи, как шрам на щеке горит под слоем пудры, как внутри поднимается не страх, а упрямая, каменная злость.

— Я буду. Обязательно. Как только ты и твой нож исчезнете из моей жизни, — произнесла я отчетливо, проводя рукой по своей шее.

Улыбка Фландра дрогнула.

На миг. На один единственный миг. Глаза сузились. Челюсть напряглась. Маска треснула, обнажив пустоту, которая ждала там, внутри.

Но я увидела.

И Моравиа тоже. Фландр склонил голову. Короткий, безупречный поклон.

— Дорогая. Это же был несчастный случай. Я же уже просил прощения. Жаль, что ты решила все по-своему. Впрочем, прощай.

Он отступил на шаг. Потом ещё на один. Развернулся.

Толпа расступилась перед ним, как перед человеком, совершившим благородный поступок. Кто-то смотрел на него с восхищением. Кто-то — на меня с жалостью. Кто-то — на генерала с любопытством, которое уже завтра превратится в сплетни, а послезавтра — в новость дня.

Я стояла неподвижно. Пока Фландр не исчез в толпе, поглощённый шуршанием платьев и звонким смехом аристократов.

Только тогда поняла, что не дышу.

Воздух вошел в легкие резко. Больно. Как лезвие, скользящее по воспалённому горлу.

Я пошатнулась. Пол под каблуками качнулся, хотя паркет был неподвижен. Это тело помнило удар. Тело ждало продолжения. Тело не верило в то, что эта пытка наконец-то закончилась.

Анкей оказался рядом. Просто встал так, чтобы я могла опереться, если захочу. Его рука оказалась слишком близко.

Потому что тело среагировало раньше разума, гордости и страха.

Пальцы сами потянулись к нему, будто искали опору, которой никогда прежде не существовало.

Я замерла в ужасе от самой себя.

Боги…

Я ведь больше не шарахнулась. Не отступила. Не сжалась.

После всего, что сделал Фландр, после каждой ночи, когда прикосновение означало боль, после того, как мое тело разучилось верить мужчинам, я сама хотела коснуться Анкея Моравиа.

Осознание ударило так резко, что у меня перехватило дыхание.

И, кажется, генерал это почувствовал. Потому что его рука едва заметно дрогнула навстречу моей — а потом замерла.

Я сама захотела к ней прикоснуться. Он словно ждал этого. Чудовище, которое смотрело на меня серыми глазами, ждало, когда я сама вложу ладонь в его руку.

И именно это окончательно разрушило остатки моей защиты.